«Эволюция японцев: социальная и психическая»

Если японцы эмоциональны и сентиментальны, нам следует ожидать, что они, возможно, более религиозны, чем большинство других народов. Изучение их истории не опровергает это ожидание. Каким бы несовершенным мы ни называли первоначальный синтоизм как религию, состоявшую немногим более чем из культа и теогонии, даже на основании одного этого японцев следует признать религиозным народом. Всеобщность уважения и обожания, если не сказать любви, которые на протяжении всей истории воздавались «ками» (многочисленным богам синтоизма), является постоянным свидетельством глубины религиозного чувства в сердцах японцев. Правда, оно связано с чувствами любви к предкам и стране, с сыновней почтительностью и преданностью; но это, отнюдь не принижая религию, делает её более истинно религиозной.

Бесконечные вереницы паломников, посещающих известные синтоистские храмы и восходящих на священные горные вершины, привлекают внимание каждого вдумчивого исследователя Японии. Ежегодно число этих паломников исчисляется сотнями тысяч. Посетителей великого святилища в Кидзуки (Идзумо) насчитывается около 250 000 в год. «Чем благополучнее сезон, тем больше число паломников. Оно редко опускается ниже двухсот тысяч». В своей книге «Оккультная Япония» г-н Лоуэлл дал нам интересное описание «паломнических клубов». Самый крупный из известных ему насчитывал около двенадцати тысяч человек, но он полагает, что в среднем в них от ста до пятисот человек. Число ежегодных посетителей синтоистских святилищ в Исэ оценивается в полмиллиона, а десять тысяч паломников каждое лето восходят на гору Фудзи. Число паломников в Компира, на Сикоку, невероятно велико; согласно подсчету, проведенному в первой половине 1898 года — первому в истории, — средний показатель за шесть месяцев составлял 2500 человек в день; при таком темпе число за год приближается к 900 000. Максимальное число за один день превысило 12 000. Эти цифры были предоставлены мне главным чиновником этого округа. Говорят, что на самую высокую гору Сикоку, Исидзути-сан, высотой около шести тысяч футов, каждое лето поднимаются десять тысяч паломников. Эти паломники почти ничего не едят в гостиницах, полагаясь на то, что несут с собой, пока не вернутся после своего трудного трехдневного восхождения; они также не делают длительных остановок до самого обратного пути. Причина этого в том, что восхождение считается испытанием сердца; если паломник не достигает вершины, делается вывод, что он в чем-то виноват и что бог не благоволит к нему. Считается, что те, кто возносит свои молитвы с вершины, могут быть уверены в том, что они будут услышаны.

Но помимо этих великих паломничеств к горным вершинам и национальным святилищам совершаются бесчисленные меньшие. В каждом округе есть свой более или менее протяженный маршрут. На Сикоку существует путь, известный как «Хатидзю-хаккасё маири», или «Паломничество к 88 местам», который, как считается, когда-то прошел Кобо Дайси (774–834 гг. н. э.), основатель сингон-секты буддизма. Число паломников, совершающих этот обход, чрезвычайно велико, так как это излюбленный маршрут не только для жителей Сикоку, но и центральной и западной Японии. Многие паломники носят на спине, чуть ниже шеи, пару любопытных миниатюрных «варадзи», или соломенных сандалий, потому что Кобо Дайси носил с собой настоящую пару во время своего путешествия. Я никогда не бываю в храме Иситэ (недалеко от Мацуямы), одном из восьмидесяти восьми мест этого маршрута, не видя кого-то из этих паломников. Но этого достаточно. Паломнический обычай японцев является веским доказательством широко распространенного религиозного энтузиазма и проливает много света на религиозную природу этого народа. Есть основания полагать, что этот обычай существовал в Японии еще до распространения буддизма. Если это верно, то это служит мощным свидетельством врожденной религиозной природы японской расы.

Выдвигалось обвинение, что эти паломничества — лишь увеселительные прогулки. Г-н Лоуэлл шутливо говорит, что «это странствующие пикники, слегка приправленные благочестием; лишь подозрение на него, достаточное, чтобы сделать их приемлемыми для покладистых богов». Находим ли мы истину под этим легким аллитерационным стилем, который восхищает литературного читателя? Мне это кажется оскорблением паломников, очевидно, вызванным представлением г-на Лоуэлла о том, что подлинное религиозное чувство должно быть мрачным и торжественным. Радость может казаться ему несовместимой с искренней религией и стремлениями. То, что этим паломникам не хватает религиозных стремлений, характерных для высокоразвитых христиан Запада, конечно, правда; но то, что у них есть определенный тип религиозных стремлений, столь же бесспорно. У них есть четкие и твердые представления о пользе молитвы в различных святилищах; они уверенно верят, что их благополучие, как в этом мире, так и в следующем, будет жизненно зависеть от таких паломничеств и такого верного поклонения. У паломников, совершающих длительные путешествия, принято иметь при себе нечто вроде пропуска, в который чиновники каждого святилища ставят печати. Это свидетельство для друзей и для самого паломника спустя годы о реальности его долгого и утомительного паломничества. Нищие перед этими святилищами склонны демонстрировать эти пропуска как доказательство своей достойности и нужды. Ибо многие паломники во время своего паломничества живут исключительно подаянием.

Паломники также покупают в каждом известном святилище какой-нибудь амулет, «о-мамори» («почтенный хранитель») и «о-фуда» («почтенный билет»), которые для них чрезвычайно ценны. В Японии вряд ли найдется дом, где не было бы нескольких, а часто и многих таких амулетов, прибитых к входной двери или помещенных на полку для богов. Я видел два десятка, прибитых один над другим. В некоторых случаях названия годов все еще читаемы и указывают на значительный возраст. Продажа амулетов является источником немалого дохода для храмов, в некоторых случаях достигая тысяч иен ежегодно. Мы можем улыбнуться невежеству и суевериям, которые раскрывают эти факты, но, как я уже заметил, это внешние черты, материальное выражение или, так сказать, одежда внутренней жизни. Их специфическая форма обусловлена недостаточным интеллектуальным развитием. Я не защищаю их; я лишь утверждаю, что их существование убедительно доказывает наличие у народа в целом реального религиозного чувства и цели. Если это так, то над ними не следует насмехаться, хотя настроение среднего паломника может быть веселым, а обычное паломничество может иметь вид «странствующего пикника, слегка приправленного благочестием». Внешний наблюдатель, каким по необходимости является иностранец, быстро замечает качество пикника, но он не может так легко разглядеть религиозное значение или внутренние мысли и эмоции паломников. Первое заметно с первого взгляда, без знания японского языка или сочувствия к религиозному сердцу; второе может быть обнаружено только тем, кто глубоко понимает людей, их язык и их религию.

Если бы религия была обязательно мрачной, фестивали и веселье были бы веским доказательством религиозной недостаточности японцев. Но это не так. Примитивные религии, как и примитивные народы, бесхитростны и просты в религиозной радости, как и во всех аспектах своей жизни. Развитые расы все больше осознают серьезность жизни и становятся соответственно рефлексивными, если не откровенно мрачными. Религия разделяет эту трансформацию. Но те религии, в которых спасение является заметной идеей и чья природа такова, что удовлетворяет одновременно и разум, и сердце, восстанавливают радостность как необходимое следствие. Хотя некоторые аспекты христианства, безусловно, имеют мрачный вид — что его критики весьма склонны преувеличивать, а затем осуждать, — все же христианство в своей основе является религией глубокой радости, и эта черта проявляется в таких всеобщих праздниках, как Рождество и Пасха. Даже если бы японская народная религиозная жизнь проявлялась исключительно в фестивалях и поводах для радости, это не доказывало бы, что им по своей природе не хватает религиозности.

Но существует другой набор явлений, еще более впечатляющий для беспристрастного и сочувствующего исследователя. Это наличие в каждом доме «буцудана», или полки Будды, и «камиданы», или полки богов. Первая — буддийская, вторая — синтоистская. У исключительных синтоистов, которые встречаются редко, есть только последняя. Там, где встречаются обе, «ихай», поминальные таблички предков, помещаются на «буцудан»; в противном случае они помещаются на «камидану». Камиданы всегда довольно просты, как и все синтоистские амулеты и утварь. Буцуданы обычно сложны и красивы, а иногда велики и дороги. Всеобщность этих символов семейной религии и постоянная и любящая забота, проявляемая к ним, являются поразительным свидетельством всеобщности религии в Японии. Пафос жизни часто раскрывается через верную преданность матери этим безмолвным представителям божественных существ и ушедших предков или детей. Я без колебаний скажу, что, насколько можно судить по внешнему виду, средний дом в Японии гораздо более религиозен, чем средний дом в просвещенной Англии или Америке, особенно по сравнению с теми, где нет семейного богослужения. В этих западных домах может быть подлинная религиозная жизнь, но она не видна случайному посетителю. Однако ни один случайный посетитель не может войти в японский дом, не увидев сразу свидетельств, по крайней мере, какого-то рода религиозной жизни.

Мне невозможно поверить, как утверждают многие, что все это лишь обычай и пустая форма, без какого-либо зерна смысла или искренности. Обычаи могут пережить верования на некоторое время, и это особенно верно в отношении религиозных обычаев; ибо форма так часто принимается за саму сущность реальности. Но обычаи, утратившие всякое значение и всякую веру, неизбежно сокращаются и исчезают, даже если их не отвергают внезапно; они остаются, они действительно оставляют свой след, но настолько слабый, что только исследователь примитивных обычаев может обнаружить их и распознать их первоначальную природу и цель. Буцудан и камидана не принадлежат к этому разряду верований. Средний дом в Японии чувствовал бы себя оскверненным, если бы их насильно убрали. Благочестие дома в значительной степени сосредоточено вокруг этих выражений религиозного сердца. Их практическая всеобщность является значимым свидетельством обладания народом в целом религиозной природой.

Если справедливо утверждать, что христианская религия имеет жизненно важное влияние на западные народы из-за соборов и церквей, которые можно найти по всей длине и ширине христианского мира, то аналогичный аргумент применим к Японии и влиянию религий этой страны на её народ. На протяжении более тысячи лет внешние проявления религии в архитектуре были сложными. Храмы огромных размеров, сравнимые по стоимости возведения с соборами Европы, можно найти во всех частях страны. Огромные храмовые бронзовые колокола, колоссальные статуи Будды и бесчисленные меньшие статуи святых и достойных людей свидетельствуют о щедром использовании богатства в выражении религиозной преданности. Иногда говорят, что буддизм в Японии умирает. Серьезно утверждается, что его храмы приходят в упадок. Это не более верно в отношении буддийских храмов в Японии, чем в отношении соборов христианского мира. Местные причины сильно влияют на процветание различных храмов. Некоторые приходят в упадок, но другие ремонтируются, а новые строятся. Никто не мог посетить ни одно известное святилище, не заметив большого количества вывесок вдоль обеих сторон главного подхода, на которых написаны суммы, пожертвованные на строительство или ремонт храма. Эти дары часто бывают щедрыми, отдельные пожертвования иногда достигают суммы в тысячу иен; я замечал несколько, превышающих эту сумму. Общее число этих храмов и святилищ по всей стране поразительно. Согласно правительственной статистике, в 1894 году буддийских храмов насчитывалось 71 831; а синтоистских храмов и святилищ, получивших официальную регистрацию, достигло огромного числа 190 803. Самый большой храм в Японии, стоящий несколько миллионов долларов, Ниси-Хонгандзи в Киото, был построен в течение последнего десятилетия. Учитывая общую бедность нации, доля даров, сделанных на возведение и содержание этих храмов и святилищ, является поразительным свидетельством реальности какого-то рода религиозного рвения. То, что оно полностью основывается на форме и бессмысленных обрядах, невероятно.

XXVI

НЕКОТОРЫЕ РЕЛИГИОЗНЫЕ ЯВЛЕНИЯ

Без сомнения, многие черты приписываются японцам случайным наблюдателем или придирчивым критиком из-за неспособности читать между строк. Мы уже видели, как стоический элемент японского характера служит для сокрытия от социолога эмоциональной природы народа. Если японец скрывает свои обычные эмоции, тем более он воздерживается от публичной демонстрации своих более глубоких религиозных стремлений. Хотя он может чувствовать глубоко, его лицо и манеры редко выдают это. Когда он раздираем горем из-за потери родителя или сына, он расскажет вам о своей потере с улыбкой, если не с откровенным смехом. «Японская улыбка» ввела торжественного иностранца в заблуждение во многих интерпретациях индивидуального и расового характера. Особенно частыми были такие ошибки в вопросах религии.

Хотя светлый и радостный, «улыбающийся» аспект японской религиозной жизни является заметным, внимательный наблюдатель случайно и неожиданно столкнется со многими признаками противоположной природы, если будет тесно общаться с людьми. В Японии есть свои печали и трагедии, не меньше, чем в других странах. Они играют свою роль в определении религиозных явлений.

Студент, который встанет у популярного святилища и будет наблюдать за приходящими и уходящими верующими, будет вознагражден растущим убеждением, что, хотя многие явно являются формалистами, другие, очевидно, являются субъектами глубоких чувств. Посмотрите на ту мать, ведущую своего ковыляющего ребенка к изображению Бинзуру, бога исцеления, и обучающую его тереть глаза и лицо бога, а затем свои собственные глаза и лицо. Посмотрите на того паломника перед пустым святилищем, повторяющего в восторженной преданности молитву, которую он знал с детства и благодаря которой он уже получил бесчисленные благословения. Узрите того прокаженного, умоляющего милосердную Каннон с тысячью рук исцелить его болезнь. Услышьте тот жалкий вопль двух десятков жертв, одержимых лисой, об избавлении от их угнетателя. Наблюдайте за той заплаканной девой, совершающей сто обходов храма, пока она молится о конкретном благословении для себя или кого-то любимого. Наблюдайте за тем купцом, торжественно поклоняющимся богу моря с подношением риса и вина. Пересчитайте те сотни обетных картин, благодарственных воспоминаний больных, которые были исцелены в ответ, как они твердо верят, на их молитвы богу этого конкретного святилища. Это не воображаемые случаи. Автор видел эти и десятки других подобных им. Здесь есть серьезная сторона японской религиозной жизни, которую легко упустить из виду случайному или несимпатизирующему наблюдателю.

В дополнение к этим более простым религиозным явлениям мы находим в Японии, как и в других странах, практику экстатического единения с божеством. В синтоизме это называется «ками-ороси», низведение богов. Это, несомненно, какая-то форма гипнотического транса, однако популярная интерпретация этого явления — божественная одержимость.

Среди буддистов практика экстаза принимает иную форму. Цель состоит в том, чтобы достичь абсолютной пустоты ума и, таким образом, полного единения с Абсолютом. Когда это достигнуто, душа осознает блаженное превосходство над всеми заботами этой мирской жизни, предвкушение нирваны, ожидающей тех, кто достигнет состояния Будды. Фактическое достижение этого опыта практически ограничено духовенством, которое одно имеет время и свободу от забот мира, необходимые для его практики. Ибо он вызывается только долгой и глубокой «медитацией». Особенно этот опыт является желанием секты Дзэн, которая делает его главной целью, беря свое название «дзэн» (сидеть) от этой практики. Сидеть в религиозной абстракции — это вершина религиозного блаженства.

Практичному деловому человеку Запада, возможно, будет трудно увидеть что-то особенно религиозное в экстазе или ментальной пустоте. Но если я не ошибаюсь, это религиозное явление Востока не отличается по сути от мистического религиозного опыта, столь распространенного в средние и последующие века в Европе и представленного сегодня мистическими христианами. Действительно, некоторые из лучших религиозных душ западных стран были мистиками. Мистическое христианство находит готовность к принятию у некоторых японцев.

Критически настроенный читатель, возможно, признает, в свете представленных до сих пор фактов, что невежественные миллионы имеют некоторую степень религиозного чувства, и все же, ввиду явно нерелигиозной жизни образованных людей, он может все еще чувствовать, что религиозная природа расы по сути поверхностна. Он может чувствовать, что как только японец избавляется от суеверных верований прошлого, он освобождается от всех религиозных идей и стремлений. Я сразу признаю, что для такого утверждения, кажется, есть некоторые основания. И все же, изучая характер самураев периода Токугава, которых одних можно назвать нерелигиозными людьми старых времен, я вижу веские причины полагать, что, хотя они отвергали буддизм, они были религиозны в душе. Они разработали мало или вообще не разработали религиозных церемоний, чтобы заменить буддийские, но были признаки того, что религиозная жизнь все еще оставалась. Интеллектуальный и моральный рост сделал невозможным для искренних и честных людей принять старые религиозные выражения. Они восстали против религиозных форм, а не против религии, и этот бунт привел не к более глубоким суевериям и более бедной жизни, а к жизни, более богатой мыслями и благородными стремлениями. Муро Кюсо, «японский философ», к которому мы обращались не раз, отверг буддизм, как мы уже видели. Высокое качество его моральных учений мы также заметили. И все же у него не было идеи, что он «религиозен». Те, кто отвергает буддизм, часто используют термин «сюкё-кусаи», «вонючая религия». Для них религия синонимична коррумпированному и суеверному буддизму. Сказать Муро, что он религиозен, несомненно, оскорбило бы его, но несколько цитат должны убедить любого, что в душе он был религиозен в лучшем смысле этого слова.

«Подумайте все вы. Откуда удача? От Неба. Даже мир говорит: Удача на Небе. Так что нет иного средства, кроме молитвы к Небу. Давайте же спросим: что ненавидит Небо и что любит Небо? Оно любит доброжелательность и ненавидит злобу. Оно любит истину и ненавидит ложь... То, что на Небе порождает все вещи, в человеке называется любовью. Так что не сомневайтесь, что Небо любит доброжелательность и ненавидит противоположное. Так же обстоит дело и с истиной. В течение бесчисленных веков солнце, луна и звезды постоянно вращаются, и мы составляем календари без ошибок. Нет ничего более верного. Это сама истина вселенной... Я замечал молитвы об удаче, приносимые год за годом из знаменитых храмов и холмов, украшающие входы в дома знаменитых самураев. Но тем не менее они были убиты или наказаны, или их род был уничтожен, а дом угас. Или, по крайней мере, многих постиг позор и бесчестие. Они не познали удачу, а глупо зависят от молитв и амулетов. Конфуций сказал: 'Когда наказан Небом, нет места для молитвы'. Женщины, конечно, следуют храмам и верят в амулеты, но мужчины не должны так поступать. Увы! Теперь все сбились с пути, те, кто должен быть учителями, самураи и те, кто еще выше» (стр. 63-5). «Грех — источник боли, а праведность — счастья. Это установленный закон. Учение мудрецов и поведение высших людей определяются принципами, а результат оставляется Небу. Тем не менее, мы не подчиняемся в надежде на счастье, и мы не воздерживаемся от греха из страха. Не с этим смыслом Конфуций и Мэн-цзы учили, что счастье в добродетели, а боль в грехе. Но 'путь' — это закон человека. Говорят: 'Путь Неба благословляет добродетель и проклинает грех'. Это предназначено для невежественного множества. И все же это не похоже на буддийский 'хобэн' (благочестивое устройство), ибо это определенная истина» (стр. 66). «Небо вечно и не может быть понято сразу, как обещания людей. Близорукие люди рассматривают его пути и решают, что нет награды за добродетель или порок. Поэтому они сомневаются, когда добрые добродетельны, и не боятся, когда злые грешат. Они не знают, что нет победы над Небом, когда оно постановляет» (стр. 67). «Разум исходит от Неба и находится в людях... Философ знает истину, как пьющий знает вкус сакэ, а воздерживающийся — вкус сладостей. Как он забудет ее? Как он впадет в ошибку? Лежа, вставая, двигаясь, отдыхая, все хорошо. В мире, в беде, в смерти, в радости, в печали, все хорошо. Ни на мгновение он не покинет этот 'путь'. Это значит знать его в самих себе» (стр. 71).

Однажды пять или шесть студентов остались после лекции, чтобы спросить Кюсо о его взгляде на богов, заявив о своем недовольстве фантастическими интерпретациями, данными термину «синто» местными учеными. Приведя несколько цитат из китайской классики, он продолжил говорить от себя:

«Я не могу принять то, что популярно называют синто... Я не претендую на понимание глубокого разума божеств, но в общих чертах это моя идея: Учение о середине говорит о 'добродетели Богов', и Сю-си объясняет это слово 'добродетель' как 'сердце и его откровение'. Его значение таким образом изложено в Садэн: 'Бог есть чистая разумность и справедливость'. Теперь все знают, что Бог справедлив, но не знают, что он разумен. Но нет такой разумности нигде, кроме как у Бога. Человек слышит ухом, и где уха нет, он не слышит...; человек видит глазами, и где их нет, он не видит...; сердцем человек думает, и самая быстрая мысль требует времени. Но Бог не использует ни ухо, ни глаз, ни проходит в мысли. Прямо он чувствует, и прямо он отвечает... Разве это не божественность Неба и Земли? Так Учение о середине говорит: 'Ищешь — не увидишь, слушаешь — не услышишь. Оно входит во все вещи. Нет ничего без него'... 'Везде, везде, справа и слева'. Это откровение Бога, истина, которую нельзя скрыть. Не думайте, что Бог далек, но ищите его в сердце, ибо сердце — Дом Божий. Где нет препятствия похоти, там есть общение одного духа с Богом Неба и Земли... А теперь о применении. Исследуйте себя, сделайте истину сердца фундаментом, увеличивайте знания, и в конце концов вы достигнете. Тогда вы узнаете истину того, о чем я говорю» (стр. 50-52).

В приведенном выше отрывке д-р Нокс перевел термин «Син», китайский идеограф для японского слова «Ками», английским единственным числом, Бог. Это придает отрывку полноту монотеистического выражения, которую оригинал едва ли, если вообще оправдывает. Оригиналы неопределенны по числу и могли бы с такой же правдой быть переведены как «боги», как предполагает сам д-р Нокс в сноске.

Эти и подобные отрывки представляют большой интерес для исследователя японского религиозного развития. Их следует широко использовать христианским проповедникам и миссионерам. Таких писателей и мыслителей, каким, очевидно, был Муро, можно было бы не без оснований назвать дохристианскими христианами Японии. Они подготовили путь для прихода большего света по этим предметам. Японские христианские апологеты должны собрать такие высказывания ее мудрецов древности и с их помощью привести нацию к пониманию истин, которые они предлагают и для которых они так подобающе готовят путь. Разбросанные, как они сейчас, и редко читаемые людьми, они лежат как драгоценные камни, заложенные в холмах, или как семена, надежно хранящиеся. Они не могут принести урожай, пока не будут посеяны в почву и им не позволят взойти и вырасти.

Чем больше я размышлял над последствиями этих и подобных отрывков, тем яснее становилось, что их авторы были по сути религиозными людьми. Их бунт против «религии» проистекал не из нерелигиозного мотива, а из более глубокого религиозного прозрения, чем то, что преобладало среди буддийских верующих. Иррациональная и часто аморальная природа многих текущих религиозных выражений, церемониалов и верований стала ненавистной для мыслящих классов и была соответственно отвергнута. Сущность религии, однако, не была отвергнута. Они сорвали накопившуюся шелуху внешнего, но сохранили нетронутым настоящее зерно религии.

Аргумент в пользу религиозной природы современной образованной Японии не так прост. Нерелигиозной она, безусловно, кажется. И все же она тоже не так нерелигиозна, как, возможно, думает западный человек. Хотя аморальный, японец все еще может быть сыновним сыном и лояльным подданным, характеристиками, которые имеют религиозную ценность в Японии, Старой и Новой. Было бы нетрудно доказать, что многие современные японские писатели, провозглашающие свое отвержение религии — называя всю религию лишь суеверием и церемонией, — тем не менее являются религиозными людьми в душе. Религии, которые он знает, слишком суеверны и бессмысленны, чтобы удовлетворить требования его интеллектуально развитой религиозной природы. Он не признает, что его отвержение того, что он называет «религией», является реальным проявлением его религиозной природы, а не наоборот.

Широко распространенные нерелигиозные явления Новой Японии, следовательно, нетрудно объяснить, если рассматривать их в свете двух тысяч лет японской религиозной истории. Их нельзя приписать недостаточной расовой одаренности религиозной природой. Они являются частью жизни девятнадцатого века, отнюдь не ограниченной Японией. Если англосаксонскую расу нельзя назвать по своей сути нерелигиозной, несмотря на то, что нерелигиозные явления и индивидуумы постоянно проявляются по всему миру, то и Новую Японию нельзя назвать нерелигиозной по той же причине. Нерелигия, столь свирепствующая сейчас, является недавним явлением в Японии. Она может не пройти немедленно, но она должна в конечном итоге. Религия, освобожденная от суеверий и церемониализма, покоящаяся на реальности, отождествляющая моральную и научную истину с религиозной, уже находит сердечную поддержку у многих образованных людей Японии. Если призыв делается при правильных условиях, японцы не проявляют недостатка в подлинной религиозной природе. То, что они кажутся лишенными чувства благоговения, некоторыми считается доказательством предполагаемой недостаточной религиозной природы. Несколько иллюстраций прояснят, что имеет в виду критик, и направят нас к интерпретации явлений. Западные люди привыкли считать религиозную службу временем торжественной тишины, ибо мы чувствуем себя в особом смысле в присутствии Бога; Его величие и слава — реальности для верующего молящегося. Но многое происходит во время христианской службы в японских церквях, что, казалось бы, указывает на отсутствие этого чувства. Отнюдь не редкость, когда маленькие дети бегают без ограничений во время службы, матери кормят своих младенцев, а взрослые разговаривают друг с другом вполголоса, хотя и не настолько тихо, чтобы звук разговора не был слышен всем. Я знаю дьякона, занимающего передний коврик в церкви, который проводит большую часть времени службы в течение первых двух суббот каждого месяца, составляя квитанции о ежемесячных взносах и распределяя их среди членов. Его явное предположение состоит в том, что он никого не беспокоит (и удивительно, насколько невозмутима остальная часть общины), но также и в том, что он никоим образом не мешает торжественности или ценности службы. Свобода, с которой люди приходят и уходят во время службы, также резко контрастирует с нашим обычаем. С нашей точки зрения, есть недостаток благоговения.

Я недавно присутствовал на собрании молодых людей, на котором места для каждого были назначены письменными цитатами из Библии, половина из которых была дана человеку, а другая половина помещена на сиденье. Одной из использованных таким образом цитат был текст: «Птицы небесные имеют гнезда, а Сын Человеческий не имеет, где приклонить голову». Едва ли кажется, что искренние христиане могли сделать такое использование этого текста. Несколько месяцев назад на общественном собрании, состоявшемся в связи с ежегодным собранием церквей Сикоку, одно из комических представлений состояло в попытке трех стариков допеть до конца без срыва песню, которая для нас так священна, «Скала веков, расколотая для меня». Только один человек преуспел, остальные прошли через курс дрожаний и срывов, что было чрезвычайно смешно, но абсолютно непочтительно. Недостаток благоговения, который иногда характеризовал социальную сторону рождественских служб в Японии, был источником частых сожалений миссионеров. На общественном собрании искренних молодых христиан недавно играли в игру, требующую штрафов; они состояли в чтении знакомых текстов из Библии. Там, безусловно, кажется, есть недостаток чувства уместности вещей.

Но вопрос в том, вызваны ли эти практики врожденным недостатком благоговения, возникающим из характера японской природы, или они вызваны скорее религиозной историей прошлого и условиями настоящего? То, что последнее кажется мне правильным взглядом, мне вряд ли нужно заявлять. Тот факт, что японцы — эмоциональный народ, делает вероятным, априори, что при подходящих условиях они были бы особенно подвержены эмоции благоговения. И когда мы смотрим на их историю и наблюдаем действительное благоговение, воздаваемое множествами правителям, и суеверными верующими — «ками» и «хотокэ», становится очевидным, что кажущаяся непочтительность в христианских церквях должна быть вызвана особыми условиями. Благоговение — это тонкое чувство; оно зависит от природы идей, которые овладевают умом и сердцем. По самой природе вещей японские христиане не могут иметь тот же набор ассоциаций, группирующихся вокруг церкви, службы, Библии или любого из христианских институтов, как западный человек, который воспитывался с детства среди них и который черпал из них свое духовное питание. Все богатство девятнадцати веков опыта способствовало тому, чтобы придать нашим службам и нашим церквям особую религиозную ценность в наших глазах. Средний христианин в Японии и в любой языческой стране не может иметь эту бахрому идей и тонких чувств, столь существенных для глубокого чувства благоговения. Но по мере того, как значение христианской концепции Бога, наделенного славой и честью, величием и силой, все больше осознается, и по мере того, как обнаруживается, что дух благоговения — это то, что нуждается в культивировании в поклонении, и особенно по мере того, как обнаруживается, что дух благоговения важен для высокой духовной жизни и оживляющей духовной силы, все больше и больше этот дух будет проявляться японскими христианами. Но его обладание или его отсутствие обусловлено не врожденным характером народа, а скорее характером идей, которые овладевают ими. Бросая теперь беглый взгляд на природу и историю трех религий Японии, кажется желательным свободно цитировать из трудов признанных авторитетов по этому предмету.

«Синтоизм, что буквально означает 'путь Богов', — это название, данное мифологии и смутному поклонению предкам и природе, которое предшествовало введению буддизма в Японию. Синтоизм, о котором так часто говорят как о религии, едва ли имеет право на это название. У него нет набора догм, нет священной книги, нет морального кодекса. Отсутствие морального кодекса объясняется в трудах современных местных комментаторов врожденным совершенством японской человечности, что исключает необходимость в таких внешних подпорках... Необходимо, однако, различать три периода в существовании синтоизма. В течение первого из них — грубо говоря, до 550 г. н. э. — у японцев не было понятия о религии как об отдельном институте. Воздавать почести богам, то есть ушедшим предкам Императорской семьи и именам других великих людей, было обычаем, проистекающим из той же почвы, что породила пассивное повиновение и поклонение живому Микадо. Помимо этого, были молитвы богам ветра, богу огня, богу эпидемии, богине пищи и божествам, председательствующим над кастрюлей, котлом, воротами и кухней. Были также очищения от правонарушений... Но не было даже призрачной идеи о каком-либо кодексе морали или какой-либо систематизации простых представлений людей о вещах невидимых. Не было ни рая, ни ада — только своего рода нейтрально окрашенный Аид. Некоторые из богов были добрыми, а некоторые — злыми; и грань между людьми и богами была проведена совсем не четко».

Второй период синтоизма начался с введения буддизма в Японию, в период которого синтоизм был поглощен буддизмом через доктрину о том, что синтоистские божества были древними воплощениями Будд. В этот период синтоизм не сохранил никакой отличительной черты. «Только при дворе и в нескольких великих святилищах, таких как Исэ и Идзумо, знание синтоизма в его родной простоте сохранялось; и сомнительно, не прокрались ли изменения с течением веков. Большинство синтоистских храмов по всей стране обслуживались буддийскими священниками, которые ввели архитектурные украшения и церемониал своей собственной религии. Так был сформирован Рёбу Синто — смешанная религия, основанная на компромиссе между старым вероучением и новым, и отсюда толерантные идеи по теологическим вопросам у большинства средне-низших классов, которые поклоняются безразлично в святилищах любой веры».

Третий период начался около 1700 года. Он был введен ученым изучением истории. «Вскоре движение стало религиозным и политическим — прежде всего, патриотическим... Сёгунат был встречен неодобрительно, потому что он вытеснил автократию сошедших с небес Микадо. Буддизм и конфуцианство были осмеяны из-за их иностранного происхождения. Великие ученые Мабути (1697-1769), Мотоори (1730-1801) и Хирата (1776-1843) посвятили себя религиозной пропаганде — если можно назвать религией то, что исходит из принципа, что единственные две необходимые вещи — это следовать своим естественным импульсам и повиноваться Микадо. Этот порядок торжествовал на мгновение в революции 1868 года». Он стал на несколько месяцев государственной религией, но вскоре потерял свой статус.

Буддизм пришел в Японию из Кореи через Китай в 552 г. н. э. Ему было уже тысячу лет, и до того, как он достиг Японии, он распался на многочисленные секты и подсекты, широко отличающиеся друг от друга и от первоначального учения Сакья Муни. После двух столетий пропаганды он завоевал страну и поглотил религиозную жизнь народа, хотя синтоизм никогда не был полностью подавлен. «Все образование веками было в руках буддистов; буддизм ввел искусство и медицину, сформировал фольклор страны, создал ее драматическую поэзию, глубоко повлиял на политику и каждую сферу социальной и интеллектуальной деятельности. Одним словом, буддизм был учителем, под чьим руководством выросла японская нация. Как нация они теперь грубо забывчивы об этом факте. Задайте образованному японцу вопрос о буддизме, и десять к одному, что он улыбнется вам в лицо. Сто к одному, что он ничего не знает об этом предмете и гордится своим невежеством». «Сложная метафизика буддизма не вызвала интереса у японской нации. Другой факт, любопытный, но истинный, заключается в том, что эти люди никогда не утруждали себя переводом буддийского канона на свой собственный язык. Священники используют китайскую версию, а миряне — никакой версии вообще, хотя... они, казалось бы, были склонны к исследованию Писаний несколько сотен лет назад. Буддийская религия была лишена статуса и лишена обеспечения в течение 1871-74 годов, шаг, предпринятый вследствие временного преобладания синтоизма». Хотя конфуцианство прочно укоренилось среди людей в начале семнадцатого века, его влияние ограничивалось образованными и правящими классами. Огромное множество все еще оставалось синто-буддистами.

Что касается доктрины, философский буддизм с его догмами спасения через интеллектуальное просветление, посредством самосовершенствования, с его целью поглощения в нирвану, несомненно, был верой и целью немногих. Но такой буддизм был слишком глубок для множества. «С помощью хобэн, или благочестивых устройств, духовенство подыгрывало народным суевериям. Здесь, как и везде, были развиты амулеты, талисманы, паломничества и великолепные храмовые службы, в которых люди поклоняются не только Будде, который сам был агностиком, но и его ученику, и даже таким абстракциям, как Амида, которые ошибочно принимаются за реальные божественные личности». Божества синтоизма были более или менее смешаны с божествами популярного буддизма; в некоторых случаях неразрывно.

Конфуцианство, как оно известно в Японии, было разработанной доктриной Конфуция. «Он ограничивался практическими деталями морали и управления и брал подчинение родителям и политическим правителям в качестве краеугольного камня своей системы. Результат — набор моральных истин — некоторые сказали бы прописных истин — очень узкого охвата и сухих церемониальных обрядов, политических, а не личных». «Первоначально введенная в Японию в начале христианской эры, наряду с другими продуктами китайской цивилизации, конфуцианская философия пребывала в спячке в средние века, период превосходства буддизма. Она проснулась в начале семнадцатого века, когда Иэясу, великий воин, правитель и покровитель обучения, приказал впервые напечатать конфуцианскую классику в Японии. В течение двухсот пятидесяти лет, которые последовали, интеллект страны формировался конфуцианскими идеями. Сам Конфуций, правда, трудился для установления централизованной монархии. Но его главная доктрина беспрекословного подчинения правителям и родителям идеально вписалась в феодальные идеи Старой Японии; и убеждение в первостепенной важности такого подчинения сохраняется, элемент стабильности, несмотря на недавний социальный катаклизм, который вовлек японское конфуцианство, собственно говоря, в руины всех других японских институтов».

Христианство было впервые принесено в Японию Франциском Ксаверием, который высадился в Кагосиме в 1549 году. Его рвение не знало границ, и его результаты были поразительны. «Обращенные были привлечены из всех классов одинаково. Дворяне, буддийские священники, люди ученые принимали веру с той же готовностью, что и бедные и невежественные... Сто тридцать восемь европейских миссионеров» были тогда на поле. «До начала преследований 1596 года работа евангелизации шла быстро. Обращенные насчитывали десять тысяч ежегодно, хотя все были полностью осведомлены о риске, которому они подвергали себя, принимая католическую веру». «В начале семнадцатого века японские христиане насчитывали около одного миллиона, плод полувекового апостольского труда, совершенного посреди сравнительного мира. Еще полвека преследований собирались погубить эту процветающую церковь, отсечь ее пастырей, более двухсот из которых приняли мученическую смерть, и оставить ее мирян без церковных служб... Эдикты, предписывающие эти меры, оставались в силе более двух столетий». Десятки тысяч христиан предпочли смерть лжесвидетельству. Предполагалось, что христианство было полностью истреблено страшными и длительными преследованиями. И все же в окрестностях Нагасаки в 1867 году было обнаружено более четырех тысяч христиан, которые снова подверглись преследованиям, пока давление иностранных государств не обеспечило религиозную терпимость в Японии.

Протестантское христианство пришло в Японию с началом новой эры и проповедовалось с большим рвением и умеренным успехом. Одно время казалось, что оно суждено охватить страну даже более поразительно, чем католицизм в шестнадцатом веке. Но в 1888 году началась антииностранная реакция во всех департаментах японской жизни и мысли, которая наложила решительный тормоз на прогресс христианских миссий.

Этого должно быть достаточно для нашего исторического обзора религиозной жизни японцев. Если бы мы забыли долгие и повторяющиеся изоляции Японии, а также проигнорировали колебания веры и других религиозных явлений в других странах, мы могли бы сказать, как многие, что японцы имеют по своей сути поверхностные и изменчивые религиозные убеждения. Но помня эти факты и вспоминая преследования буддистов друг другом, христианства государством, и зная сегодня многих искренних, самопожертвующих и настойчивых христиан, я убежден, что такое суждение ошибочно. Есть другие и достаточные причины, чтобы объяснить это проявление изменчивости в религии.

Я завершаю эту главу одним наблюдением по поводу только что изложенной религиозной истории. Имея в виду большие изменения, которые произошли в японском религиозном мышлении и формах религии, я спрашиваю, если религиозные явления являются выражениями расовой природы, как некоторые утверждают, и если эта природа врожденная и неизменная, как объяснить такие глубокие изменения? Если религиозный характер японского народа врожденный, как мыслимо, что они так легко принимают иностранные религии, даже до исключения своей собственной родной религии, как это сделали те, кто стал буддистом, конфуцианцем или христианином? Я заключаю из этих фактов, а они параллельны в истории многих других народов, что даже религиозные характеристики не зависят от биологической, а полностью зависят от социальной эволюции. Мне кажется возможным самое ясное доказательство того, что религиозные явления любой эпохи зависят от общего развития интеллекта, от господствующих идей и от всех условий цивилизации эпохи, а не от структуры мозга или существенной расовой природы.

XXVII

НЕКОТОРЫЕ РЕЛИГИОЗНЫЕ КОНЦЕПЦИИ

Концепции простых людей в отношении божества хаотичны. Они верят в местных духов, которым нужно поклоняться; некоторые из них имеют человеческое происхождение, а некоторые предшествуют всей человеческой жизни. Богов синтоистского пантеона «яоёродзу» по числу, восемь тысяч мириад; однако в их «норито», или молитвенных ритуалах, упоминаются не только «яоёродзу», которые живут в воздухе, но и «яоёродзу», которые живут на земле, и даже «яоёродзу», которые живут под землей. Если мы сложим их вместе, должно быть по крайней мере двадцать четыре тысячи мириад богов. Они, конечно, включают солнце, луну, звезды и все силы природы, а также духи людей. Популярный буддизм принимает богов синтоизма и вводит многих других, поклоняясь не только Будде и его непосредственным «ракан», ученикам, числом пятьсот, но и бесчисленным абстракциям идеальных качеств, таким как разновидности Каннон (Авалокитешвара, боги и богини милосердия), Амида (Амитабха, идеал безграничного света), Дзидзо (Кшитигарбха, помощник тех, кто в беде, потерянных детей и беременных женщин), Эмма О (Яма-раджа, правитель буддийских адов), Фудо (Ачала, «неподвижный», «неизменный») и многим другим. Популярный буддизм также поклоняется каждому человеку, мертвому или живому, который стал «хотокэ», то есть достиг состояния Будды и вошел в нирвану. Боги Японии бесчисленны в теории и многочисленны на практике. Существуют не только боги добра, но и боги похоти и зла, которым грабители и блудницы могут молиться об успехе и благословении.

В японском пантеоне нет верховного бога, подобного, например, римскому Юпитеру или греческому Кроносу, как нет и последовательной божественной иерархии.

Согласно общепринятому взгляду (хотя четкого представления об этом не существует), Вселенная с ее законами и природой существовала еще до появления богов; они лишь создавали определенные места, такие как Япония, из уже имевшегося материала. Ни в синтоизме, ни в народном буддизме не сформировалось концепции первоисточника всего сущего с его природой и законами. В этом отношении японская мысль подобна любой примитивной религиозной мысли. В японском языке нет слова, соответствующего английскому термину «Бог». Ближе всего к нему конфуцианские термины «Дзётэй» («Верховный император»), «Тэн» («Небо») и «Тэнтэй» («Небесный император»); однако все эти термины — китайского происхождения, поэтому они появились в Японии поздно и представляют собой скорее концепции образованных и конфуцианских классов, нежели идеи народных масс. Эти термины близки к идее монотеизма, но, хотя доктрина и может быть обнаружена в скрытом виде в этих словах и идеях, она так и не получила развития. Было ли «Небо» личностью или просто судьбой — четко не осмыслялось; одни выражения указывают на одно, другие — на другое.

Здесь я могу обратить внимание на значимый факт в истории недавней христианской деятельности в Японии. Хотя серьезно настроенных японцев в первую очередь привлекает в христианстве характер его этической мысли — столь похожей на конфуцианскую и в то же время значительно превосходящей ее, — тем не менее верно и то, что монотеизм является еще одним мощным источником притяжения. Мне неоднократно говорили христиане, что первое религиозное удовлетворение они испытали именно при открытии для себя монотеизма. Как это повлияло на доктора Нисиму, читатели его биографии не могли не заметить. Он — типичный представитель множества людей. В первые дни христианской миссии многие чувствовали, что стали христианами после отказа от политеизма и принятия монотеизма. И по правде говоря, в той мере они были христианами, хотя мало знали о Христе и почти не чувствовали нужды в Его помощи как личного Спасителя. Слабость Церкви в последние годы, не сомневаюсь, отчасти объясняется приемом в ее ряды множества людей, которые, строго говоря, были монотеистами, но не в полном смысле этого слова — христианами. Их последующее открытие, что для того, чтобы считаться или даже быть истинными «христианами», требуется нечто большее, чем интеллектуальное принятие монотеизма, побудило многих таких «верующих» разорвать отношения с Церковью. Это, хотя во многих отношениях и прискорбно, было неизбежно. Простое принятие монотеистической идеи не обеспечивает того преображения сердца и не порождает той теплоты живой веры, которые являются существенными элементами альтруистической жизни, требуемой от христианина.

Нетрудно понять, почему монотеизм оказался столь привлекательным для японцев, если учесть, что именно благодаря ему они впервые осознали единство во Вселенной и даже в собственной жизни. Природа и человеческая натура обрели осмысленность, которой у них не было при прежней философии. История также стала восприниматься как имеющая смысл и порядок, не говоря уже о цели, чего не видели и не могли дать своим последователям нехристианские верования. Более того, монотеистическая идея обеспечила удовлетворительную основу и объяснение для точных наук. Если существует лишь один Бог, являющийся источником и причиной всего сущего, легко понять, почему истины науки должны быть универсальными и абсолютными, а не локальными и разнообразными, какими они были бы, если бы находились под юрисдикцией различных местных божеств. Универсальность законов природы была немыслима при политеизме. Таким образом, монотеизм нашел легкий путь ко многим умам. Чистый политеизм сегодня не является верой ни одного образованного японца. Он — монист того или иного толка. Философский буддизм всегда был монистическим, но не монотеистическим. Мыслящие конфуцианцы также были монистами. Но ни философский буддизм, ни конфуцианство не подчеркивали свои монистические элементы; они не осознавали важности монистических концепций для народного сознания. Но, обладая этими идеями и находясь теперь в контакте с агрессивным христианским монотеизмом, они начинают подчеркивать эту истину.

Поскольку в Японии не было адекватного представления о Боге, ее представление о человеке неизбежно было дефектным. Действительно, причина неадекватного представления о Боге в значительной степени кроется в неадекватном представлении о человеке, которое, как мы видели, является необходимым следствием примитивного общинного строя. Однако, поскольку мы уже уделили значительное внимание неадекватному представлению Японии о человеке, нам остается лишь сослаться на него в этой связи.

В соответствии с несовершенными доктринами о Боге и человеке находится и доктрина о грехе. Тот факт, что японское чувство греха слабо, общепризнан. Это универсальный опыт миссионеров. Многие японцы, с которыми я беседовал, по-видимому, вообще не имеют его осознания. Действительно, говорить об этом с японцами трудно не только из-за этикета, но и по более глубокой причине — из-за ограниченности языка. В японском языке не существует термина, соответствующего христианскому слову «грех». Сказать человеку, что он грешник, не объяснив, что имеется в виду, было бы оскорблением, ибо он не осознает, что нарушил какие-либо законы страны. И все же не следует придавать слишком большое значение этому аргументу, основанному на языке, поскольку буддийский словарь предоставляет ряд терминов, которые относятся к преступлению нарушения не законов страны, а законов Будды.

В синтоизме грех — это не более чем физическая нечистота, если это вообще можно назвать грехом. Хотя буддизм принес более высокую концепцию религии для посвященного меньшинства, он не помог невежественным массам, а скорее закрепил их суеверия. Он говорил о законе, похоти и грехе, а также об ужасных наказаниях за грех; но когда он объяснял грех, он делал его природу слишком поверхностной, сводя лишь к результату ментального замешательства; спасение тогда становилось просто интеллектуальным просвещением; он также делал последствия греха слишком отдаленными, а избавление от них — слишком легким. Учение о «Дон» (внезапности спасения), множество внешних и чисто формальных обрядов, короткие паломничества к знаменитым святилищам, посещение соседнего храма, имеющего миниатюрные модели всех других чудотворных святилищ страны, ношение амулетов, покупка «о-фуда» и даже однократное произнесение определенных магических молитв — все это преподавалось как вполне достаточное для спасения простого человека от худших грехов. Там, где освобождение достигается так легко, оценка тяжести греха соответственно невелика. Как же отличалось осознание греха и концепция его природы, развитые иудейским богослужением с его системой жертв за грех! Жизнь за жизнь. Что бы мы ни думали об эффективности принесения в жертву животного как искупления за грех, это, безусловно, способствовало углублению чувства греха гораздо больше, чем обряды, практикуемые буддистами. Насколько мне известно, человеческие или животные жертвоприношения в Японии никогда не были известны.

В ответ на вполне вероятную критику, что жертвоприношение является результатом глубокого чувства греха, а не его причиной, я отвечу, что оно является и тем, и другим. Глубокое чувство — это опыт немногих в начале; практика же просвещает массы и порождает это чувство в нации.

Обрядовое очищение — старый обряд в Японии. В этой связи мы естественным образом вспоминаем «Тёдзу-бати», который можно найти перед каждым синтоистским святилищем, содержащий «святую воду», которой полощут рот и моют руки. Паломники и молящиеся неизменно пользуются этой водой, вытирая руки полотенцами, предоставленными для этой цели верующими. На наш взгляд, мало какие обычаи в Японии способствуют распространению нечистоты и инфекционных заболеваний больше, чем этот обряд очищения. Нельзя было бы придумать лучшего средства для широкого распространения кожных заболеваний, которые здесь так распространены. Реформированная религия Новой Японии — будь то буддизм, синтоизм или христианство — могла бы оказать людям огромную услугу, начав крестовый поход против этого религиозного обряда. Она могла бы и должна была бы проповедовать доктрину о том, что грех и осквернение сердец не удаляются таким легким методом, как подразумевает обряд и как верят массы. Если обряд очищения и сохраняется как символ, он должен быть по крайней мере реформирован как практика.

Сомнительно, можно ли возводить использование очистительной воды к чувству морального или духовного греха, учитывая общую природу примитивного синтоизма. Интерпретация, данная этой системе У. Э. Гриффисом в его томе «Религии Японии», наводит на размышления, но, учитывая все факты, не кажется окончательной. «Одной из самых примечательных особенностей синтоизма, — пишет он, — был акцент на чистоте. Загрязнение было бедствием, осквернение — грехом, а физическая чистота, по крайней мере, — святостью. Все, что могло хоть как-то испачкать тело или одежду, рассматривалось с отвращением и ненавистью». Количество спецификаций, приведенных в этой связи, заслуживает внимательного изучения. Но это странная ирония истории, что чувство физического осквернения должно было развить религиозный обряд, ставший самим средством распространения физического осквернения и болезней.

Японская личная чистоплотность часто связывается в описаниях иностранцев с обрядовым очищением, но факты сильно преувеличены. В отличие от почти всех, если не всех, нехристианских народов, японцы, безусловно, удивительно чистоплотны в своих привычках. Но совершенно нет нужды преувеличивать факты. «Татами», или соломенные маты толщиной в дюйм или более, придают комнате вид чистоты, который обычно обманчив. Множество блох, которыми кишит обычный японский дом, — убедительное доказательство реального состояния «татами». Есть те, кто утверждает, что от японской толпы исходит наименее неприятный запах из всех народов мира. Один автор заходит так далеко, что заявляет, что не только нет никакого неприятного запаха, но даже ощущается приятный намек на лаванду в их дыхании. Это в точности противоречит моему опыту. Не говоря уже об отвратительном масле, которым все женщины смазывают волосы для блеска и жесткости, японская привычка носить тяжелую ватную хлопчатобумажную одежду при почти полном отсутствии нижнего белья производит неизбежный результат в атмосфере любой закрытой комнаты. В холодную погоду я всегда считаю необходимым распахнуть все двери и окна своего кабинета или гостиной после занятий по Библии со студентами или даже после визитов культурных и состоятельных гостей. То, что японцы так часто моются, — безусловно, интересный факт и ценная черта их цивилизации; это указывает на немалую степень чистоплотности; но если бы не это, их одежда стала бы еще более неприятной, чем она есть, и пагубное влияние ношения грязных вещей на них самих было бы гораздо сильнее. На самом деле их частые ванны не полностью устраняют необходимость смены одежды. Для японца размер еженедельной стирки иностранца кажется экстравагантным.

Что касается частого купания, то его чистота преувеличивается западной мыслью, ибо вместо того, чтобы подавать свежую воду для каждого человека, японские общественные бани обычно состоят из большого резервуара, используемого множеством людей сообща. Чистая вода разрешается для лица, но основной резервуар наполняется чистой горячей водой только один раз в день. В Кумамото школьницы, жившие у нас, неизменно просили разрешения идти в баню рано утром, чтобы воспользоваться водой первыми. Они говорили, что к вечеру она становится настолько грязной, что они не могут ею пользоваться. В каждой гостинице есть своя частная баня для гостей; она обычно нагревается во второй половине дня, и гости принимают ванны с четырех часов до полуночи, а горничные гостиницы пользуются ею последними. Мой единственный опыт посещения общественных бань уже был упомянут. На первый взгляд условия обнадеживали, так как постоянно текла большая струя горячей воды, а вода в самом резервуаре была вполне прозрачной. Но, войдя, я был удивлен, если не сказать потрясен, увидев плавающие вдоль края резервуара и на его дне красноречивые доказательства предыдущих купальщиков. Наведя справки, я узнал, что резервуар никогда не вымывается и вода не сливается полностью за один раз; естественного перелива через край резервуара считается достаточно. Ради точности стоит добавить, что Новая Япония добивается прогресса в вопросе общественных бань. В некоторых крупных городах, как мне говорят, иногда предусматривается подача полностью свежей воды для каждого купальщика в отдельных ванных комнатах.

В свете этих фактов — столь же неприятных для упоминания, сколь и необходимых для правдивого описания привычек народа, — ясно, что «ужас перед физической нечистотой» не был и не является сейчас столь сильным, как некоторые хотели бы нас убедить. Каким бы ни было положение в древние времена, трудно поверить, что обряд очищения мог возникнуть из нынешних практик и привычек мышления. Можно рискнуть предположить, не был ли обычай использования «очистительной воды» заимствован из-за рубежа.