«Четыре года в столицах мятежников»

Многие читали с замиранием сердца о смелых делах адмирала Рафаэля Семмса; и некоторые прослеживали его пылающий след до, возможно, донкихотского поединка, который положил конец его дикому морскому владычеству, никогда не вспоминая того бесстрастного попутчика. А ведь именно он, сидя на перилах «Южной республики», читал толпе в тот вечер.

— Какие новости из Вашингтона? — «Что-нибудь еще из Виргинии?» — «Что насчет конвента в Теннесси?» — «Брэгг начал действовать?» — и тысяча столь же нетерпеливых вопросов посыпались от нетерпеливой толпы.

— Новости действительно есть! — ответил капитан Семмс. — Слушайте, друзья мои, ибо война началась всерьез.

И здесь, на тихой южной реке, мы впервые услышали, как Балтимор восстал, чтобы изгнать войска; как там творились дикие дела, несмотря на полицию, и как горячая кровь его граждан окрасила улицы города. Рассказ заканчивался тем, что город все еще находился в страшном смятении, люди вооружались, а роты собирались в своих арсеналах; и даже без намека на число пострадавших в бою.

Больше никакой скуки на борту. Все были охвачены таким возбуждением, словно мы снова участвовали в гонке; и сквозь гул и гневные восклицания групп, собравшихся со всех сторон, мы могли уловить самые разнообразные прогнозы результатов и предположения о реальной политике президента Линкольна.

— Мэриленд должна действовать немедленно. Ей-богу, сэр, немедленно, если она хочет присоединиться к нам, сэр, — говорил полковник, обращаясь к своей группе. — Если нет, ей-богу, ее свяжут по рукам и ногам за неделю! Facilis descensus, вы же знаете!

— Ерунда, Балтимор славится своими бунтами, — сказал один алабамец. — Это лишь немногим больше обычного. Через неделю он все забудет.

— Это больше, чем бунт, — тихо ответил виргинец. — Из этого должна пролиться кровь; ибо люди теперь либо пойдут одним путем, либо создадут две сильные и ожесточенные партии. Что до меня, я верю, что Мэриленд будет с нами, прежде чем пароход снимется с мели.

Поздно ночью мы снялись с мели и промчались мимо Сельмы под визг каллиопы, игравшей «Дикси» и «Ван Дорна»; ибо профессор снова пришел в себя и пребывал в яростном и красно-патриотическом настроении из-за новостей. Однако больше газет мы достать не могли, поэтому напряжение и домыслы продолжались до самого Мобиля.

Там мы услышали о подавлении беспорядков; о действиях граждан; об обещаниях мистера Линкольна балтиморскому комитету, что больше ни один отряд не пройдет через город; о его заявлении, что те, кто уже прошел, предназначались лишь для защиты столицы.

— Довольно честные обещания, полковник, — сказал Стайлс, когда мы получили эту последнюю новость.

— Честные обещания! — ответил полковник с серьезным акцентом. — Ей-богу, сэр! — мы потеряли штат!

ГЛАВА VII.

МОБИЛЬ, ГОРОД ЗАЛИВА.

Мобиль был в состоянии полного брожения, когда мы прибыли. Новости из Мэриленда произвели глубокое впечатление и развеяли обманчивые надежды — лелеемые там, как и в Монтгомери, — подобно туману под лучами солнца.

Все теперь соглашались, что война неизбежна. Многие думали, что она уже на пороге. Группы, встревоженные и решительные, заполняли отели, клубы и почтовое отделение; и общее мнение сводилось к тому, что Мэриленд высказалась не часом раньше, чем следовало; а высказавшись, прямой обязанностью Юга было не дать упасть ни единому волосу с ее головы за слова, сказанные в его защиту.

Те, кто горячее всех клеймил действия Виргинии как медлительные, теперь ждали от нее самой твердой и эффективной помощи, когда кризис встал перед ними; в то же время все чувствовали, что она ответит на вызовы часа, не задумываясь о последствиях. Оптимисты рассчитывали на Мэриленд, связанную общностью интересов, узами симпатии — как уже на один из штатов Конфедерации. Она больше не была нейтральной, говорили они. Она вложила копье в упор и бросилась в атаку в объявленной ссоре, что атакованные войска направлялись, чтобы угнетать ее следующую сестру. И ничего другого не оставалось, кроме как блеснуть яркому клинку Виргинии, и штаты должны были сцепиться щитами и встать между ней и гигантом, которого она разбудила.

Город Залива не бездействовал. Эхо первого выстрела в Чарльстоне разбудило его жителей; и с удивительным единодушием они взялись за оружие. Юридические книги были отброшены, купцы заперли свои гроссбухи, даже студенты-теологи забыли, что они люди мира, — и все записались в «элитные» роты. Неудивительно, когда лучшая кровь штата текла в жилах самого скромного рядового; когда люди науки, культуры и богатства отказывались от любых должностей, кроме «поста чести», с мушкетом на плече; когда самые нежные пальцы их прекраснейших дам работали над флагами, которые развевались над ними, а самые мягкие голоса призывали их к долгу; неудивительно тогда, что высоко в списке славы теперь вписаны имена Мобильских кадетов — Гвардии Города Залива — Стрелков — и многих других, чтобы сделать список таким же длинным, как у Лепорелло. Ни один из десяти лучших юношей Мобиля не остался дома; механики, грузчики и люди всех классов стекались, чтобы последовать их примеру, так что один только город дал два полных полка и помог укомплектовать другие. Новости из Виргинии и Мэриленда лишь придали новый импульс этим приготовлениям; и до моего возвращения в Монтгомери эти полки уже прошли через город на пути к новому полю битвы на границе Потомака.

В ночь нашего прибытия в Город Залива, этот предохранительный клапан для всякого возбуждения, густая толпа собралась перед «Бэттл Хаус», и полковник Джон Форсайт обратился к ним с балкона. Он только что вернулся из Вашингтона с южными комиссарами и, по его словам, дал правдивое повествование о ходе и результатах их миссии. По прошествии этого времени нет нужды подробно излагать даже суть его речи; но она произвела заметное впечатление на толпу, о чем красноречиво говорило бурлящее море обращенных вверх лиц. Джон Форсайт, уже признанный одним из самых способных южных лидеров, был настоящим Гарри Хотспуром. Его взгляды не терпели промедления или компромиссов; и, пока он говорил в духе огненного красноречия, крики и вопли вызывающего одобрения поднимались полным хором тысячи голосов. Однажды он назвал имя известного алабамца, которого, по-видимому, считал сыгравшим двойную игру в этих переговорах; и взволнованная аудитория встретила его имя шипением и проклятиями. Что они поступили со своим согражданином несправедливо, доказали самые тяжелые советы войны; ибо вскоре после этого он приехал на Юг и трудился со всей присущей ему великой силой на протяжении всей долгой борьбы.

Стейпл устал от политики и ненавидел толпу; поэтому он вскоре отправился в клуб — учреждение, созданное с восхитительным вниманием к самому комфортному обустройству и самому искусному шеф-повару на Юге. Там можно было встретить самое сердечное гостеприимство, самое изысканное развлечение и самые лучшие вина в районе Залива. Повар был художником, как показал наш первый ужин; и при желании можно было найти игру, ибо молодой Мобиль не медлил, а деньги в те дни водились.

В целом, тон общества Мобиля был более космополитичным, чем в любом другом городе Юга, за исключением, пожалуй, Нового Орлеана. Возможно, его коммерческие связи, широко простирающиеся за рубеж, произвели такой эффект; или близость и постоянное общение с городом-побратимом способствовали более свободному образу мыслей и действий. Расположенный в вершине своей прекрасной бухты, с широким простором синей воды перед собой, чисто выстроенный, с немощеными улицами, Мобиль производил впечатление свежего, прохладного города. Дома были прекрасны, а их убранство — в хорошем, а иногда и роскошном вкусе. Общество было очень любящей удовольствия организацией, наслаждавшейся дарами положения, климата и фортуны в полной мере. Говорят, оно иногда забывало спартанский кодекс; но чужак никогда не замечал этого, ибо оно всегда тщательно помнило о хорошем вкусе.

Между поездками, обедами и другими способами убить время одна неделя пролетела с большой скоростью; и мы едва могли осознать это, когда полковник за завтраком посмотрел в свою газету и сказал:

— Последний день, парни! Ей-богу, кухня здесь немного отличается от Монтгомери, но мы должны сесть на «Кубу» этим вечером.

Так что прощания были сказаны, и в сумерках мы поднялись на борт уютного, аккуратного маленького парохода линии Нового Орлеана. Это было более изящное судно, чем наш плавучий карточный домик речного плавания, построенное для небольшой работы в открытом море в случае необходимости или из-за риска северного ветра.

Мы весело помчались вниз по заливу к форту Морган, мрачному часовому, сидевшему темно и одиноко у входа в гавань и показывавшему ряд зубов, которые могли служить предупреждением. Форт был теперь приведен в полную исправность и готовность полковником Харди из регулярной армии Конфедеративных Штатов.

Я следовал за Стайлсом с верхней палубы, когда мы услышали громкие голоса с конца судна и узнали один из них, восклицающий:

— Прокляну тебя! Я отрежу тебе ухо!

Вокруг открытого бара мы обнаружили взволнованную толпу, в центре которой находились наш мирской гардемарин из воспоминаний о речном пароходе и «Цыпленок», его коллега; оба говорили очень громко, а последний демонстрировал нож боуи длиной в половину себя. После долгих разговоров и еще больших усилий мы пробились к парням; и с помощью дружелюбного кочегара благополучно доставили их обоих в мою каюту.

Оказавшись там, человек мира — который, в отличие от нуждающегося точильщика ножей, имел историю — рассказал ее. После посадки на пароход «Цыпленок» принимал мяту с сахаром и чем-то еще; и принял ее на один раз больше, чем следовало. Видя это, мирской человек попытался проводить его в каюту; но когда мы проходили мимо форта, веселый пассажир, который тоже принял мяту, помахал шляпой в сторону укрепления и закричал:

— Ура Маггинсу!

«Цыпленок» остановился, балансируя на пятках, и с большим достоинством объявил —

— Сэр, я и есть Маггинс!

— Не узнал тебя, Маггинс, — ответил крикун, который, к счастью, не пил боевого виски. — Прошу прощения, Маггинс! Ура Пикоку! Я-а-а!

— Послушай, дружище, я Пикок! — повторил «Цыпленок».

— Черт возьми! Ты не можешь быть двумя людьми!

— Сэр! — ответил «Цыпленок» с еще большим достоинством, — я не — ик — желаю спорить с вами. Я Пикок!

Человек рассмеялся. — Пикок, которого я имею в виду, — северянин...

— Я северянин, — взревел теперь уже разъяренный «Цыпленок». — Прокляну тебя, сэр! Что тебе до моих принципов? Я отрежу тебе ухо! — И именно это мирное предложение привлекло наше внимание вовремя, чтобы предотвратить неприятности с уродливым ножом, который он выхватил из-за спины.

«Цыпленок» оставался пассивным во время рассказа более трезвого мирского приятеля. Различных бормотаний проклятий было достаточно, пока он не закончил, после чего он выдал ясное объяснение:

— Действительно не — ик — чертов обманщик — поставил все красное — каждый цент — ик —!

Это мирской приятель перевел, и тайна была раскрыта. Когда мы потеряли из виду парней на «Южной республике», они заказали вино. За обедом они выпили еще; и — разгоряченные этим, сидя над сигарами на галерее, — они не «заткнули уши», а, наоборот, «прислушались к голосу заклинателя». Когда подсадная утка снова появилась в дверях, позвякивая полдолларами, они последовали за ним в логово тигра.

«Фаро» сыграло против них; «чет-нечет» было еще хуже; «рулетка» — хуже всего; и к ночи они были трезвыми и полностью разоренными, неприятная, но не редкая фаза жизни на пароходе.

— Не было ни гроша, чтобы выложить, — заметил «Цыпленок», опустив голову на руки.

— Да, мы задолжали за вино, — продолжил гардемарин, чья мирская мудрость уменьшалась по мере протрезвления, — и наш сундук был в залоге у негра, которому мы задолжали четвертак за присмотр. Так что, как только судно причалило, я побежал вперед и спрыгнул, пока он ждал, чтобы присматривать за вещами, пока я не вернусь.

— Значит, он тоже был в залоге, ей-богу!

— Так и есть, старина! — икнул «Цыпленок».

— И когда я достал деньги и мы пошли в город, мы снова встретили этого проклятого обманщика, и мы были достаточно глупы, чтобы пойти снова...

— Виллис молли — черт возьми — ик — глаза!

— ...И мы снова разорились — и этот парень, который кричал «Маггинс», был похож на обманщика, но это был не он. Это вся правда, мистер Стайлс.

— Поставил — ик — пять долларов на валета? — заметил «Цыпленок». — Слушай, Стайлс — старина, чертов толстяк — полковник! — и он сполз с дивана на пол и мирно уснул.

— Мой юный друг, — серьезно заметил Стайлс гардемарину, пока мы укладывали бесчувственного «Цыпленка» на койку, — если ты хочешь играть в азартные игры, ты будешь это делать — поэтому я не советую. Но эти земноводные звери опасны; так что в будущем играй с джентльменами и оставь их в покое.

— И, мой мальчик, — сказал полковник, излагая свой моральный урок, — азартные игры — это достаточно плохо, ей-богу! Но любой человек пропащий — да, сэр, пропащий! — кто будет пить мяту — после обеда!

С этими великими моральными аксиомами мы удалились и спали, пока наш пароход не достиг «Королевы Юга».

ГЛАВА VIII.

НОВЫЙ ОРЛЕАН, ГОРОД-ПОЛУМЕСЯЦ.

На первый взгляд, Новый Орлеан тех дней был чем угодно, но не живописным городом. Построенный на болотистых равнинах, ниже уровня реки и защищенный от затопления дамбой, его старинные и выветренные дома, казалось, съеживались и жались друг к другу, словно в страхе.

Но долгое время «Город-полумесяц» занимал первое место по коммерческой значимости — и стремление к прямой торговле было реализовано его предприимчивыми купцами более полно, чем всеми остальными на Юге. Подавляющее большинство богатого населения было либо креольским, либо французским; и их связи с европейскими торговыми домами могут в некоторой степени объяснить этот факт.

По многим причинам тогда считалось, что Новый Орлеан никогда не сможет стать великим портом. Прежде всего, конфигурация дельты в устье реки не позволяла судам с осадкой более пятнадцати футов — при самых благоприятных приливах — пересекать любой из трех баров; и самые практичные и научные инженеры, как гражданские, так и военные, долго и тщетно пытались исправить этот дефект на срок более нескольких недель. Многочисленные причины приписывались быстрому восстановлению этих баров: химическое воздействие соли на растительные вещества в речной воде; быстрое отложение аллювия при замедлении течения; и эффект взбалтывания, создаваемый встречей фарватера с волнами Залива. Однако их не удавалось успешно удалить, и они были большим препятствием для торговли города, что делает его расположение в устье великой водной артерии всего Запада более выгодным, чем любая другая точка на Юге.

Речная торговля хлопком, сахаром и сиропом была в то время огромной; и агенты плантаторов — фактор — это общий термин — делали большие состояния на покупке и продаже при чисто номинальном проценте. Южный плантатор довоенных дней был человеком достатка и роскоши, не заботившимся о делах и чрезмерно свободным с деньгами; и отношения между ним и его агентом были совершенно уникальными.

У него был один и тот же фактор годами, он брал деньги, когда хотел, в любом количестве, вел открытые счета. Когда приходил урожай, он отправлялся фактору, деньги удерживались — под векселя — или инвестировались. Но было отнюдь не редкостью, когда наступал день расплаты, что авансовые векселя оставляли плантатора должным фактору весь урожай. В таком случае это стоило ему поездки в Европу или только лета в Саратоге; и он оставался на своей плантации и не плакал над пролитым молоком, как бы громко его дамы ни стенали по поводу отсутствия «сливок» из виргинских источников.

На следующее утро после прибытия мы наконец увидели «дом»; который, будучи далеко не внушительным зданием, был грязной маленькой конторой прямо у дамбы, с еще более грязной вывеской «Лонг, Стейпл и Миддлинг» над дверью. У входа грелись на солнце несколько статных негров, удобно спавших в белом мареве или демонстрировавших блестящие зубы в широких ухмылках — каждый держал свой блестящий хлопковый крюк на виду, как знак отличия. Внутри царила полная суматоха бизнеса, и Стейпл-старший изучал огромный гроссбух через пару тяжелых золотых очков — выстреливая приказами, как петардами, в полдюжины внимательных клерков. Лонг, старший партнер, был в Виргинии, а Миддлинг, младший, был едва ли не опытным прорабом заведения.

«Рад встрече, сэр! — 93-й полк с Ред-Ривер, мистер Эддс. — Часто о вас слышал. — Времена нынче крайне хлопотные, сэр, компаньон в отъезде. — 13 094 тюка для фирмы «Даймонд Би» по 16 1/3, Адамс. — Мы обедаем в семь, помните, Стайлз. — Не торопитесь, сэр! — 1642 А.Б., страница 684, Картер. — Доброго дня. — Увидимся в семь».

И лишь за бокалом превосходного кларета, в назначенный час, мы обнаружили, что мистер Стейпл — человек тонкого ума и обширной культуры, горячий сторонник мятежа, в который он готов был вложить свой последний доллар, и один из самых успешных людей на дамбе. Лонг, его старший партнер, был человеком с Запада с жесткой, острой деловой хваткой; он прибыл в Новый Орлеан пятьдесят лет назад босоногим матросом на огайской шхуне. Благодаря проницательности, упорному труду и некоторой доле удачи он сделал фирму «Лонг» самым известным и богатым домом на Юго-Западе, пока крах 1837 года не поставил ее на грань окончательного разорения. Тогда мистер Стейпл выступил вперед со своим огромным кредитом и значительным количеством свободных средств, спас дом и вошел в дело; в то время как Миддлинг, бывший клерк на побегушках, за верность в трудные времена был повышен до младшего партнера.

Как и все крупные хлопковые магнаты Юга, мистер Стейпл твердо верил, что хлопок — это король и что первый же пароход, вошедший в южный порт, привезет французского и британского посланников.

«Нам сейчас невыгодно это делать, — уверенно сказал он, — но мы с партнером посоветовали всем нашим плантаторам придержать хлопок, вместо того чтобы отправлять его, дабы рынок не оказался перенасыщен, когда придут иностранные суда. И все же, сэр, он поступает сейчас быстрее, чем когда-либо. В нынешнем дезорганизованном состоянии дел каждый предпочитает иметь живые деньги за хлопок, который через три месяца должен стоить от двадцати до тридцати центов!»

«Трудно поверить, не так ли, сэр? И все же наши плантаторы, глядя на вещи со своей узкой колокольни, полагают, что английский и французский кабинеты отложат признание нашего правительства. Что касается нашего «дома», сэр, то он вложит все, чем владеет, в веру, что они не могут оказаться столь слепы!»

Как и большинство состоятельных людей в Новом Орлеане, мистер Стейпл имел очаровательно расположенную виллу в миле от озера и каждый вечер, после окончания дел, уезжал туда ночевать.

«Не то чтобы я боялся лихорадки, — пояснил он. — То, что приезжие считают верной смертью, для нас едва ли страшнее лихорадки в низинах Северной Каролины. «Желтый Джек» — действительно ужасный бич для низших классов и тех, кто не акклиматизировался. Огромные наносы растительного мусора после наводнений оставляют всю округу на многие мили покрытой четырех- или пятидюймовым слоем кремового ила. С наступлением жаркой погоды он начинает быстро разлагаться, и воздействие росы, когда она начинает выпадать на него, вызывает испарения в виде густых и ядовитых туманов. Конечно, они так же вредны в сельской местности — за исключением очень возвышенных мест, — как и в городе; но они опасны только в густонаселенных районах или для ослабленных организмов, которые не смогли бы противостоять и любой другой болезни».

«Вы меня прямо-таки поразили, — ответил я. — Ибо я всегда считал желтую лихорадку и холеру братьями-разрушителями. Должно быть, так оно и есть, судя по таким сезонам, которые у вас случаются каждые несколько лет».

«Так думают все приезжие. Но для местного жителя, который по выбору или по делам провел в городе одно лето, «Джек» теряет свою пугающую силу. Симптомы безошибочны. Легкая тошнота и боль в спине, головная боль и легкий озноб. Рабочий чувствует это. Возможно, у него нет времени или денег на врача. Он отмахивается — само пройдет — и идет работать. Задержка и солнце закрепляют болезнь; и его приносят домой вечером — или он добирается до ближайшей больницы — чтобы умереть от черной рвоты через тридцать шесть часов. Отсюда и высокая смертность».

«Теперь, если я чувствую эти боли, я сразу узнаю лихорадку, иду прямо домой, парю ноги и спину в горячей воде, принимаю сильное слабительное, прикладываю горчичник на желудок и укрываюсь одеялами. Через час я весь в поту, который, может быть, даже просачивается через матрас. Я накрываюсь еще одним одеялом, выпиваю горячее питье с опиатом и засыпаю. Это не самое приятное занятие при температуре девяносто градусов в тени; но когда я просыпаюсь утром, я спасен от приступа лихорадки».

Этот режим мне повторяли постоянно. В кварталах, населенных беднейшими слоями населения, зависящими от поденной работы ради куска хлеба, лихорадка бродит, тощая и зловонная, отмечая своих жертв, и редко безрезультатно. Весь день напролет, а в плохие сезоны и далеко за полночь, по узким улицам раздавался низкий, глухой грохот телеги с трупами; и у дверей каждого убогого дома стоял простой сосновый ящик, в котором покоилось то, что осталось от кого-то из его любимых обитателей. И все же сквозь этот карнавал смерти уверенно и бесстрашно ходят люди высшего класса; не опасаясь заразы и чувствуя себя в безопасности под защитой своих мер предосторожности.

Сон в зараженной атмосфере в нездоровых кварталах считался более опасным; но любой деловой человек считал себя в безопасности, если вдыхал отравленный воздух только днем. Местные врачи при нынешнем лечении чувствуют, что болезнь вполне поддается контролю, когда приходится бороться только с лихорадкой. Любое предшествующее излишество в еде, питье или возбуждение склонны усугублять ее; но в обычных случаях, когда надлежащие средства принимаются вовремя, девять из десяти пациентов выздоравливают.

В противном случае это соотношение прямо противоположно; и для рабочих классов — особенно приезжих — заболеть лихорадкой в плохие годы означает умереть. Величайшие усилия науки, самые мощные лекарства — даже прекрасная и самоотверженная преданность «Говардской ассоциации» и подобных ей организаций — не помогали в схватке с мрачным разрушителем, когда он уже крепко вцеплялся в свою жертву. А в переполненных кварталах, где воздух был ядовит и без малярии, его хватка была слишком верна, чтобы смертный мог ему противостоять.

Новый Орлеан в то время был разделен на два отдельных города в рамках одной корпорации — французский и американский. В первом французский язык использовался повсеместно для общения и деловых целей, и даже в судах. Театры были французскими, в кафе не слышали английской речи, и, как говорит Гуд, «даже дети говорят на нем». Многие люди вырастали в этом квартале — или вырастали в прошлые годы, — которые до самой старости никогда не переходили в американский город и не произносили ни слова по-английски. В обществе старого города можно было найти миниатюру — точную фотографию — Парижа. Оно было ревностно замкнутым, и даже самые избалованные франты из американского квартала считали за честь попасть туда. Чужак должен был прийти с рекомендательными письмами самого настоятельного характера, прежде чем мог переступить его порог. Здесь царили весь этикет и формы ancien régime — мебель, одежда, кухня, танцы были сплошь французскими.

В американском городе сходство с Мобилом было весьма заметным в манерах и стиле людей. Молодые люди из французского квартала в последние годы чаще искали этого общества, находя в нем свободу от ограничений, к которой у них появился вкус благодаря общению с другими американцами по делам. Характер этого общества был веселым и непринужденным — и оно не было так тщательно огорожено, как общество старого города. Чужаков принимали в него радушно — если не очень разборчиво; и барьеры сдержанности, которые некогда защищали его, быстро рушились под натиском прогресса и керосина.

Великие отели — «Сент-Чарльз», «Сент-Луис» и другие — были постоянно заполнены семьями плантаторов со всех концов реки и ее притоков, а также путешественниками с атлантического побережья. Многие из них были людьми образованными и утонченными; но многие, увы! — были «необработанными алмазами» с западной свободой выражения и грубостью очертаний, что является национальным, но не приятным. В сезон эти люди переполняли отели, где у них постоянно проходили танцевальные вечера, а иногда — великолепные балы и даже маскарады. Многие из них были «объектами интереса» для городских молодых людей из-за папиного бизнеса или приличного банковского счета мадемуазель. Поэтому отели — хотя дамы города их совсем не посещали — с каждым годом все больше и больше заполнялись молодыми людьми; и, следовательно, с каждым годом посторонние постепенно, но все более уверенно закреплялись рядом с местным обществом и даже начинали пробивать себе путь в него.

Надо признаться, что некоторые девицы с Ред-Ривер носили бриллианты к завтраку; а юные леди из Огайо могли приехать к озеру в экипаже, запряженном цугом! И тогда их смех и шутки на вечеринке могли довести даму из Французского квартала до апоплексического удара!

Que voulez vous? Свинина — это сила! А хлопок был королем!

Существовало много разногласий по поводу морали «Города полумесяца». Что касается меня, я не думаю, что мужчины были более распущенными, чем где-либо еще, хотя они были бесконечно более преданы наслаждениям и веселью во всех формах. Бытовало французское представление о том, что азартные игры — это не вред; и им предавались в степени, безусловно, пагубной для многих и разорительной для некоторых. Из-за климата и широкого распространения легких вин пьянства было меньше, чем в большинстве южных городов; и если другие пороки и процветали в какой-либо значительной степени, то они либо изящно скрывались, либо были настолько санкционированы обычаем, что не вызывали никаких замечаний, кроме как со стороны чопорных чужаков.

О, восхитительные воспоминания о городе старины! Очаровательное радушие, которое не встретишь в более холодных широтах, уютные завтраки, предварявшие дни настоящего наслаждения — полуночные пиры на bal masqué! А затем карнавал! — те дикие недели, когда Лорд Беспорядка правит своим пестрым скипетром, ведя от одного безрассудного веселья к другому, пока Mardi Gras не завершается головокружительным вихрем безумного веселья, на который в полночь Великий пост набрасывает мрачную вуаль!

Печальные перемены принесла война с тех пор!

Веселая «Крю де Комус» на время была заменена победоносными войсками Союза; салоны, где собирались только лучшие и ярчайшие, были осквернены солдатами-победителями; а их предводитель вел вульгарную войну против благородного женского достоинства, на которое его собачья душа не могла смотреть без тщетных попыток унизить.

О местных дамах могу сказать лишь то, что услышать о «легкомысленной» — в обычном понимании этого термина — было, право, редкостью.

Молодые замужние женщины монополизировали больше общества и его кавалеров, чем это было бы очень приятно нью-йоркским красавицам; но если они и заимствовали этот обычай у своих французских соседок, я не слышал, чтобы они переняли и итальянскую вольность.

Публичные и открытые непристойности сразу же встречали неодобрение, и люди всех рангов и классов, казалось, сделали своим главным делом хороший вкус. Это еще одна французская прививка на естественно восприимчивый ствол, последствия которой можно увидеть от ленты в волосах бонны до убранства собора.

Женщины Нового Орлеана, как правило, одеваются со вкусом — с более совершенным соответствием формы и цвета фигуре и цвету лица, — чем кто-либо в Америке. На вечернем выходе в оперу, в церкви или на балу туалеты представляют собой совершенный образец изысканной уместности — их восхитительного сочетания простоты и элегантности. И это не ограничивается высшими и более богатыми классами. Женщины низшего положения — замечательные подражательницы; и в воскресные дни, когда они толпами приходят слушать оркестры с мужьями и детьми, все в своих лучших нарядах, реже всего можно увидеть плохо отделанный чепец или неудачно подобранный костюм. Мужчины в те дни одевались исключительно на французский манер; и, следовательно, были хуже всех одетыми в мире.

Самыми независимыми и вызывающе счастливыми людьми, которых замечаешь в Новом Орлеане, были негры. У них здесь гладкая, блестящая чернота, неведомая в более высоких широтах; и из ее глубины с необычайным блеском сверкают большие белые глазные яблоки и крупные ровные зубы. Воскресенье — это их день в особенности, и теплыми вечерами они нежатся, прогуливаясь по улицам в самых ярких оранжевых и алых банданах. Но их время быстро уходит; и вместо простых, счастливых созданий, какими они были несколько лет назад, мы находим недовольного и опустившегося бездельника — убогого и грязного.

Сегодняшняя болтовня о том, что расовая проблема, если ее оставить в покое, решится сама собой, может иметь некоторые доказательства в далеком будущем; но те немногие, кто сегодня достаточно невежествен, чтобы верить, что «негритянский вопрос» уже решен, могут обнаружить, что они еще только на пороге «неизбежного конфликта» между природой и необходимостью.

К естественной впечатлительности южанина луизианец добавляет энтузиазм француза. На первый призыв губернатора к оружию последовал самый быстрый отклик; и здесь, как и в Алабаме, самые первые молодые люди штата оставили конторы, торговые дома и колледжи, чтобы взять в руки мушкет. Два полка регулярных войск на службе штата были сформированы для укомплектования фортов «Джексон» и «Сент-Филип», охранявших проходы ниже города. Они состояли из грузчиков и рабочих вообще, а офицерами в них были назначены те молодые люди, которых губернатор и совет сочли наиболее подходящими. Дамба была прочесана, и из самых отъявленных головорезов и хулиганов, которые ее наводняли, был сформирован батальон «Тигров» для майора Боба Уита, известного флибустьера.

Бедный Уит! Его странствующий дух успокоился, и его веселый голос теперь безмолвен; он крепко спит под шелестящими деревьями Голливуда — этого густонаселенного «города молчаливых» в Ричмонде. Именно о его корпусе рассказывали такие дикие и нелепые истории о мастерстве владения ножом боуи в битве при Булл-Ране. Они вместе с «Кресентскими стрелками», «Chasseurs-à-pied» и зуавами находились теперь в Пенсаколе.

«Стрелки» были элитным корпусом, состоявшим из лучших молодых людей Нового Орлеана; и весь корпус «шассеров» был сделан из того же материала. Они сослужили добрую службу в течение четырех лет, и к последнему году от того, что давно перестало быть отдельной организацией, осталось очень мало. Но из всей доблестной крови, пролитой по призыву штата, ничто не было так широко известно, как «Вашингтонская артиллерия». Лучшие люди Луизианы долгое время поддерживали и возглавляли этот батальон как праздничное украшение; и когда их веселые собрания так внезапно сменились суровыми тревогами, к их чести надо сказать, никто не отстал.

В самых ярких вспышках боя, на самых изнурительных маршах через глубочайшие снега или в уютном лагере под летними соснами гюйс «В.А.» был желанным зрелищем для солдата Юга — всегда предвещающим бодрость и долг, исполненный охотно и до конца.

Я очень неохотно покинул Новый Орлеан на транспорте с батальоном шассеров для Пенсаколы. Стайлз должен был остаться пока позади, а затем поступить в штаб какого-нибудь генерала, так что половина удовольствия от моего путешествия исчезла. «Полковник» был désolé.

«Такой отель, как «Сент-Чарльз»! — воскликнул он со слезами в голосе. — Такие супы. Ах, мой мальчик, после войны я приеду сюда жить — да, сэр, жить! Это единственное место, где можно пообедать. Черт возьми, сэр, за пределами Нового Орлеана никто не умеет готовить!»

Я предложил утешиться мыслью о красном луциане в Пенсаколе.

«Красная рыба хороша сама по себе. Черт возьми, я думаю, она хороша, — ответил полковник. — Но есть ее в лагере ножом, сэр — черт возьми, ножом — с оловянной тарелки! Тьфу! Вы никогда не жили в лагере». И глухим, пророческим шепотом он добавил: «Подождите!»

И они были настоящими образцами, отели Нового Орлеана тех дней, и похвалы полковника были вполне заслуженными. По кухне, обслуживанию и винам они намного превосходили любые на этом континенте; а по разнообразию посетителей им не было равных нигде.

В больших отелях обитали две разные группы, антагонистичные, как масло и вода. Habitués, непринужденные, до крайности критичные и разборчивые в винах, жили комфортно и ровно, наслаждаясь самым лучшим в роскошном городе и никогда не имея повода для жалоб. Люди с верховьев реки стекались в определенные сезоны сотнями. Они заполняли вестибюли, занимали свободные номера и ели то, что им подавали, почти не понимая, что это французская кухня. Это были деловые люди, которые приезжали для заключения нового контракта с фактором или чтобы отдохнуть после лета на плантации. Половина из них была ужасно занята; другая половина, не имея ничего делать после первого же дня — они всегда останавливались на неделю — принимала вид глубоких критиков, что было так же смешно для знающих людей, как и накладно для них самих.

Однажды вечером в нашем отеле мы, как привилегированные гости, отправились на экскурсию с хозяином. Она закончилась в винном погребе.

Тайны этого сводчатого помещения редко открывались внешнему миру; и, минуя profanum vulgus в его первых отсеках, мы с жадными ушами и текущими слюнками слушали рассказ о родословной и истории его обитателей.

Длинные ряды изящных горлышек, увенчанных золотом и высоких, выглядывали из-под пыли и паутины почти целого поколения; бутылки, важные и пухлые, казалось, лопались от накопленной тучности лозы; прозрачное белое стекло горело сияющим рубином бургундского; а худые, желчные бутылки — тщательно уложенные, как ряды больных — рассказывали о редких и бесценных винах Хок.

От арки к арке наш болтливый cicerone ведет нас, с возрастающим удовольствием, по мере того как мы проникаем глубже в его сокровища и дальше от дневного света.

«Там! — восклицает он наконец с большим глотком торжества. — Там! Это херес, король вин! Девяносто лет назад граф Песара прислал это вино на своих собственных кораблях. Девяносто лет назад — и двадцать лет оно лежит в моем погребе, к нему никогда не прикасалась рука, кроме моей собственной», — и он подносит свечу к полке, покрытой дюймовым слоем пыли, в то время как свет, кажется, проникает в самое сердце янтарной жидкости и сверкает и смеется в ответ из причудливых драпировок, которые пауки сплели вокруг бутылок. «Да, все Песары давно умерли; и только эта кровь лозы осталась от них».

«Но вы же не продаете это вино! — задыхается полковник. — Черт возьми! Вы не продаете его этим — людям — наверху!»

«Я сделал это однажды, — и хозяин вздыхает. — Приехал крупный хлопковый магнат. Он был королем на реке — он хотел самого лучшего! Деньги для него ничего не значили, поэтому я шепнул об этом и сказал: двадцать долларов за бутылку! И, полковник, ему не — понравилось!»

«Милосердные небеса!» — полковник приходит в ярость.

«Так Франсуа послал ему бутылку того хереса из внешнего отсека вон там — мы продаем его вам по два доллара за бутылку — и он сказал, что это вино!»

Но из другой семьи — тех, кто живет в американской спешке и ест на ходу — был тот гоблин-обедающий, о котором мне с благоговением рассказывал друг. Однажды в «Сент-Чарльзе» местный житель остановил его по пути к их привычному столику:

«Вы видели, как эти люди едят? — спросил он. — Нет? Тогда мы остановимся и посмотрим. Этот столик зарезервирован для людей с верховьев реки, у которых мало времени в городе, и они используют его по максимуму. Пока они глотают суп, проворный официант наваливает вокруг них ближайшие блюда, не заботясь о порядке или качестве. Они едят рыбу, жареную и печеную, с одной тарелки, проглатывая шесть дюймов лезвия ножа при каждом куске. Затем они придвигают к себе ближайший пирог, отрезают от него огромный кусок, делают в нем три огромные дуги столькими же щелчками зубов; хватают горсть орехов и изюма и убегают, челюсти их все еще работают, как мельница. Десять минут — их предел для обеда». Мой друг только улыбнулся. Другой добавил:

«Вы сомневаетесь? Вот идет отличный экземпляр; горячий, здоровый и явно занятой. Видите, он смотрит на часы! Готов поспорить на бутылку Сент-Пери, что он «управится» с обедом за десять минут».

«По рукам», — и они сели напротив него с часами в руках.

И этот удивительный хузьер пообедал за семь минут!

ГЛАВА IX.

СМЕНА БАЗЫ.

Какая бы активность и энергичная подготовка ни велись в других местах, Пенсакола была первым организованным лагерем на Юге. Генерал Брэгг и его генерал-адъютант были старыми офицерами, и перед лицом врага царила строжайшая дисциплина. Активных операций на этом направлении еще не было; но войска Алабамы и Луизианы, собранные в количестве около девяти тысяч человек, уже стали солдатами во всех деталях лагерной жизни и переносили ее с таким же бодрым духом, как если бы родились там.

В народном представлении и Брэгг, и Борегар пока еще находились на испытательном сроке; и считалось, что от управления их соответствующими операциями зависит их статус в регулярной армии. В этом лагере царили активность, муштра и практика; и если армия Пенсаколы не была идеально дисциплинированной, то вина в этом, конечно, была не на ее генерале.

В день нашего прибытия в лагерь президент и морской министр прибыли из Монтгомери на специальном поезде для инспекции. Их сопровождали только один или два офицера, и они провели долгую и серьезную конференцию с генералом Брэггом в его штабе. После этого был проведен смотр армии; и тогда еще новое зрелище стало особенно эффектным благодаря окружению.

На ровном белом пляже, сверкающем в лучах полуденного солнца, были выстроены лучшие добровольческие организации Юга — линия за линией, насколько хватало глаз, — их яркие мундиры, сверкающие мушкеты и развевающиеся знамена придавали цвет этому зрелищу. Далеко позади бахрома лесов создавала тусклый фон; в то время как между ними ровные ряды белых палаток — расставленные по полкам и ротным улицам — усеивали равнину.

На переднем плане простирались синие воды Пенсакольского залива — солнце освещало случайные гребни пены, превращая их в мимолетные алмазы, — мрачная крепость хмурилась на мятежное зрелище, в то время как полный оркестр на парапете играл «Знамя, усыпанное звездами». Слева, наполовину скрытая под холмистыми песчаными дюнами, стояла Пенсакола с верфью и госпиталями; а желтый маленький форт Мак-Ри, дерзкий и мятежный, уравновешивал ее на самом правом фланге.

Когда президент с генералом и его штабом проскакали вдоль строя, оркестр каждого полка заиграл; и самые дикие крики «ура» — даже не сдержанные присутствием их «воплощенной дисциплины» — говорили о том, как прочно мистер Дэвис занял место в сердцах армии.

К тому времени, как смотр закончился, наступили сумерки; и среди палаток вспыхнула тысяча костров с мерцающим, неуверенным светом. Вокруг них сидели группы, готовя ужин и обсуждая, что может означать этот визит и смотр. Одни говорили, что это министр приехал инспектировать верфь; другие — изучить оборону форта; а третьи говорили, что это означает штурмовые лестницы и ночную атаку.

В ту ночь мы отлично провели время в палатке капитана из Алабамы — с песнями, картами и пуншем на виски, какой мог приготовить только «Мак». Даже «полковник» признал себя побежденным в своем великом искусстве; и в качестве комплимента выпил стакан за стаканом. Когда мы шли к своей палатке в раннем тумане перед рассветом, он сказал:

«Черт возьми! Затевается недоброе — недоброе, сэр! Театр военных действий будет перенесен в Вирджинию, а столица — в Ричмонд!»

Я остановился и посмотрел на полковника. Это был пунш?

«Это то, что означал совет сегодня вечером?»

«Именно так. Брэгг остается, но часть его гарнизона отправляется к Борегару в Вирджинию. Поезда на Монтгомери теперь будут забиты, так что нам лучше убираться. И, черт возьми, сэр! Я должен готовиться к выходу в поле. Да, сэр, в поле!»

На следующее утро информация, которая просочилась ко мне через пунш полковника, была объявлена в приказах, и восторженные возгласы приветствовали новость о том, что некоторые войска отправляются на театр военных действий, обещающий активную службу, причем в самом скором времени.

Рутина лагерной жизни уже начала приедаться лучшей части людей, и все были одинаково нетерпеливы отправиться туда, где они могли бы яснее доказать, насколько они готовы исполнить свой devoir.

Некоторые алабамцы, два полка из Джорджии, Chasseurs-à-pied, «Тигры» и зуавы должны были отправиться в Вирджинию; и благодаря любезности офицеров последнего корпуса мы получили места до Монтгомери в их вагоне двумя днями позже.

Тем временем во всем лагере стоял гул и суета, и поскольку ограниченный подвижной состав на еще не законченной железной дороге мог вместить только один полк за раз, они отправлялись в любое время дня или ночи, когда прибывали поезда. Постоянно в полночь глухой топот марширующих людей и медленный бой барабана, проходящий мимо наших квартир, будили нас от сна; и в какой бы час это ни происходило, отбывающие войска провожались до станции толпами полузавистливых товарищей, которые «остались на холоде». И когда поезда трогались — товарные вагоны, платформы и тендеры, все переполненные внутри и снаружи — крик за криком поднимался в громогласном хоре, эхом разносясь по тихим лесам, вместо

«Того сладкого старого слова, прощай!»

На сером рассвете шестьсот зуавов вышли из сосен и погрузились в наш поезд. Это была великолепная группа животных; среднего роста, загорелые, мускулистые и жилистые, как арабы; и длинная, размашистая походка говорила о муштре и выносливости. Но лица были тупыми и скотскими, в целом; и некоторые из них могли бы поспорить в коварном злодействе с чертами самых красивых турко, которых могла произвести Алжирия.

Форма была очень живописной и очень — грязной. Полные, мешковатые алые шаровары, стянутые вокруг талии широким синим поясом или кушаком, несущим нож боуи и доходящим до середины голени, где встречались с белыми гетрами; синяя рубашка, вырезанная очень низко и обнажающая жилистую, загорелую шею; куртка с тяжелой тесьмой и вышивкой, свободно развевающаяся с плеч, и щегольская феска, венчающая все это, создавали яркий ансамбль, который красиво контрастировал с серым и серебряным цветом южнокаролинцев или ржаво-коричневым цветом джорджианцев, которые толпами приходили провожать их.

Но использование этой формы возле жира и пыли костров Пенсаколы оставило следы, которые эти солдаты считали знаками отличия, не подлежащими удалению.

Не были они чище и морально. Выпускники трущоб Нового Орлеана, их образование в злодействе было, естественно, совершенным. У них были самые смутные представления о meum и tuum; и мелкие личные разногласия обычно решались убедительным аргументом ножа боуи или кастета.

Тем не менее, они были доведены до очень совершенного состояния муштры и эффективности. Все команды отдавались на французском языке — родном для почти всех офицеров и большинства солдат; и в случаях неподчинения первые без колебаний использовали револьвер. Удивительный миротворец — ваш шестизарядный револьвер.

Они могли быть великолепными парнями для атаки на «Pet Lambs» или на — карман; но в целом они вряд ли были теми людьми, которых вы бы выбрали в партнеры в любом деле, кроме фирмы по удушению, или хотели бы, чтобы они спали в общей спальне.

Их офицеры оказались классом значительно выше их; активные, яркие, восторженные французы с откровенной вежливостью и солдатской выправкой, которые были очень привлекательны. Они занимали последний вагон поезда, в то время как люди заполняли передние, оглашая лес своими дикими криками и ревущим хором песни «Зу-Зу».

Мы пересекли разрыв в Гарленде, где дорога была еще не закончена, и вскоре оказались у дома для завтрака, где мы поднялись на холм в полном составе; оставив наш вагон совершенно пустым, за исключением пары горнистов, которые стояли на платформе. Когда я оглянулся, старший музыкант был самым совершенным изображением турко. Он служил в Алжире, а после войны в Италии привез пулю в ноге в Новый Орлеан. Ему было далеко за пятьдесят — худощавый, широкоплечий и твердый, как дубовое бревно. Его острые черты лица были загорелыми до самого богатого цвета красного дерева и украшены усами и эспаньолкой из седых волос «в локоть и пядь» — или почти — длиной. А короткие седые волосы были сбриты далеко назад от его выступающих висков, придавая зловещий и гротескный эффект его естественно жесткому лицу. Турк был любимцем офицеров, и его одежда была несколько чище, чем у других; разница, которая едва ли была улучшением.

Мы только сели завтракать — а имея специальный поезд, мы не торопились, — как дикий визг свистка, сменившийся немедленно тяжелым грохотом вагонов, донесся с холма. Мы бросились к окнам как раз вовремя, чтобы увидеть колонну дыма, исчезающую за поворотом, и офицерский вагон, стоящий одиноко и пусто на дороге.

Зуавы угнали поезд!

Язык, который использовали офицеры, когда мы окружили «единственных выживших» — двух горнистов, — был, по крайней мере, крепким; и короткие, жесткие слова, не входящие в церковную службу, часто срывались с их губ.

Это было бесполезно; поезд ушел, а люди вместе с ним, и лучшее, что мы могли сделать, — это строить догадки о намерениях беглецов, пока мы ждали результата телеграмм, отправленных на оба конца линии для другого паровоза. Наконец он, пыхтя, подошел, и мы на полной скорости помчались в Монтгомери.

Тем временем «Зу-Зу» имели несколько часов форы. Ведомые одним пылким духом — чей девиз был similia similibus, пока он не потерял душевное равновесие, — они отцепили офицерский вагон и заставили инженеров взять их. Прибыв в Монтгомери, они бродили по городу, «прочесывая» питейные заведения, пока не обезумели от спиртного; затем врывались в бакалейные лавки, чтобы достать виски, угрожая гражданам и даже входя в частные дома. Тревога стала настолько велика, по мере того как зуавы становились все более безумными, что первый полк Джорджии был поднят по тревоге и расставлен взводами, с заряженными мушкетами и примкнутыми штыками, поперек улиц, где находились бунтовщики. Серьезные неприятности уже начинались, когда вагон с их офицерами ворвался на станцию.

Атака легкой бригады была превзойдена этими разъяренными креолами. Еще на ходу поезда они выпрыгнули с револьверами в руках и бросились в квартал, где их пьяные люди все еще занимались всякого рода бесчинствами. Старый горнист все еще рысил во главе их, его черные глаза сверкали в предвкушении драки, а горн время от времени поднимался, чтобы протрубить «сбор». В самую гущу пьяной и кричащей толпы ворвались офицеры; трещащие французские ругательства катились по их языкам с резкой интонацией, а их пистолеты вращались направо и налево, как пращи, сбивая мятежника при каждом ударе. Привычка и грубое обращение преодолели даже пьяное безумие людей, и они бросили награбленное из рук, выхватили мушкеты из углов, куда их отшвырнули, и быстро выстроились в линию на улице.

Я видел, как один безбородый юноша, худой и маленький, бросился к огромному сержанту и приказал ему встать в строй. Солдат, настоящий гигант, заколебался, не желая бросать горсть обуви, которую он схватил, всего на секунду. Но этого было достаточно. Юноше пришлось подпрыгнуть с земли, чтобы схватить его за горло; но в тот же момент приклад тяжелого револьвера обрушился на его висок, и он упал, как сраженный бык.

«Выбросьте эту падаль на улицу!» — сказал лейтенант другому солдату поблизости; и прежде чем его приказ был выполнен, магазин был пуст.

Через полчаса после прибытия офицеров батальон был выстроен на Мэйн-стрит, и только девять отсутствующих были зарегистрированы на перекличке; но многие фески были натянуты далеко на окровавленные лбы, и многие злодейские физиономии были освещены одним глазом, в то время как другой был закрыт и опух.

Мы с полковником выпрыгнули из вагона и побежали вместе с нашими французскими друзьями; но полковник не был сыном Аталанты, и из-за soupçon подагры его ноги не были прекрасны на Сионе или в любом другом месте. Также он не мог сделать их «быстрыми на пролитие крови».

Когда мы вошли на улицу, где были бунтовщики, я обернулся и увидел его, совершенно запыхавшегося, прижимающего свои двести пятьдесят фунтов веса к двери. Она не была закрыта, а только захлопнута двумя десятками «Зу-Зу», наслаждавшихся виски внутри; и, взглянув, я увидел, как достойный полковник армии КША совершает полное сальто в группу красноногих дьяволов, которые немедленно сомкнулись вокруг него.

Габриэль Равель, хотя и был более легким человеком, никогда не совершал более чистого прыжка через третий этаж в кулисах; но терять время было нельзя, и я вернулся на полной скорости. Я едва успел обернуться, как увидел огромную фигуру полковника, возвышающуюся среди красноногих. К тому времени, как я добрался до двери, мое появление с револьвером в руке завершило то, что он начал; и они проскользнули мимо и исчезли.

К счастью, засов двери упал вместе с ним, и старая гимнастика других дней вернулась как вспышка, он схватил его, нанес два быстрых удара и уложил столько же своих нападавших к своим ногам; ревя при этом ругательства, столь же громоподобные, сколь и неразборчивые.

«Sacré-é nom!» — закричал он, увидев меня; — «стреляй в них, мой мальчик! Poltrons, черт возьми! Смеяться надо мной! Проклятие на их глаза! Can-n-naille!»

В глазах моего толстого друга был злой огонек, и он восстановил дыхание; поэтому мы вышли, полковник все еще сжимая свое случайное оружие.

«В самый раз для этих собак!» — проревел он в гневе, потрясая засовом. — «Экономит пистолет».

В ту ночь в «Ранчо», как и позже у многих костров, наши французские гости заявили, что засов полковника сослужил более эффективную службу, чем их револьверы; и, когда он стоял, помятый и испачканный кровью, в углу этого увитого виноградом крыльца, он не опровергал их похвалу.

ГЛАВА X.

НА ПУТИ К ГРАНИЦЕ.

Очень скоро после того, как их штат вышел из Союза и стало ясно, что политика центрального правительства заключается в том, чтобы силой захватить пограничные штаты, народ Вирджинии решил, что битва будет вестись на ее земле. Ее близость к Вашингтону, легкость сухопутного сообщения и доступность ее водных путей для транспортных целей — все указывало на это; и южное правительство также осознало, что граница Конфедерации по Потомаку — та, которую следует охранять наиболее ревностно. В этих обстоятельствах, когда правительству в Монтгомери было предложено использование столицы штата в Ричмонде, преимущества этого шага стали сразу очевидны, и предложение было незамедлительно принято.

Когда мы вернулись в Монтгомери, подготовка к переезду шла такими темпами, что перемены должны были произойти через несколько дней. Архивы и государственное имущество, не используемое ежедневно, уже были отправлены, и часть сотрудников исполнительных департаментов уже находилась в новой столице, готовясь к приему остальных. Войска в больших количествах уже были переброшены в Вирджинию со всех концов Юга, и все указывало на то, что до конца лета на земле Старого Доминиона развернется активная кампания.

Примерно в это время в «Нью-Йорк Трибьюн» появилась телеграмма из Монтгомери, которая вызвала столько же комментариев на Юге, сколько и на Севере. В ней прямо говорилось, что весь Юг в движении; что через несколько дней мистер Дэвис будет в Вирджинии во главе тридцати тысяч человек, а Борегар — вторым в командовании. Учитывая, что обе части находились в состоянии открытой вражды, а армии уже были в поле и маневрировали для занятия позиций, было несколько странно, что признанному корреспонденту северной газеты разрешалось находиться в южной столице; но когда его депеши несли на себе некоторые признаки официальной санкции, это стало еще более странным.

Корреспондент «Трибьюн» был известным лоббистом с многолетним стажем, но открыто считался южанином. Его общение с лидерами правительства было, по крайней мере, дружеским, а его прогнозы и утверждения на страницах этой газеты в целом подтверждались фактами. Состояние страны было аномальным, но этот метод ведения войны был еще более таковым.

История этой депеши была проста: в Монтгомери было много ликования по поводу новостей из Вирджинии. Устраивались серенады, произносились речи, и неизменное виски не было забыто.

Поздно ночью мне показали копию этой депеши как ту, что должна быть отправлена. Когда я усомнился в ней, меня достоверно проинформировали, что она была показана по крайней мере одному члену кабинета министров и получила его одобрение. И она ушла!

Когда было окончательно решено, что столица будет перенесена в Вирджинию, город Монтгомери начал стенать. Он все время был категорически и самым решительным образом против размещения там правительства. Это разрушит торговлю, мораль и репутацию города. Дамы высшего света выражали уверенность, что пребывание Конгресса там в течение одного года превратит город в такой же совершенный Содом, как Вашингтон — деморализует общество до невозможности очищения.

Деловые люди ворчали из-за того, что их отрывают от устоявшейся рутины многих лет. Но теперь, когда инкуб должен был быть удален, возникло сильное давление, чтобы предотвратить — и горькие осуждения — этого возмутительного акта!

В газетах появились передовицы, предостерегающие против практичности; иногда появлялись язвительные статьи о вероломстве; и со всех сторон предсказывали, что правительство потеряет касту и достоинство и станет бродячим караваном, если перемены будут произведены. Где найдут его народы Европы, когда пришлют своих министров для признания правительства Конфедерации? — такова была перорация этих красноречивых адвокатов.

Теперь, поскольку не было заключено или подразумевалось никакого контракта при размещении временного правительства в Монтгомери, что оно должно быть постоянной столицей; или что требования войны могут не потребовать изменения на более доступный пункт, это было, по крайней мере, излишним. Правда, люди приносили жертвы и доставляли себе неудобства. Но то, что они делали, было для страны, а не для правительства; и, кроме того, делалось в равной степени и в других местах. И размещение, даже временное, правительства там очень помогло городу. Он стал точкой схождения железнодорожного и контрактного бизнеса для Конфедерации; и депо и склады, расположенные там, конечно, будут продолжать функционировать, вливая в него огромное количество деловой активности и денег. Так что, хотя люди могли быть несколько болезненными по этому вопросу, их аргументы против перемен в целом, если и естественны, не были основаны на фактах.