«Елизаветинская демонология»

[Сноска 1: § 107, стр. 114.]

[Сноска 2: Акт V, сц. iii.]

99. Здесь, в самой цитадели предполагаемого доказательства теории о норнах, можно извлечь убедительные доказательства того, что сестры задуманы как просто ведьмы. Неудивительно, что другие части пьесы, в которых упоминаются сестры, подтверждают этот взгляд. Банко, услышав исполнение пророчества второй ведьмы, ясно выражает свое мнение о происхождении «предузнания», которое он получил, в восклицании: «Что, может ли дьявол говорить правду?» Ибо дьявол самым решительным образом говорил через ведьм; но как можно было бы в каком-либо смысле сказать, что он говорил через норн? Далее, Макбет сообщает своей жене, что по прибытии в Форрес он навел справки о том, насколько можно доверять высказываниям ведьм, «и узнал из самых верных источников, что в них было больше, чем смертное знание».[1] Это было бы вполне возможно, если бы ведьмы были объектом расследования, ибо их главный авторитет основывался бы на общем мнении, бытующем в округе, где они жили; но как можно было бы успешно провести такое расследование в случае с норнами? Примечательно также, что Макбет точно знает, где найти сестер, когда они ему нужны; и когда он говорит —

«Они должны сказать больше; ибо теперь я намерен узнать, худшими средствами — худшее»,[2]

он делает еще один ясный намек на сношения ведьм с дьяволом. После событий, описанных в акте IV, сц. i, Макбет говорит о пророчествах, на которые он полагается, как об «эквивокации демона»,[3] а о пророках — как об «этих жонглирующих демонах»;[4] и с полным основанием — ибо он видел и слышал самих дьяволов, хозяев ведьм и источники всей их злой силы. Каждый момент в пьесе, который хоть как-то относится к этой теме, склоняется к тому, чтобы показать, что Шекспир намеренно заменил «богинь судьбы» ведьмами; и что предполагаемое происхождение этих персонажей от норн является результатом несколько чрезмерного рвения раскрыть новую и поразительную теорию.

[Сноска 1: Акт I, сц. v, ст. 2.]

[Сноска 2: Мистер Фли избегает трудности, созданной этим отрывком, который называет ведьм «вещими сестрами», предполагая, что эти строки были интерполированы Мидлтоном — метод критики, который вряд ли нуждается в комментариях. Акт III, сц. iv, ст. 134.]

[Сноска 3: Акт V, сц. v, ст. 43.]

[Сноска 4: Там же, сц. viii, ст. 19.]

100. Предполагая, таким образом, что ведьмовская природа сестер окончательно доказана, теперь становится необходимым подтвердить ранее сделанное утверждение о том, что можно привести веские причины, почему Шекспир решил изобразить ведьм, а не норн.

Невозможно читать «Макбета», не заметив важности, придаваемой убеждению, что ведьмы обладали силой создавать бури и другие атмосферные возмущения и что они находили удовольствие в этом. Сестры решают встретиться в гром, молнию или дождь. Для них «прекрасное — гнусно, гнусное — прекрасно», когда они «парят сквозь туман и грязный воздух». Вся первая часть третьей сцены первого акта — это один порыв бури с сопутствующим опустошением. Они могут развязывать и связывать ветры,[1] заставлять суда страдать от бури в море и калечить выброшенные на берег тела.[2] Они описывают себя как «гонцов моря и суши»;[3] пустошь, на которой они встречаются, проклята;[4] и они исчезают, «как дыхание на ветру».[5] Макбет заклинает их ответить на его вопросы так: —

«Хотя вы развязываете ветры и позволяете им сражаться против церквей; хотя пенистые волны поглощают и проглатывают навигацию; хотя хлеб с колосьями полегает, а деревья вырываются с корнем; хотя замки рушатся на головы своих стражей; хотя дворцы и пирамиды склоняют свои вершины до основания; хотя сокровища природных зародышей рассыпаются все вместе, даже до тех пор, пока само разрушение не заболеет».[6]

[Сноска 1: I. iii. 11, 12.]

[Сноска 2: Акт I, сц. iii, ст. 28.]

[Сноска 3: Там же, ст. 32.]

[Сноска 4: Там же, ст. 77.]

[Сноска 5: Там же, ст. 81, 82.]

[Сноска 6: Акт IV, сц. i, ст. 52-60.]

101. Теперь, эта власть над стихиями вовсе не является заметной чертой в английских записях о колдовстве. Можно найти несколько отдельных обвинений такого рода. Например, в 1565 году была сожжена ведьма, которая призналась, что вызвала все бури, произошедшие в том году. У Скота тоже есть несколько коротких предложений на эту тему, но он не придает ей ни малейшего значения.[1] Также в ранних шотландских процессах, записанных Питкэрном, это обвинение не фигурирует среди обвинений против ведьм. Чрезвычайно любопытно заметить совершенно безобидный характер обвинений, выдвинутых против ранних преступников; и как со временем, по мере того как паника нарастала, они постепенно сгущались в красках, пока ни одно действие не было слишком грубым, слишком отталкивающим или слишком смехотворно невозможным, чтобы не быть включенным в обвинительный акт. Следующие цитаты из одного из самых ранних зарегистрированных судебных процессов приведены потому, что они наиболее убедительно иллюстрируют положение бедных женщин, которые считались ведьмами, и реальную основу фактов, на которой впоследствии строилось убеждение в этом преступлении.

[Сноска 1: Книга III, гл. 13, стр. 60.]

102. Бесси Данлоп судили за колдовство в 1576 году. Одно из главных обвинений против нее заключалось в том, что она поддерживала связь с дьяволом, который являлся ей в облике ее соседа, некоего Тома Рида, который недавно умер. На вопрос, как и где она встретила Тома Рида, она сказала: «Когда она шла между своим домом и двором Монккастелла, погоняя своих коров на пастбище, и сильно горевала, плача[1] очень сильно о своей корове, которая сдохла, о муже и ребенке, которые лежали больными, и сама она только что встала из постели после родов,[2] вышеупомянутый Том встретил ее по дороге, поприветствовал[3] ее и сказал: „Добрый день, Бесси“, а она сказала: „Бог в помощь тебе, добрый человек“. „Sancta Marie“, — сказал он, — „Бесси, почему ты так сильно горюешь и плачешь о какой-либо мирской вещи?“ Она ответила: „Увы! Разве у меня нет великой причины так горевать, ибо наше имущество истощилось,[4] и мой муж при смерти, и один мой ребенок не выживет, и сама я в слабом состоянии; разве у меня нет веской причины иметь такое больное сердце?“ Но Том сказал: „Бесси, ты прогневала[5] Бога и просила о том, чего не должна была делать; и поэтому я советую тебе покаяться перед Ним, ибо говорю тебе, твой ребенок умрет, и больная корова, прежде чем ты придешь домой; и твои две овцы тоже умрут; но твой муж поправится и будет таким же здоровым и крепким, как всегда был“. И тогда я стала немного веселее, ибо он сказал мне, что мой муж поправится. Затем Том Рид ушел от меня через двор Монккастелла, и я подумала, что он прошел в более узкую дыру в стене, чем любой земной человек мог бы пройти, и поэтому я немного испугалась».[6]

[Сноска 1: Плача. Я перевел этот отрывок лишь наполовину, ибо побоялся испортить его печальную простоту.]

[Сноска 2: Роды.]

[Сноска 3: Поприветствовал.]

[Сноска 4: Истощилось.]

[Сноска 5: Разгневала.]

[Сноска 6: Испугалась.]

Это был первый раз, когда Том явился ей. В третий раз он спросил ее, «не поверит ли она в него». Она сказала, «что поверит в любого, кто делает ей добро». Затем Том обещал ей много богатства, если она отречется от своего христианства. Она ответила, что «если ее будут разрывать лошадиными хвостами, она никогда этого не сделает, но обещала быть верной и преданной ему во всем, что она может сделать», на что он рассердился.

[Сноска 1: Верить.]

В четвертый раз бедная женщина еще больше впала в грех и сопровождала Тома на встречу фей. Том предложил ей присоединиться к компании; но она сказала, «что не видит пользы ходить такими путями, если не знает зачем». Том предложил старое искушение — богатство; но она ответила, что «живет со своим мужем и детьми» и не может их оставить. И тогда Том начал очень сердиться на нее и сказал: «если она так думает, то мало хорошего от него получит».

Затем ее спросили, просила ли она когда-нибудь о какой-либо услуге у Тома для себя или для какого-либо другого лица. Она ответила, что «когда разные люди приходили к ней искать помощи для своего зверя, своей коровы или овцы, или для любого ребенка, который был унесен злым порывом ветра или схвачен эльфом, она шла и спрашивала[1] у Тома, что может им помочь; и Том срывал траву и давал ей из своих рук, и велел ей измельчить[2] ее с любым другим видом трав, открыть пасть зверя и положить их внутрь, и зверь поправлялся».[3]

[Сноска 1: Спрашивала.]

[Сноска 2: Измельчить.]

[Сноска 3: Питкэрн, I. ii. 51, и след.]

Кажется почти невозможным поверить, что история, подобная этой, которая наполовину испорчена попыткой частично модернизировать ее простой патетический язык и которая, вероятно, вызвала бы слезу на глазах, если не шиллинг из кармана, у самого несимпатичного существа наших дней, могла считаться триста лет назад достаточной, чтобы осудить рассказчицу на преступление, достойное смерти; но так оно и было. Эта печальная картина крушения интеллекта бедной женщины в неравной борьбе с бедностью и болезнью становится видимой для нас только в свете пламени, которое, возможно, милосердно к ней, навсегда унесло бедную Бесси Данлоп от больного мужа, слабых детей, «коров» и скромной лачуги, где они все жили вместе, и от ежедневной, душераздирающей, почти безнадежной борьбы за то, чтобы получить достаточно пищи, чтобы поддержать жизнь в телах этой несчастной семьи. Историк, который считает своей главной заботой записывать до мельчайших и самых нерелевантных деталей деяния, благородные или низкие, тех, кому удалось вписать свои имена в список Славы, небрежно или презрительно переворачивает страницу, содержащую столь незначительный материал, как этот; но те, кто верит

«Что ни один червь не раздавлен напрасно; Что ни один мотылек с тщетным желанием Не сгорел в бесплодном огне, Или не послужил лишь чужой выгоде»,

вряд ли почувствуют, что жизнь и смерть бедной Бесси были совершенно лишены смысла.

103. Однако по мере того, как процессы над ведьмами учащаются, детали становятся все более отталкивающими; и в 1590 году мы находим чрезвычайно необычную серию дел — необычную из-за чудовищности содержащихся в них обвинений, а также из-за того, что эта черта, на которой так настаивают в «Макбете», — поднятие ветров и бурь, — выступает в чрезвычайно ярком свете. Объяснение этого таково. В 1589 году король Яков VI привез свою невесту, Анну Датскую, домой в Шотландию. Во время плавания разразился необычайно сильный шторм, который рассеял суда, составлявшие королевский эскорт, и, по-видимому, стал причиной гибели одного из них. По чудесной случайности, корабль короля был подгоняем ветром, который дул прямо противоположно тому, что наполнял паруса других судов;[1] и король, и королева оказались в крайней опасности. Яков, который, по-видимому, был так же полностью убежден в реальности колдовства, как и в собственной непогрешимости, сразу пришел к выводу, что шторм был поднят с помощью злых духов с единственной целью — избавиться от столь могущественного врага Князя Тьмы, как праведный король. Результатом стало тщательное расследование всего дела; большое количество людей было судимо за покушение на жизнь короля с помощью колдовства; и этот монарх, не смущенный очевидной неуместностью быть судьей в том, что было, по сути, его собственным делом, председательствовал на многих процессах, снизошел до того, чтобы руководить пытками, применяемыми к обвиняемым, чтобы вырвать признание, и даже зашел так далеко в одном случае, что написал письмо судьям, приказывая вынести обвинительный приговор.

[Сноска 1: Питкэрн, I. ii. 218.]

104. В этих обстоятельствах, учитывая, кто был обвинителем, а кто судьей, и эффективные методы, имеющиеся в распоряжении суда для вырывания признаний,[1] неудивительно, что догадки короля были полностью оправданы заявлениями обвиняемых. Невозможно читать их, не чувствуя, как части сцен с ведьмами в «Макбете» звенят в ушах, как эхо. Джон Фиан, молодой школьный учитель и главарь банды, или «ковен», как его называли, обвинялся в том, что вызвал течь на королевском корабле, а также в том, что поднял ветер и создал туман с целью помешать его плаванию.[2] В другом случае он и несколько других ведьм проникли на корабль и заставили его погибнуть.[3] Он также был способен с помощью колдовства открывать замки.[4] Он посещал кладбища по ночам и расчленял тела для своих чар; тела некрещеных младенцев были предпочтительнее.[5]

[Сноска 1: Отчет о пытках, примененных к Фиану, слишком ужасен для цитирования.]

[Сноска 2: Питкэрн, I. ii. 211.]

[Сноска 3: Там же, 212. Он признался, что Сатана приказал ему гонять кошек «специально, чтобы их бросали в море для поднятия ветров для уничтожения кораблей». «Макбет», I. iii. 15-25.]

[Сноска 4: «Виновен в открытии замка своим колдовством в доме матери Дэвида Сейтуна, дунув в руку женщины, сам сидя у камина». — См. также дело Бесси Рой, I. ii. 208. Английский метод открывания замков был более сложным, чем шотландский, как видно из следующей цитаты из Скота, книга XII, гл. XIV, стр. 246:—

«Заклинание для открывания замков. Возьми кусок воска, перекрещенный при крещении, и просто напечатай на нем определенные цветы, и привяжи их к задней части своей рубашки; и когда захочешь открыть замок, дунь трижды в него, говоря: „Arato hoc partico hoc maratarykin; я открываю эту дверь во имя твое, которое я вынужден нарушить, как ты нарушил врата ада. In nomine patris и т. д. Аминь“». «Макбет», IV. i. 46.]

[Сноска 5:

«Палец младенца, задушенного при рождении, Рожденного в канаве от потаскухи».

«Макбет», IV. i. 30.]

Агнес Сэмпсон призналась королю, что для того, чтобы добиться его смерти, она взяла черную жабу и повесила ее за задние лапы на три дня, и собрала яд, который падал с нее. Она сказала, что если бы могла достать кусок полотна, который носил король, она могла бы уничтожить его жизнь этим ядом; «причинив ему такие необычайные боли, как если бы он лежал на острых шипах или концах игл».[1] Она вышла в море к судну под названием «Милость Божья», и когда она ушла, дьявол поднял ветер, и судно потерпело крушение.[2] Она передала письмо от Фиана другой ведьме, которое гласило: «Ты должна предупредить остальных сестер поднять ветер сегодня в одиннадцать часов, чтобы задержать прибытие королевы в Шотландию».[3]

[Сноска 1: Питкэрн, I. ii. 218.

«Жаба, которая под холодным камнем Дни и ночи тридцать одну Впитывала яд, спя».

«Макбет», IV. i. 6.]

[Сноска 2: Там же, 235.]

[Сноска 3: Там же, 236.]

Это ее признание относительно методов, принятых для поднятия бури. «В то время, когда Его Величество был в Дании, она, будучи в сопровождении лиц, специально названных ранее, взяла кошку и окрестила ее, а затем привязала к каждой части этой кошки главные части тела мертвеца и отдельные суставы его тела; и в ночь, последовавшую за этим, указанная кошка была перевезена в середину моря всеми этими ведьмами, плывущими в своих решетах или ситах,[1] как сказано выше, и так оставлена указанная кошка прямо перед городом Лейт в Шотландии. После этого в море поднялась такая буря, какой еще не видели, каковая буря стала причиной гибели судна, следовавшего из города Брант-Айленд в город Лейт…. Опять же, признано, что указанная крещеная кошка была причиной того, что корабль Его Величества короля по выходе из Дании имел встречный ветер по отношению к остальным его кораблям…».[2]

[Сноска 1: «Макбет», I. iii. 8.]

[Сноска 2: Питкэрн, Перепечатка «Новостей из Шотландии», I. ii. 218. См. также дело Юсэйм МакКалган, I. ii. 254.]

105. Стоит отметить, что это искусство плавания по морю в решетах, на которое Шекспир ссылался в своей драме, по-видимому, было присуще именно этой группе ведьм. Английские ведьмы имели репутацию способных ходить по воде в яичной скорлупе и раковинах моллюсков, но, по-видимому, никогда не обнаруживали никаких особых преимуществ в решете. Не то что эти шотландские ведьмы. Агнес рассказала королю, что она, «вместе с множеством других ведьм, числом до двухсот, все вместе вышли в море, каждая в решете или сите, и отправились в путь весьма основательно, с флягами вина, веселясь и выпивая по дороге в тех же решетах или ситах, к церкви Норт-Берик в Лотиане, и что после того, как они высадились, они взялись за руки на земле и станцевали рил или короткий танец». Затем они вскрыли могилы и взяли пальцы, пальцы ног и коленей тел, чтобы сделать чары.[1]

[Сноска 1: Питкэрн, I. ii. 217.]

Легко понять, что эти процессы вызвали сильное волнение в Шотландии. В результате был напечатан трактат, содержащий полный отчет обо всех основных инцидентах; и тот факт, что эта брошюра была перепечатана один, если не два раза,[1] в Лондоне, показывает, что интерес к этому делу распространился к югу от границы; и это подтверждается предисловием издателя, в котором он заявляет, что брошюра была напечатана, чтобы предотвратить введение публики в заблуждение неавторизованными и экстравагантными заявлениями о том, что произошло.[2] При обычных обстоятельствах события такого рода вызвали бы девятидневное удивление, а затем умерли бы естественной смертью; но в данном конкретном случае общественный интерес сохранялся в течение ненормально долгого времени; ибо через восемь лет после даты процессов Яков опубликовал свою «Демонологию» — работу, основанную в значительной степени на его опыте процессов 1590 года. Это было знаком как для Англии, так и для Шотландии, что тема колдовства все еще представляет для него захватывающий интерес; и поскольку он был тогда полностью признанным наследником английского престола, публикация такой работы не могла не привлечь большого внимания к рассматриваемому предмету. В 1603 году он взошел на английский престол. Его первый парламент собрался 19 марта 1604 года, а 27-го числа того же месяца в Палату лордов был внесен законопроект, касающийся вопроса колдовства. Он был передан в комитет, в который входили двенадцать епископов; и этот комитет после долгих дебатов пришел к выводу, что законопроект несовершенен. Вследствие этого был составлен новый, и к 9 июня статут был принят обеими палатами парламента, который постановил, среди прочего, что «если какое-либо лицо будет практиковать или осуществлять какое-либо призывание или заклинание любого злого или нечестивого духа, или будет консультироваться с, развлекать, кормить или вознаграждать любого злого и нечестивого духа,[3] или выкапывать любого мертвого мужчину, женщину или ребенка из его, ее или их могилы… или кожу, кость или любую другую часть любого мертвого лица, чтобы использовать или применять каким-либо образом в колдовстве,[4] … или будет … практиковать … любое колдовство … посредством чего любое лицо будет убито, истощено, изнурено или искалечено в его или ее теле или любой его части,[5] такой преступник должен претерпеть муки смерти как фелония, без права на церковное заступничество или убежище». Хатчинсон в своем «Эссе о колдовстве», опубликованном в 1720 году, заявляет, что этот статут был составлен специально для борьбы с преступлениями, выявленными процессами 1590-1 годов; но, хотя это не может быть окончательно доказано, все же совсем не невероятно, что поспешность, с которой статут был принят в качестве закона сразу после восшествия Якова на престол, напомнила бы общественности об интересе, который он проявлял к этим процессам в частности и к предмету в целом, и что Шекспир, создавая, как соглашаются почти все критики, свою трагедию примерно в эту дату, должен был обратиться к своей памяти за полузабытыми деталями тех процессов и, таким образом, воплотить в «Макбете» указанные намеки на них — гораздо менее точно, чем он сделал это в случае с делом Бабингтона, потому что факты были записаны гораздо менее тщательно, а время, когда его внимание было привлечено к ним, было гораздо более отдаленным.[6]

[Сноска 1: Одна копия этой перепечатки носит имя У. Райта, другая — Томаса Нельсона. Полное название —

«Новости из Шотландии,

«Объявляющие о проклятой жизни доктора Фиана, известного колдуна, который был сожжен в Эдинбурге в январе прошлого, 1591 года; каковой доктор был регистратором Дьявола, который много раз проповедовал в церкви Норт-Берик перед рядом печально известных ведьм; с правдивыми допросами указанного доктора и ведьм, как они произносили их в присутствии шотландского короля: Раскрывающие, как они намеревались околдовать и утопить Его Величество в море, возвращающегося из Дании, с такими другими чудесными делами, подобных которым не было слышно ни в какое время.

«Опубликовано согласно шотландской копии.

«Напечатано для Уильяма Райта».

[Сноска 2: На эти события ссылаются в сохранившемся письме печально известного Томаса Фелиппеса Томасу Барнсу, Cal. State Papers (21 мая 1591), 1591-4, стр. 38.]

[Сноска 3: Такие как Паддок, Греймалкин и Харпир.]

[Сноска 4: «Печень богохульствующего еврея» и т. д. — «Макбет», IV. i. 26.]

[Сноска 5:

«Я иссушу его досуха, как сено; Сон не будет ни ночью, ни днем Висеть на его веках; Он будет жить человеком проклятым: Утомительные семь недель, девять раз по девять, Будет он чахнуть, худеть и сохнуть».

«Макбет», I. iii. 18-23.]

[Сноска 6: Волнение по поводу деталей процессов над ведьмами достигло кульминации в 1592 году. Книгу Харснета Шекспир прочитал бы в 1603 году.]

106. Существует еще один способ искушения, который применялся злыми духами, в значительной степени связанный с традициями колдовства, но, тем не менее, более подходящий для рассмотрения в качестве отдельной темы, который носит столь грубый и отталкивающий характер, что его следовало бы охотно обойти молчанием, если бы не тот факт, что вера в него была, как говорит Скот, «столь сильно и повсеместно принята» во времена Елизаветы и Якова.

С самого раннего периода христианской эры привязанность одного пола к другому считалась находящейся под особым контролем дьявола. Брак следовало терпеть; но безбрачие было состоянием, наиболее способствующим близкому общению с небесами, к которому так страстно стремились. Это мнение, несомненно, было порождено склонностью ранних христианских лидеров выдвигать события жизни, а не учения священного Основателя секты, в качестве единственного правила поведения, которое должны принимать Его последователи. Быть получателями стигматов было гораздо большим доказательством святости и благосклонности Небес, чем тихое и незамеченное ежедневное упражнение в тех добродетелях, на которые Христос произнес Свое благословение; и в менее невероятных вопросах они не стеснялись в своем энтузиазме пытаться установить правило жизни в прямом противоречии с законами той вселенной, о которой они исповедовали веру, что Он является ее Творцом. Тщетная попытка подражать Его непорочной чистоте ослепила их глаза к тому факту, что Он никогда не учил и не поощрял безбрачие среди Своих последователей, и это постепенно привело их к странному выводу, что страсть, которая, будучи сублимированной и взятой под контроль, является источником самых благородных и святых чувств человека, была побуждением, исходящим от автора всего зла. Проникнувшись этой идеей, религиозные энтузиасты обоих полов заточали себя в монастыри; давали обеты вечного безбрачия; и даже, в некоторых отдельных случаях, стремились пойти на компромисс с Небесами и сбить с толку искусителя, сделав падение невозможным — забывая, что победа над грехом состоит не в иммунитете от искушения, а в том, чтобы, будучи искушаемым, не пасть. Но никакие монастырские стены не настолько прочны, чтобы не впустить великую природу; и даже в этих священных пределах аскеты обнаруживали, что они не свободны от искушений своего заклятого врага. Вследствие этого возникла и распространилась из своего первоначального источника во внешний мир вера в класс дьяволов, называемых инкубами и суккубами, которые бродили по земле с единственной целью — искушать людей отказаться от чистоты жизни. Случаи нападения инкубов были гораздо более частыми, чем суккубов, точно так же, как женщины были гораздо более подвержены танцевальным маниям в пятнадцатом веке, чем мужчины;[1] — причина, возможно, в том, что они гораздо менее способны сопротивляться физической депривации; — но, согласно вере Средневековья, не было никакой родовой разницы между инкубом и суккубом. Вот вера, которая, когда вспыхнула ярость против ведьм, присоединилась как само собой разумеющееся в качестве фазы преступления; и почти всеобщим обвинением против обвиняемых было то, что они грешили таким образом со своими фамильярами, и сотни несчастных существ приняли смерть по такому обвинительному акту. Больше подробностей можно найти в авторитетных источниках по этому неприятному предмету.[2]

[Сноска 1: Хеккер, «Эпидемии Средневековья», стр. 136.]

[Сноска 2: Хатчинсон, стр. 52. «Ведьма из Эдмонтона», акт V. Скот, Discoverie, книга IV.]

107. Эта связь, как правило, не приводила к потомству; но это не было универсальным случаем. Все сильно деформированные или чудовищные дети подозревались в том, что имели такое нежелательное происхождение, и существовала большая склонность верить, что их следует уничтожать. Лютер был решительным сторонником этого курса, считая уничтожение жизни гораздо более предпочтительным, чем шанс иметь дьявола в семье. В поэме Дрейтона «Мункалф» одна из сплетниц, присутствующих при рождении мункалфа, предполагает, что его следует похоронить заживо как монстра.[1] Калибан — мункалф,[2] и его происхождение четко прослеживается к источнику такого описания. Совершенно ясно, что была одна вещь, которую сделала гнусная ведьма Сикоракса, что предотвратило лишение ее жизни; и из этого следует, что жители Алжира были гораздо более милосердны в этом отношении, чем их европейские соседи. Такое обвинение отправило бы любую женщину на костер в Шотландии без малейшей надежды на милосердие, и обычная просьба об отсрочке была бы лишь дополнительной причиной для ускорения исполнения приговора.[3]

[Сноска 1: Изд. 1748 г., стр. 171.]

[Сноска 2: «Буря», II. ii. 111, 115.]

[Сноска 3: Ср. «Отелло», I. i. 91. «Тит Андроник», IV. ii.]

108. На предыдущих страницах была предпринята попытка очертить наиболее заметные черты верования, которое великая Реформация была призвана сначала раздуть до неестественных пропорций и жизненной силы, а в конечном итоге — уничтожить. Вплоть до периода Реформации вероучение нации было практически единообразным, и один свод догматов без колебаний принимался народом как непогрешимый, а потому едва ли требовавший критического осмысления. Великий переворот XVI века разорвал это безмятежное единообразие в клочья; доктрины, до тех пор считавшиеся неоспоримыми, стали предметом дискуссий, и отсюда возникло большое разнообразие мнений не только между сторонниками старой и новой веры, но и между самими реформаторами. Это было особенно заметно в отношении веры в дьяволов и их деяния. Более робкие из реформаторов в значительной степени цеплялись за католические взгляды; небольшая группа, возможно, под влиянием того странствующего рыцаря свободы мысли, Джордано Бруно, который оказал значительное влияние во время своего визита в Англию посредством своих оксфордских лекций и диспутов, полностью отрицала существование злых духов; но подавляющее большинство примкнуло к вероучению, которое было серединой между доктринами старой веры и новым скептицизмом. Их здравый смысл заставлял их отвергать ребячества, выдвигаемые католической церковью в качестве серьезных доказательств; но они с равной яростью и большим ужасом отбрасывали доктрины школы Бруно. «Что дьяволы существуют, — говорит Буллингер, по-видимому, перейдя от аргументов к инвективам, — отрицали саддукеи в былые времена, и в наши дни также отрицают некоторые едва ли религиозные, нет, скорее эпикурейцы; которые, если не покаются, однажды почувствуют, к своей великой боли и страданию, и то, что дьяволы существуют, и то, что они являются мучителями и палачами всех нечестивцев и эпикурейцев».[1]

[Сноска 1: Буллингер, «Четвертое десятилетие», 9-я проповедь, стр. 348, Parker Society.]

109. Следует также помнить, что освобождение от средневековья было очень постепенным процессом, а не революцией, свершившейся внезапно и полностью, как мы склонны думать. Это была эволюция, а не взрыв. Вследствие этого обнаруживается большое расхождение мнений не только между ранними и поздними реформаторами, но и между высказываниями одного и того же человека в разные периоды его деятельности. Тиндейл, например, по-видимому, верил в реальную одержимость человеческого тела дьяволами;[1] и это, по-видимому, было мнением большинства в начале Реформации, поскольку первый Молитвенник Эдуарда VI содержал католическую форму экзорцизма для изгнания дьяволов из детей, которая была вычеркнута при пересмотре, так как доктрина одержимости (внешнего воздействия) к тому времени возобладала над более старым верованием. Необходимо помнить об этих фактах, рассматривая любую попытку описать общие аспекты такого верования, как вера в злых духов; ибо среди авторитетов можно найти много непримиримых утверждений; и долг автора — отобрать и описать те взгляды, которые преобладали, и их не следует считать неточными только потому, что можно привести случайную цитату, противоречащую им.

[Сноска 1: I Тиндейл, стр. 82. Parker Society.]

110. При попытке проанализировать любую фазу религиозного верования существует большая опасность того, что метод изложения может показаться несимпатичным, если не кощунственным. На этих страницах было приложено величайшее усилие, чтобы избежать этого недостатка, насколько это возможно; ибо, без сомнения, любая форма религиозного догмата, какой бы варварской или кажущейся нелепой она ни была, если в нее когда-то искренне верила и доверяла какая-либо часть человечества, заслуживает уважительного отношения. Никакая группа великих и добрых людей не может в любое время верить в чистую ложь и черпать из нее утешение; и если исчезнувшее вероучение кажется лишенным того фундамента истины, который делает вероучения терпимыми, безопаснее предположить, что для тех, кто его придерживался, оно имело смысл и правдивость, которые течение времени стремилось разрушить вместе с самим вероучением, чем осуждать людей скопом как мошенников и лицемеров. Но предмет, который здесь рассматривался, несомненно, будет считаться особо заслуживающим уважения, если вспомнить, что когда-то он был неотъемлемой частью веры большинства наших лучших и храбрейших предков — мужчин и женщин, которые осмелились засвидетельствовать свою искренность посреди огней преследований и в одиночестве изгнания. Теперь почти все это исчезло. Ужасающая иерархия демонов, которая была столь реальной, столь полной ужаса триста лет назад[1], постепенно исчезла перед приходом более полных знаний и более чистой веры, и теперь о ней едва ли думают, разве что как о мертвом средневековом мифе. Но давайте обращаться с ним бережно, помня, что может наступить день, когда верования, наиболее близкие нашим сердцам, будут рассматриваться как открытые для презрения или насмешек, а догматы, за которые мы так страстно цепляемся, «как бесплотное зрелище, растают, не оставив следа».

[Сноска 1: Возможно, следующая молитва, содержащаяся в «Помандере» Томаса Бекона, показывает яснее, чем комментарии любого критика, реальность этого ужаса:—

«Бесконечное множество злых ангелов есть, о Господь Христос, которые без устали ищут моей погибели. Против этого чрезвычайно великого множества злых духов пошли мне Твоих благословенных и небесных ангелов, которые могут избавить меня от их тирании. Ты, о Господь, поглотил ад и победил князя тьмы и всех его служителей; да, и не для Себя, а для тех, кто верует в Тебя. Не допусти же, чтобы я был побежден сатаной и его слугами, но лучше позволь мне торжествовать над ними, чтобы я, через сильную веру и помощь благословенных ангелов, одержав победу над адским воинством, мог с радостным сердцем сказать: Смерть, где твое жало? Ад, где твоя победа? — и так во веки веков величать Твое Святое Имя. Аминь». Parker Society, стр. 84.]

* * * * *

111. До сих пор предпринималось мало попыток в плане прямого доказательства показать, что феи — это на самом деле лишь класс дьяволов, которые проявляют свои силы менее ужасным и отталкивающим образом, чем тот, что описывается теологами; и главным образом по той причине, что это утверждение уже более чем наполовину доказано, когда показано, что атрибуты и функции, которыми обладают и фея, и дьявол, схожи по своей природе, хотя и различаются по степени. Это уже в значительной степени было сделано на предыдущих страницах, где было показано, что различные действия Пака и Ариэля ни в чем существенном не отличаются от действий дьяволов того времени; но прежде чем приступить к изучению этой фазы сверхъестественного в произведениях Шекспира в целом, и как показателя, в определенной степени, развития его мысли об отношении человека к невидимому миру вокруг и над ним, необходимо, чтобы эта идентичность была признана без тени сомнения.

112. Было показано, что феи, вероятно, были потомками низших местных божеств, как дьяволы — более важных языческих богов, которые были низвергнуты наступающей волной христианства, хотя с течением времени это различие было полностью стерто и забыто. Также было показано, как упоминалось ранее, что многие силы, проявляемые феями, по своей сути были схожи с теми, что проявлялись дьяволами, особенно способность являться в различных обличьях. Эти параллели можно было бы проводить почти безгранично; но достаточно привести лишь несколько доказательств, чтобы показать эту идентичность. В средневековом романе «Король Орфео» страна фей была заменена классическим Аидом.[1] Король Яков в своей «Демонологии» принимает четырехкратную классификацию дьяволов, одну из которых он называет «Фейри» и ставит в один ряд с инкубом.[2] Имя дьявола, который, как предполагается, председательствует на ведьминских шабашах, иногда дается как Геката, Диана, Сибилла; иногда Королева Эльфама[3] или Фейри.[4] Действительно, строка Шекспира в «Комедии ошибок», если бы она не была излишне искажена критиками —

«Демон, фея, безжалостная и грубая»,[5]

окончательно доказала бы эту идентичность характера.

[Сноска 1: «Мифология фей у Шекспира», Хэзлитт, стр. 83.]

[Сноска 2: «Демонология», стр. 69. Пример феи-инкуба приведен в «Жизни Робина Доброго Малого», «Мифология фей» Хэзлитта, стр. 176.]

[Сноска 3: Питкэрн, iii. стр. 162.]

[Сноска 4: Там же, i. стр. 162, и во многих других местах.]

[Сноска 5: «Фея» была изменена на «фурию», но сравните с Пилом, «Битва при Алькасаре»: «Демоны, феи, ведьмы, сражающиеся в стальных постелях».]

113. Реальное различие между этими двумя классами духов зависит от состояния национального мышления по вопросу сверхъестественного в самом широком смысле. Верование, которое имеет мало или вовсе не имеет основания в неоспоримых явлениях, должно постоянно проходить через различные фазы, и эти фазы будут регулироваться природой предметов, на которых наиболее твердо сосредоточено внимание массы людей. Следовательно, когда у нации есть только одно религиозное вероучение, и такое, которое веками принималось ими почти без вопросов или сомнений, вера становится стереотипной, а разум принимает позицию пассивной восприимчивости, не потревоженной сомнениями или вопросами. В таких условиях вера в злых духов, всегда готовых и наблюдающих, чтобы искусить человека ересью или греховным поступком и тем самым погубить и тело, и душу, хотя она может существовать как теоретическая часть принятого вероучения, никак не может стать жизненно важной доктриной, в которую верит широкая общественность. Она может существовать как предмет для ученых споров, чтобы скоротать досуг богословов, но никак не может получить влияние на мысли и жизни их паствы. Поскольку умственное беспокойство по вопросам доктринальной важности по этим причинам исключено, внимание людей почти полностью приковано к вопросам материального комфорта и выгоды. Мелкие помехи и препятствия повседневной жизни в сельскохозяйственных и домашних делах — это те невзгоды, которые наиболее настойчиво взывают к неискоренимому чувству невидимой силы, враждебной интересам человечества, и, следовательно, класс злых духов, в которых верят в такое время, будет скорее феями, чем дьяволами — злобными маленькими духами, которые портят растущее зерно; мешают маслу сбиваться в маслобойке; щиплют неряшливую служанку до синяков; и чей худший поступок — подмена ребенка из колыбели на фею-подкидыша; — существами, природа которых наиболее раздражает экономную хозяйку и трудолюбивого фермера, но, тем не менее, не бесповоротно предубежденными против человечества и легко умиротворяемыми и приводимыми в состояние заискивающей дружбы такими маленькими знаками внимания, которые без труда мог оказать беднейший крестьянин. Вся мифология фей пропитана честной, здоровой, беззаботной радостью жизни и свободой от умственных сомнений. «Я люблю верных любовников, честных людей, добрых парней, хороших хозяек, хорошую еду, хорошее питье и все то, что хорошо, но ничего, что плохо», — заявляет Робин Добрый Малый;[1] и этот веселый материализм лишь отражает состояние ума людей, которые были не прочь поверить, что этот живой маленький дух может быть замечен по ночам, хлопочущим в их домах у догорающих углей покинутого очага.

[Сноска 1: Хэзлитт, «Мифология фей», стр. 182.]

114. Таким, по-видимому, было состояние Англии непосредственно перед периодом великой Реформации. Но с прогрессом этой революции мысли состояние меняется. Единственное истинное и вечное вероучение, как оно считалось, разрушено навсегда. Люди, которые до сих пор принимали свои религиозные убеждения примерно так же, как они вступали в наследство, вынуждены этим потоком оппозиции думать и учиться самостоятельно. Каждый человек оказывается лицом к лицу с великим будущим и своим отношением к нему. Формулируются ужасные доктрины, которые с безжалостной силой давят на его понимание — первородный грех, оправдание верой, вечное проклятие даже за честную ошибку в вере, — доктрины, которые создают атмосферу торжественности, если не мрачности, вокруг национального мышления, в которой никакая мифология фей не может процветать. Это уже не вопросы материального комфорта и выгоды, которые являются главной заботой; и, следовательно, феи и их деяния из-за своей тривиальности отходят далеко на задний план, а их место занимает бесчисленная орда безжалостных интриганов, которые не прекращают своих усилий затащить и тело, и душу в погибель.

115. Но именно в городах, центрах обмена мыслями, обучения и споров, эта революция первой набирает силу; редко населенные сельские местности гораздо более непроницаемы для новых идей, и сельские жители гораздо дольше и упорнее цепляются за умирающую религию и сопутствующие ей верования. Сельские районы были лишь незначительно затронуты Реформацией в течение многих лет после того, как она победила в городах, и, следовательно, верования жителей едва ли были затронуты борьбой, которая происходила на таком близком расстоянии. Мы находим, что Реджинальд Скот, действительно, жалуется, наполовину в шутку, наполовину с сарказмом, что Робин Добрый Малый давно исчез из страны;[1] но он бежал только из городов — городов, в которых витает дух Картрайтов и Латимеров, Барнэмов и Делаберов. В том же Кембридже, где учился Скот, молодой студент повесился, потому что тень доктрины предопределения была слишком ужасной для него, чтобы жить под ней;[2] и такое место, конечно, не было домом для Пака и его веселой компании. Но в сельских местах, удаленных от рычания и дрожи этого умственного землетрясения, он все еще любил скрываться; и даже в тот самый момент, когда Скот писал отрицание его существования, он притаился среди лесов и цветов Эйвонсайда и, невидимый, шептал на ухо некоему светловолосому юноше там мысли немалого значения. И долгое время после этого — после того, как юноша стал мужчиной и превратил эти мысли в слова, которые сияют до сих пор; после того, как его памятник был воздвигнут на тихом кладбище Стратфорда, — Пак пировал, безвредный и невозмутимый, вдоль многих сельских местностей; более того, даже по сей день, в некоторых старосветских уголках, можно услышать слабый шепот слухов о нем.

[Сноска 1: Скот, Введение.]

[Сноска 2: Фокс, iv. стр. 694.]

116. Теперь, возможно, одним из самых отличительных признаков литературного гения является определенная восприимчивость ума; способность получать впечатления от всех окружающих обстоятельств — извлекать из всех источников, будь то природа или человек, сознательно или бессознательно, материал, над которым он будет работать. Чтобы этот процесс был полностью завершен, абсолютно необходима полная и восторженная симпатия к человеку и текущим идеям времени, и в той мере, в какой эта симпатия сужена и частична, работа будет ущербной и неправдивой; и, с другой стороны, чем она универсальнее и полнее, тем совершеннее и жизненнее будет искусство. Имея это в виду, а также факты, что раннее обучение Шекспира проходило в маленькой деревушке; что на пороге зрелости он приехал в Лондон, где провел расцвет своей жизни в контакте с суетой и трениями оживленной городской жизни; и что последние годы его жизни прошли в тихом уединении дома его детства, — были бы веские основания для аргумента a priori, даже если бы не было никаких более убедительных, что его ранние работы были бы пропитаны деревенскими мифами о феях, с которыми его юность входила в контакт; что результат трудов его среднего возраста показал бы, что эти ранние воспоминания постепенно были стерты более мрачным влиянием идей, которые были результатом борьбы противоположных теорий, не прекращавших тогда бушевать в городах, и что дьявольский элемент и вопросы, относящиеся к нему, будут преобладать; и что, наконец, его поздние работы, написанные под более спокойным влиянием стратфордской жизни, показали бы определенное возвращение к преданиям о феях его ранних лет.

117. Но, к счастью, нам не приходится полагаться на какие-либо подобные гипотетические доказательства в этом вопросе, какими бы вероятными они ни казались. Хотя широкую читающую публику нельзя просить принять как непогрешимый любой хронологический порядок пьес Шекспира, который догматически утверждает определенную последовательность, или исследовать довольно сухие и узкоспециализированные аргументы, на которых основаны выводы, тем не менее существуют определенные группировки по периодам, которые признаны точными почти всеми критиками и которые без малейшей опасности ошибки можно утверждать как правильные. Например, неоспоримо, что «Бесплодные усилия любви», «Комедия ошибок», «Ромео и Джульетта» и «Сон в летнюю ночь» являются одними из самых ранних работ Шекспира; что трагедии «Юлий Цезарь», «Гамлет», «Отелло», «Макбет» и «Король Лир» являются произведениями его среднего возраста, между 1600 и 1606 годами; и что «Зимняя сказка» и «Буря» являются одними из последних пьес, которые он написал.[1] Здесь у нас есть все, что требуется для доказательства рассматриваемого вопроса. В начале и в конце его писательской деятельности — когда юноша, свежий после влияния своего деревенского воспитания и образования, и когда зрелый человек, снова оседающий в старую жизнь после долгой и победоносной борьбы с миром, с накопленным запасом опыта — мы находим пьесы, которые совершенно пропитаны преданиями о феях: «Сон» и «Буря». Это полюса мысли Шекспира в этом отношении; а в центре, встроенные, так сказать, между двумя слоями материала, которые не несут на себе никакого отличительного отпечатка, а скорее выступают как среда для объединения различных пластов, лежат великие трагедии, созданные, когда он был в самом разгаре городской жизни, и точно отражающие, как мы видели, многие сомнения и размышления, которые волновали умы людей, страстно искавших истину. Стоит также отметить мимоходом, что как только Шекспир сходит со своего проторенного пути, чтобы изобразить в «Виндзорских насмешницах» счастливую деревенскую жизнь и нравы своего времени, он в то же время снова возвращается в страну фей и выводит виндзорских детей, толпами идущих щипать и мучить городского, испорченного Фальстафа.

[Сноска 1: Для подробного и мастерского исследования вопроса о хронологическом порядке пьес, который здесь должен быть принят, см. Введение г-на Ферниволла к «Леопольдовскому Шекспиру».]

118. Но это отнюдь не все, что этот предмет открывает нам о Шекспире; если бы это было так, чем меньше об этом сказано, тем лучше. Считать «Бурю» по своей сути лишь возвращением к «Сну» — конец как начало; верить, что его мысли работали в утомительном, бесконечном круге — что Долина Смертной Тени ведет только обратно к подножию Холма Затруднений — невыносимо, и не более невыносимо, чем ложно. Хотя они основаны на схожем материале, идеи и тенденции «Бури» относительно сверхъестественного не более идентичны с таковыми в «Сне в летнюю ночь», чем мысли Берона о вещах в целом — мысли Гамлета, или мысли Гамлета — мысли Просперо. Но прежде чем можно будет указать на природу этого различия и показать, что изменение является естественным ростом мысли, а не просто регрессом, необходимы несколько пояснительных замечаний.

Нет более недостаточного и вводящего в заблуждение взгляда на Шекспира и его работу, чем тот, который до недавнего времени пользовался почти всеобщим доверием и даже в настоящее время довольно громко утверждается в некоторых кругах; а именно, что он был человеком значительного гения, который написал и поставил около тридцати пьес, более или менее, просто для коммерческих целей и ничего более; заработал этим деньги и умер, оставив завещание; и что, помимо этого, он и его работы являются и должны оставаться необъяснимой тайной. Критик, который придерживается этого взгляда и находит одинаково выгодным начинать изучение творчества Шекспира, беря «Бурю» или «Бесплодные усилия любви» в качестве своего текста, примерно так же рассудителен, как ботаник, который распространялся бы о структуре семенной коробочки, не объяснив предварительно начальные стадии роста растения, или архитектор, который рассуждал бы о наиболее удобном расположении дымоходов, прежде чем обсудил законы фундамента. Пьесы можно изучать отдельно, и в таком виде они прекрасны; но взятые в приблизительном хронологическом порядке, как нить блестящих драгоценностей, каждая из них приобретает блеск от тех, что предшествуют ей и следуют за ней.

119. Ибо никто никогда не писал искренне и серьезно, или, по правде говоря, никогда не делал ни одного дела в таком духе, не оставив некоторого отпечатка на своей работе своего психического состояния в то время, когда он это делал; и ни один такой человек никогда не продолжал свои литературные труды с периода юности прямо через свою зрелость, не оставив после себя, в более или менее разборчивом характере, запись о созревании своей мысли по вопросам вечной важности, хотя они могут не обязательно быть напрямую связаны с явным предметом в руках. Неискренние люди могут имитировать чувства, в которые они на самом деле не верят; но в конце концов они либо будут разоблачены и высмеяны, либо их работа погрузится в безвестность. Искренность в выражении подлинной мысли и чувства одна может выдержать испытание временем. И это на самом деле не противоречит тому, что только что было сказано о необходимости восприимчивого состояния ума при создании произведений истинного гения. Эта способность получать самые тонкие объективные впечатления, действительно, является одной необходимой составляющей; но без родственной силы усваивать эту пищу и развивать результат, который эти влияния произвели субъективно, она хуже, чем бесполезна. Они должны сосуществовать и действовать и реагировать друг на друга. И мы не должны быть склонены отказаться от этих принципов в данном конкретном случае из-за обычных тонких, но расплывчатых разговоров об абсолютном самоаннигилировании Шекспира в пользу персонажей, которых он изображает. Говорят, что Шекспир настолько отождествляет себя с каждым человеком в своих драмах, что невозможно обнаружить великого мастера и его мысли за этим хитроумно придуманным экраном. Если это означает, что Шекспир всегда имеет совершенное понимание своих персонажей, компетентен воздать каждому абсолютную и безошибочную справедливость и способен сочувствовать даже самым отталкивающим, это не будет оспариваться ни на мгновение. Это настолько верно, что опасно брать предложение из уст любого из его персонажей и говорить наверняка: «Это думал Шекспир», хотя есть много персонажей, с которыми каждый должен чувствовать, что Шекспир отождествлял себя на время, а не с другими. Но если имеется в виду утверждение, что Шекспир настолько устранил себя из своих писаний, что невозможно проследить где-либо тенденции его собственной мысли в то время, когда он писал, это должно быть самым решительным образом отрицаемо по причинам, только что изложенным. Свобода от предрассудков должна быть тщательно отделена от отсутствия интереса к мотиву, который лежит в основе построения каждой пьесы. В каждой драме есть тон или ключевая нота, которая указывает на психическое состояние автора в то время, когда она была создана; и если несколько пьес, следующих одна за другой в быстрой последовательности, все имеют один и тот же преобладающий тон, кажется, вне вопроса, что Шекспир попутно и косвенно высказывает свою собственную личную мысль и опыт.

120. Если будет признано, таким образом, что можно следить за ростом мысли Шекспира через посредство его последовательных работ, есть только один небольшой момент, на который стоит взглянуть, прежде чем пытаться проследить этот рост в вопросе сверхъестественного.

Естественная история эволюции мнений по вопросам, которые, за неимением более охватывающего и удовлетворительного слова, мы должны довольствоваться называть «религиозными», следует единообразным курсом в умах всех людей, за исключением тех, кто «тупее жирной травы, которая укореняется в покое на пристани Леты», кто никогда не выходит за пределы первичной стадии. Этот курс разделяется на три периода. Первый — это тот, в котором человек без колебаний принимает доктрины, которые он получил от своих духовных учителей, — обычное, а не интеллектуальное верование. Это легко ложится на него; не влечет за собой никаких хлопотных сомнений и вопросов; обладает или кажется обладающим формулами для встречи со всеми возможными чрезвычайными ситуациями, и, следовательно, приносит с собой счастье, которое является подлинным, хотя и поверхностным. Но это обычное верование редко удовлетворяет надолго. Контакт с миром выявляет другие и противоположные теории: начинаются самоанализ и независимое исследование основ наследственной веры; многие доктрины, которые до сих пор принимались как вечно и неоспоримо истинные, оказываются покоящимися на весьма слабом фундаменте, помимо их права на уважение из-за возраста; следуют сомнения относительно претензии на принятие всей системы, которая была так легко и без колебаний проглочена; и начинается период скептицизма, или неверия, с сопутствующими ему страданиями, — ибо хотя Дагон был мало почитаем во время своей силы, в своем падении он вызывает большое сожаление. Затем приходит то долгое, утомительное ощупывание в поисках какой-то твердой, надежной основы веры: но небо и земля, кажется, на время сговариваются против искателя; интеллектуальный поток затопил старый порядок вещей; даже горная вершина не появляется в широкой пустыне запустения как гарантия окончательного покоя; и в темном, нависшем небосводе не видно дуги обещания. Но это состояние ума, которое по самой своей природе не может продолжаться вечно: ни один человек не мог бы вынести его. Пока оно длится, борьба должна быть непрерывной, но где-то сквозь облака лежит солнечный свет и земля мира — финальный период интеллектуального верования. Из хаоса приходит порядок; идеи, которые еще недавно казались запутанными, бессвязными и бессмысленными, принимают свою истинную перспективу. Обнаруживается, что все нити старой конвенциональной веры не были разорваны в суматохе; и они, переплетенные и укрепленные новым и полным знанием опыта и исследования, образуют кабель, который обеспечивает ту странную святую уверенность веры, которая может быть получена только предварительной борьбой с сомнением — мир, который поистине превосходит всякое понимание для тех, кто никогда не сражался за него, — что касается его основания, разнообразный до чуда в разных умах, но все же — мир.

121. Если это правдивая история курса развития каждого ума, который способен на независимую мысль и исследование таких высоких материй, из этого следует, что душа Шекспира должна была испытать подобную борьбу — ибо он был человеком с такими же страстями, как и мы; действительно, для столь острого и чувствительного ума борьба была бы, вероятно, более продолжительной и более мучительной, чем для многих; и именно эти три психических состояния — во-первых, бездумного принятия общепринятого учения; во-вторых, глубокого и волнующего скептицизма; и, в-третьих, веры, основанной на разуме и опыте, — могут быть естественно ожидаемы быть запечатленными на его ранних, средних и поздних работах.

122. Здесь невозможно сделать больше, чем указать на некоторые доказательства того, что это предположение верно, ибо попытка исследовать вопрос исчерпывающе потребовала бы тщательного рассмотрения большинства пьес. Период обычного или конвенционального верования Шекспира проиллюстрирован в «Сне в летнюю ночь» и в некоторой степени также в «Комедии ошибок». В первой пьесе мы находим его лояльно принимающим определенные фазы наследственного стратфордского верования в сверхъестественное, облекающим их в поэтическую форму и делающим их прекрасными. Часто ранее отмечалось, и это вполне достойно наблюдения, что из трех групп персонажей в пьесе деревенские жители — класс, чьи манеры и внешний вид наиболее ярко отразились на камере ума Шекспира, — являются самыми живыми и отчетливыми; феи, которые были спутниками его детства и юности в бесчисленных разговорах у камина и балладах на дорогах, стоят на втором месте по значимости и отделке; в то время как мнимые герои и героини пьесы, аристократы Афин, бесцветны и неинтересны как немая сцена — настоящие тени пьесы. Это в точности коэффициент впечатлительности, который эти три класса имели бы для ума юного драматурга. Первый — это создание из жизни, второй — из традиционного верования, третий — из слухов. И когда было сказано, что феи — это создание из традиционного верования, было дано полное и точное описание их. Они являются воплощением популярного суеверия, и ничего более. Они не скрывают никакой мысли поэта, который создал их, и они не используются для какой-либо более глубокой цели в отношении других лиц драмы, кроме временного и бесцельного раздражения. На протяжении всей пьесы проходит здоровое, бездумное, честное, почти буйное счастье; никакой ноты трудности, никакой тени грядущего сомнения не ощущается. Дерзкий и проворный дух веселья полностью пробужден; худшие проделки вмешивающихся духов являются лишь озорными и имеют лишь преходящее влияние, и «лето все еще стремится к их состоянию», освещая эту страну фей своим солнечным светом и цветами. Человек абсолютно не имеет власти управлять этими сверхъестественными силами, и они имеют лишь незначительное влияние на него. Они могут влиять на его комфорт, но они не могут контролировать его судьбу. Но все это лишь адаптация и разработка идей, которые передавались от отца к сыну на протяжении многих поколений. Пак Шекспира — это только Пак из сотни баллад, воспроизведенный рукой истинного поэта; никакой оригинальной мысли о связи видимого с невидимым миром не привнесено в создание. Все эти факты свидетельствуют о том, что когда Шекспир писал «Сон в летнюю ночь», то есть в начале своей карьеры как драматического автора, он не порвал с оковами верований, в которых был воспитан, а принимал их без колебаний и радостно.

123. Но по мере того, как время идет, происходит постепенное смягчение этого духа неразрывной удовлетворенности. Откладывая в сторону исторические пьесы, в которых Шекспир был гораздо более связан своим предметом, чем в любом другом виде драмы, мы находим комедии, в которых его пространство для выражения индивидуального чувства было практически неограниченным, постепенно теряющими свою безупречную веселость и углубляющимися в грусть мысли и выражения, которая иногда оставляет сомнение, следует ли вообще классифицировать эти пьесы как комедии. Шекспир все больше и больше входил в контакт со спорами и сомнениями образованных людей своего времени, и семена молчаливо сеялись в его сердце, которые вскоре должны были принести обильный урожай в великих трагедиях, из которых эти полукомедии, такие как «Все хорошо, что хорошо кончается» и «Мера за меру», являются лишь первыми плодами.