«Эссе о Шекспире XVIII века»

A goodly Lady envyroned about

With tongues of fyre;——

и так же сделал сэр Томас Мор в одном из своих «Пейджантов»,

Fame I am called, mervayle you nothing

Though with tonges I am compassed all rounde;

не говоря уже о ее детальном портрете у Чосера в «Книге славы»; и у Джона Хиггинса, одного из помощников в «Зерцале для магистратов», в его легенде о короле Альбанакте.

Очень либеральный писатель о «Красотах поэзии», который был более сведущ в древней литературе других стран, чем своей собственной, «не может не удивляться, что поэт, чьи классические образы составлены из тончайших частей и дышат самим духом древней мифологии, должен прослыть неграмотным:

See, what a grace was seated on his brow!

Hyperion's curls: the front of Jove himself:

An eye like Mars to threaten and command:

A station like the herald Mercury,

New lighted on a heaven-kissing hill.—Hamlet.”

«Неграмотный» — двусмысленный термин: вопрос в том, могла ли поэтическая история быть известна только адепту языков. Это не упрек этому изобретательному джентльмену, когда я говорю, что использую в этом случае слова лучшего критика, который, однако, не желал заходить слишком далеко в «неграмотности» нашего поэта: — «Те, кто в таком изумлении от учености Шекспира, забывают, что языческая образность была знакома всем поэтам его времени; и что множество такого рода знаний можно было почерпнуть почти из каждой английской книги, которую он мог взять в руки». Ибо, не настаивая на «Золотой книге свинцовых богов» Стивена Бейтмана 1577 года и нескольких других кропотливых компиляциях на эту тему, все это и многое другое из мифологии можно было бы так же совершенно изучить из «Завещания Крессиды» и «Королевы фей», как из регулярного Пантеона или самого Полиметиса.

Мистер Аптон, не довольствуясь языческой ученостью, когда находит ее в тексте, должен обязательно добавить ее, когда она кажется отсутствующей; потому что Шекспир, конечно же, потерял ее случайно!

В «Много шума из ничего» Дон Педро говорит о бесчувственном Бенедикте: «Он дважды или трижды перерезал тетиву лука Купидона, и маленький палач не смеет стрелять в него».

Эта мифология не вспоминается у древних, и поэтому у критика нет сомнений, что его автор написал «Henchman» (паж, Pusio): и это слово, показавшееся слишком трудным для печатника, он перевел маленького сорванца в «палача», персонажа, никоим образом не принадлежащего ему».

Но этот персонаж не был заимствован у древних; — он пришел из «Аркадии» сэра Филипа Сидни:

Millions of yeares this old drivell Cupid lives;

While still more wretch, more wicked he doth prove:

Till now at length that Jove an office gives,

(At Juno's suite who much did Argus love)

In this our world a Hangman for to be

Of all those fooles that will have all they see.—B. 2. Ch. 14.

Я знаю, что это может быть оспорено авторитетом таких биографов, как Теофил Сиббер, и автора «Жизни сэра Филипа», приложенной к современным изданиям, что «Аркадия» не была опубликована до 1613 года, и, следовательно, слишком поздно для этой имитации: но у меня в собственности есть экземпляр, напечатанный для У. Понсонби, 1590, 4-е изд., который ускользнул от внимания трудолюбивого Эймса и остальных наших типографских антикваров.

Таким же образом каждое слово древности должно быть подогнано под классический стандарт.

В примечании к прологу «Троила и Крессиды» (который, кстати, не встречается в кварто) мистер Теобальд сообщает нам, что сами названия ворот Трои были варварски разрушены редакторами: и он поднимает массу ученой пыли, расставляя их правильно; впрочем, к большому удовлетворению мистера Хита. Действительно, ученость скромно изъята из поздних изданий, и нас тихо инструктируют читать,

Dardan, and Thymbria, Ilia, Scæa, Troian,

And Antenorides.

Но если бы он заглянул в «Троянскую книгу» Лидгейта, вместо того чтобы ломать голову над Даретом Фригийским, он обнаружил бы, что ужасное разрушение не было делом рук ни Шекспира, ни его редакторов.

Therto his cyte | compassed enuyrowne

Hadde gates VI to entre into the towne:

The firste of all | and strengest eke with all,

Largest also | and moste pryncypall,

Of myghty byldyng | alone pereless,

Was by the kynge called | Dardanydes;

And in storye | lyke as it is founde,

Tymbria | was named the seconde;

And the thyrde | called Helyas,

The fourthe gate | hyghte also Cetheas;

The fyfthe Trojana, | the syxth Anthonydes,

Stronge and myghty | both in werre and pes.—Lond. empr. by R. Pynson, 1513. Fol. B. 2. Ch. 11.

Наш превосходный друг мистер Херд дал благородное свидетельство на нашей стороне вопроса. «Шекспир, — говорит этот истинный критик, — обязан счастьем свободы от оков классического суеверия отсутствию того, что называется преимуществом ученого образования. — Это, наряду с огромным превосходством гения, способствовало возвышению этого изумительного человека до славы считаться самым оригинальным мыслителем и оратором со времен Гомера». И отсюда, бесспорно, изумительное разнообразие стиля и манеры, неизвестное всем другим писателям: аргумент, сам по себе достаточный, чтобы освободить Шекспира от предположения о классической подготовке. И все же, по правде говоря, одна имитация приписывается нашему поэту: на чем настаивали также мистер Аптон и мистер Уолли. Вы помните ее в знаменитой речи Клаудио в «Мере за меру»:

Ay, but to die and go we know not where! &c.

Безусловно, идеи «духа, купающегося в огненных потоках», пребывания «в пронизывающих регионах толстореберного льда» или «заточения в невидимых ветрах» не являются оригинальными у нашего автора; но я не уверен, что они пришли из платонического ада Вергилия. У монахов также был свой горячий и холодный ад: «Первый — это огонь, который вечно горит и никогда не дает света», — говорит старая гомилия: — «Второй — это пронизывающий холод, что если бы великий холм огня был брошен туда, он превратился бы в лед». Одна из их легенд, хорошо помнимая во времена Шекспира, дает нам диалог между епископом и душой, мучимой в куске льда, который был принесен, чтобы вылечить «великий жгучий жар» в его ноге: остерегайтесь интерпретировать это как подагру, ибо я помню, М. Менаж цитирует нам канон,

Si quis dixerit Episcopum podagra laborare, Anathema sit.

Другая рассказывает нам о душе монаха, прикованной к скале, которую ветры должны были обдувать в течение года и очищать от ее грехов. Действительно, эта доктрина была и до этого введена в поэтическую фантастику, как вы можете видеть в поэме, «где любовник объявляет свои муки далеко превосходящими муки ада», среди многих смешанных, приложенных к работам Суррея. Более того, весьма ученый и любознательный брат-антиквар, наш профессор греческого языка, заметил мне со слов Блефкениуса, что это было древнее мнение жителей Исландии; которые, безусловно, были очень мало начитаны как в поэте, так и в философе.

В конце концов, любопытство Шекспира могло привести его к переводам. Гавин Дуглас действительно меняет платонический ад на «наказание душ в чистилище»: и примечательно, что когда Призрак сообщает Гамлету о его судьбе там,

Till the foul crimes done in his days of nature

Are burnt and purg'd away,——

выражение очень похоже на выражение епископа: я дам вам его версию настолько кратко, насколько смогу: «Это необходимая вещь — страдать муки и терзания — одни в ветрах, другие под водой, а в огне иные: — таким образом, многие пороки —

Contrakkit in the corpis be done away

And purgit.——Sixte Booke of Eneados. Fol. p. 191.

Кажется, однако, «что сам Шекспир в "Буре" перевел некоторые выражения Вергилия: свидетельствует "O Dea certe"». Я полагаю, нас здесь направляют к отрывку, где Фердинанд говорит о Миранде, услышав песни Ариэля,

——Most sure, the Goddess

On whom these airs attend;

и столь малая латынь достаточна для этого грозного перевода, что если это считается какой-то честью для нашего поэта, я не желаю лишать его ее; но его честь построена не на таком песчаном фундаменте. Давайте обратимся к настоящему переводчику и исследуем, не могла ли идея быть полностью понята английским читателем; предполагая, что она обязательно заимствована у Вергилия. Гекзаметры на нашем собственном языке почти забыты; поэтому мы процитируем на этот раз Стэнихерста:

O to thee, fayre Virgin, what terme may rightly be fitted?

Thy tongue, thy visage no mortal frayltie resembleth.

——No doubt, a Godesse!—Edit. 1583.

Габриэль Харви желал только быть «эпитафированным как изобретатель английского гекзаметра», и некоторое время все хотели бы «хромать на римских ногах»; но насмешка нашего коллеги по колледжу Холла в одной из его сатир и рассуждения Дэниела в «Защите рифмы» против Кэмпиона вскоре вернули нас к нашему первоначальному готическому стилю.

Но чтобы подойти ближе к цели, что вы скажете, если я смогу показать вам, что Шекспир, когда, по любимому выражению, он имел латинского поэта «в поле зрения», совершенно точно использовал перевод?

Просперо в «Буре» начинает обращение к своим духам-слугам,

Ye Elves of Hills, of standing Lakes, and Groves.

Эту речь доктор Уорбертон справедливо замечает как заимствованную у Медеи в Овидии: и «это доказывает, — говорит мистер Холт, — вне всякого противоречия, что Шекспир был прекрасно знаком с мнениями древних на предмет чародейства». Оригинальные строки таковы,

Auræque, & venti, montesque, amnesque, lacusque,

Diique omnes nemorum, diique omnes noctis adeste.

Случается, однако, что перевод Артура Голдинга отнюдь не буквален, и Шекспир тесно следовал ему;

Ye Ayres and Winds; Ye Elves of Hills, of Brookes, of Woods alone,

Of standing Lakes, and of the Night, approche ye everych one.

Я думаю, нет необходимости продолжать это далее; особенно когда нас ждут более мощные аргументы.

В «Венецианском купце» еврей, в качестве оправдания своей жестокости к Антонио, перечисляет много симпатий и антипатий, для которых нельзя привести никакой причины,

Some love not a gaping Pig——

And others when a Bagpipe sings i' th' nose

Cannot contain their urine for affection.

Этот случай, как полагает доктор Уорбертон, взят из отрывка в «Упражнениях против Кардано» Скалигера: [стр. 191] «Расскажу тебе забавную симпатию Регула, васконского рыцаря: он, пока был жив, заслышав звук форминги, тотчас же начинал мочиться». «И, — продолжает доктор, — чтобы сделать эту шутливую историю еще более нелепой, Шекспир, я полагаю, перевел "форминга" как "волынка"».

Здесь мы, по-видимому, попались в ловушку, ибо труд Скалигера никогда, как говорится, не был «переложен на английский». Но, к счастью, в старом переводе с французского Питера ле Луайе под названием «Трактат о призраках, или странных видениях, явлениях и привидениях, чувственно являющихся людям» мы находим эту самую историю из Скалигера; и, что еще важнее, в маргинальной заметке нам, по всей вероятности, приводится именно тот факт, на который идет намек, а также слово Шекспира: «Другой джентльмен этого сословия жил недавно в Девоне близ Эксетера, который не мог выносить игры на волынке».

Мы можем лишь добавить, поскольку по этому поводу были высказаны некоторые замечания, что слово «привязанность» (Affection) в значении «симпатия» (Sympathy) было ранее техническим термином; и так его использовали лорд Бэкон, сэр Кенелм Дигби и многие другие писатели.

Отдельное слово в характеристике Уолси, данной королевой Екатериной в «Генрихе VIII», приводится доктором как еще один аргумент в пользу образованности Шекспира:

——He was a man

Of an unbounded Stomach, ever ranking

Himself with Princes; one that by Suggestion

Ty'd all the kingdom. Simony was fair play.

His own opinion was his law, i' th' presence

He would say untruths, and be ever double

Both in his words and meaning. He was never,

But where he meant to ruin, pitiful.

His promises were, as he then was, mighty;

But his performance, as he now is, nothing.

Of his own body he was ill, and gave

The Clergy ill example.

«Слово "внушение" (Suggestion), — говорит критик, — здесь использовано с большой точностью и кажущимся знанием латинского языка»: и он переходит к определению его смысла, опираясь на поздних римских писателей и их глоссаторов. Но знания Шекспира были почерпнуты из Холиншеда, которому он следует дословно:

«Этот кардинал был весьма спесив, ибо считал себя равным принцам и посредством коварного внушения прибрал к рукам бесчисленные сокровища: он мало заботился о симонии, не был милосерден и упорствовал в своем мнении: в открытом присутствии он лгал и говорил неправду, и был двуличен как в речах, так и в намерениях: он много обещал и мало исполнял: он был порочен телом и подавал духовенству дурной пример». Изд. 1587 г., стр. 922.

Возможно, после этой цитаты вы не сочтете, что сэр Томас Хэнмер, который читает «десятина» (Tyth'd) вместо «связанный» (Ty'd) всем королевством, заслуживает столь большой строгости со стороны доктора Уорбертона. Бесспорно, этот пассаж, как и любой другой в этой речи, призван выразить смысл параллельного места в Хронике: поэтому нельзя поверить, что кто-либо, когда был представлен оригинал, все еще пожелал бы защищать жаргонное значение; и сообщил бы нам, возможно, серьезно, что на языке азартных игр, не знаю уж из какой практики, «связать» (tye) означает «сравняться»! Значение слова, которое, насколько я пока обнаружил, неизвестно нашим старым писателям; и, если бы оно было известно, наш автор наверняка не использовал бы его в этом месте.

Но обратимся от догадок к источникам Шекспира. Холл, у которого Холиншед скопировал вышеприведенное описание, очень откровенен в требованиях кардинала: который, дерзко заявив лорд-мэру и олдерменам: «По правде, я думаю, что половины вашего состояния было бы мало», — заверяет их в качестве утешения в конце своей речи, что в среднем десятины будет достаточно: «Господа, не пытайтесь нарушить то, что решено, ибо некоторые не будут платить десятую часть, а некоторые — больше». — И далее: «Они говорили, что кардинал своими визитациями, назначением аббатов, утверждением завещаний, предоставлением привилегий, лицензий и другими поборами в своих легатских судах сделал свою казну равной королевской». Изд. 1548 г., стр. 138 и 143.

[pg 193] Скелтон в своем произведении «Зачем вы не идете ко двору» дает нам, в своей беспорядочной манере, любопытную характеристику Уолси:

——By and by

He will drynke us so dry

And sucke us so nye

That men shall scantly

Haue penny or halpennye

God saue hys noble grace

And graunt him a place

Endlesse to dwel

With the deuill of hel

For and he were there

We nead neuer feare

Of the feendes blacke

For I undertake

He wold so brag and crake

That he wold than make

The deuils to quake

To shudder and to shake

Lyke a fier drake

And with a cole rake

Bruse them on a brake

And binde them to a stake

And set hel on fyre

At his own desire

He is such a grym syre!—Edit. 1568.

Мистер Аптон и некоторые другие критики сочли очень «ученым» со стороны Гамлета заставлять часовых клясться на мече: но это встречается постоянно. Например, в первой части «Видения о Петре Пахаре»,

Dauid in his daies dubbed knightes,

And did hem swere on her sword to serue truth euer.

И в «Иеронимо», общем посмешище нашего автора и остроумцев того времени, Лоренцо говорит Педрингано:

Swear on this cross, that what thou sayst is true—

But if I prove thee perjured and unjust,

This very sword, whereon thou took'st thine oath,

Shall be the worker of thy Tragedy!

Поэтому у нас нет необходимости обращаться вместе с мистером Гарриком к французскому языку Брантома, чтобы проиллюстрировать этот обряд: джентльмену, который всегда будет признан первым комментатором Шекспира, когда он не уводит нас за пределы самого Шекспира.

Мистер Аптон, однако, далее приводит отрывок из «Генриха VI», откуда он делает вывод, что совершенно ясно, будто наш автор не только читал «Об обязанностях» Цицерона, но даже более критически, чем многие редакторы:

——This Villain here,

Being Captain of a Pinnace, threatens more

Than Bargulus, the strong Illyrian Pirate.

Так, «негодяй» (Wight), отмечает он с большим ликованием, назван Цицероном в изданиях шекспировских времен «Bargulus Illyrius latro»; хотя современные редакторы предпочли называть его Бардилисом: — «и так я нашел это в двух рукописях». — И так же он мог бы найти это в двух переводах до рождения Шекспира. Роберт Уиттинтон в 1533 году называет его «Баргулус, пират на Иллирийском море», а Николас Гримальд около двадцати лет спустя — «Баргулус, иллирийский разбойник».

Но было бы легко умерить ликование мистера Аптона, заметив, что Баргулус не появляется в кварто. Что также относится к некоторым фрагментам латинских стихов в различных частях этого сомнительного произведения.

Едва ли стоит упоминать, что еще два или три латинских отрывка, которые встречаются у нашего автора, непосредственно переписаны из истории или хроники, лежавшей перед ним. Так, в «Генрихе V», чье право на королевство Франция пространно доказывается архиепископом:

——There is no bar

To make against your Highness' claim to France,

But this which they produce from Pharamond:

In terram Salicam mulieres ne succedant;

No Woman shall succeed in Salike land:

Which Salike land the French unjustly gloze

To be the realm of France, and Pharamond

The founder of this law and female bar.

Yet their own authors faithfully affirm

That the land Salike lies in Germany,

Between the floods of Sala and of Elve, &c.

[pg 195] Архиепископ Чичели, говорит Холиншед, «много сетовал на вымышленный и ложно придуманный Салический закон, на который французы всегда ссылаются против королей Англии, преграждая их законный титул на корону Франции. Сами слова этого предполагаемого закона таковы: In terram Salicam mulieres ne succedant, то есть: В Салическую землю пусть не наследуют женщины; что французские глоссаторы толкуют как королевство Франция, и что этот закон был издан королем Фарамондом: тогда как их собственные авторы утверждают, что Салическая земля находится в Германии, между реками Эльбой и Заале» и т. д., стр. 545.

Недавно из «Эссе об английской трагедии» мистера Гатри повторялось, что портрет жены Макбета скопирован с Бьюкенена, «чей дух, равно как и слова, переведен в пьесу Шекспира: и не имело бы смысла корпеть только над Холиншедом ради фактов». — «Animus etiam, per se ferox, prope quotidianis conviciis uxoris (quæ omnium consiliorum ei erat conscia) stimulabatur». — Это все, что Бьюкенен говорит о леди; и, право, я не вижу больше духа в шотландском хронисте, чем в английском. «Слова трех вещих сестер также сильно ободрили его [к убийству Дункана], но особенно его жена сильно давила на него, чтобы он решился на это дело, будучи очень честолюбивой, горящей неутолимым желанием носить имя королевы». Изд. 1577 г., стр. 244.

Эта часть Холиншеда является сокращением перевода Джона Беллендена, сделанного благородным клерком Гектором Боэцием, напечатанного в Эдинбурге, в фолио, 1541 г. Я приведу отрывок в том виде, в каком он там находится. «Его жена, нетерпеливая в долгом ожидании (как все женщины), особенно когда они желают какой-либо цели, сильно подстрекала его преследовать третье пророчество, чтобы она могла быть королевой, часто называя его слабым трусом и не желающим почестей, раз он не осмеливается напасть на вещь с мужеством и отвагой, которая предложена ему благосклонностью фортуны. Хотя многие другие нападали на такие вещи прежде с самыми ужасными опасностями, когда у них не было такой уверенности в успехе в конце их трудов, как у него». Стр. 173.

Но мы можем доказать, что Шекспир не брал эту историю у Бьюкенена. Согласно ему, вещие сестры приветствуют Макбета: «Una Angusiæ Thamum, altera Moraviæ, tertia Regem». — Тан Ангуса и Мюррея и т. д., но согласно Холиншеду, непосредственно из Беллендена, как это стоит у Шекспира: «Первая из них заговорила и сказала: "Привет тебе, Макбет, тан Гламиса", — вторая из них сказала: "Привет тебе, Макбет, тан Кавдора", — но третья сказала: "Привет тебе, Макбет, который в будущем станет королем Шотландии"». Стр. 243.

1-я ведьма. Привет тебе, Макбет! Привет тебе, тан Гламиса!

2-я ведьма. Привет тебе, Макбет! Привет тебе, тан Кавдора!

3-я ведьма. Привет тебе, Макбет, который в будущем станет королем!

Здесь наш поэт также нашел двусмысленные предсказания, на которые его герой так роково полагался. «Он узнал от некоторых колдунов, что ему следует остерегаться Макдуфа; — и, конечно, после этого он предал бы Макдуфа смерти, но некая ведьма, которой он очень доверял, сказала, что он никогда не будет убит человеком, рожденным женщиной, и не будет побежден, пока лес Бирнам не придет к замку Дунсинан». Стр. 244. И сцена между Малькольмом и Макдуфом в четвертом акте почти буквально взята из Хроники.

«Макбет», безусловно, был одним из последних произведений Шекспира, и, возможно, он был наведен на него небольшим представлением на ту же тему в Оксфорде перед королем Яковом в 1605 году. Я перепишу свое упоминание о нем из «Rex Platonicus» Уэйка: «Fabulæ ansam dedit antiqua de Regia prosapia historiola apud Scoto-Britannos celebrata, quæ narrat tres olim Sibyllas occurrisse duobus Scotiæ proceribus, Macbetho & Banchoni, & illum prædixisse Regem futurum, sed Regem nullum geniturum; [стр. 197] hunc Regem non futurum, sed Reges geniturum multos. Vaticinii veritatem rerum eventus comprobavit. Banchonis enim e stirpe Potentissimus Jacobus oriundus». Стр. 29.

Более сильный аргумент был выдвинут на основе сюжета «Гамлета». Доктор Грей и мистер Уолли уверяют нас, что для этого Шекспир должен был читать Саксона Грамматика на латыни, ибо перевод не был сделан ни на один современный язык. Но правда в том, что он вообще не брал его у Саксона; новелла под названием «История Гамлета» была его оригиналом: фрагмент которой, напечатанный готическим шрифтом, был любезно предоставлен мне очень любопытным и умным джентльменом, которому любители Шекспира когда-нибудь будут очень обязаны.

Действительно, было сказано, что «если такая история существует, почти невозможно, чтобы какой-либо поэт, не знающий латинского языка (предполагая, что его познавательные способности были сколь угодно острыми), мог уловить характерное безумие Гамлета, описанное Саксоном Грамматиком, так удачно, как оно обрисовано Шекспиром».

К счастью, наш фрагмент дает нам часть речи Гамлета к своей матери, которая достаточно отвечает на это наблюдение: — «Не без причины и справедливого повода мои жесты, выражение лица и слова, кажется, исходят от безумца, и я желаю, чтобы все люди считали меня полностью лишенным чувств и разумного понимания, ибо я твердо уверен, что тот, кто не погнушался убить собственного брата (привыкший к убийствам и соблазненный желанием управления без контроля в своих изменах), не пощадит себя, чтобы спастись с той же жестокостью, в крови и плоти чресел своего брата, им же вырезанного: и поэтому мне лучше притвориться безумным, чем использовать свои здравые чувства, как природа даровала их мне. Яркую сияющую ясность их я вынужден скрывать под этой тенью притворства, как солнце скрывает свои лучи под большой тучей, когда погода летом затягивается: лицо безумца служит для прикрытия [стр. 198] моего доблестного облика, и жесты дурака подходят мне, чтобы, мудро направляя себя в этом, я мог сохранить свою жизнь для датчан и память о моем покойном отце, ибо желание отомстить за его смерть так вгравировано в мое сердце, что если я не умру в скором времени, я надеюсь совершить такую и столь великую месть, что эти страны будут вечно говорить об этом. Тем не менее я должен ждать времени, средств и случая, чтобы, слишком поспешив, не стать причиной своей собственной внезапной гибели и краха, и тем самым закончить, прежде чем начну осуществлять желание своего сердца: тот, кто имеет дело со злым, вероломным, жестоким и невежливым человеком, должен использовать хитрость и политические изобретения, какие только может вообразить тонкий ум, чтобы не раскрыть свое предприятие: ибо, видя, что силой я не могу осуществить свое желание, разум позволяет мне действовать в этом с помощью притворства, тонкости и тайных практик».

Но чтобы окончательно решить вопрос, мой вышеупомянутый общительный друг, мистер Кейпелл (ибо почему бы мне не приписать себе честь его имени?), имел счастье получить из коллекции герцога Ньюкасла полную копию «Истории Гамлета», которая оказывается переводом с французского Белльфореста; и он говорит мне, что «все главные события пьесы и все основные персонажи есть там в зародыше, в грубой и варварской манере: чувств, правда, нет никаких, которые Шекспир мог бы заимствовать; как и никаких выражений, кроме одного, а именно, когда Гамлет убивает Полония за ковром: делая это, он вынужден крикнуть, как в пьесе: "Крыса, крыса!"» — Вот и всё насчет Саксона Грамматика!

Едва ли можно представить, как усердно пуританское рвение прошлого века проявляло себя в уничтожении, среди прочих лучших вещей, невинных развлечений прошлого. Бесчисленные сказки и поэмы упоминаются в старых книгах, которые теперь, возможно, нигде не найти. Мистер Кейпелл сообщает мне (а он в этих делах самый способный из всех людей давать информацию), что наш автор [стр. 199] кажется обязанным некоторыми новеллами, которые он пока видел только на французском или итальянском языках: но он добавляет: «сказать, что их нет в каком-либо английском облачении, прозаическом или метрическом, и, возможно, с обстоятельствами, более близкими к его историям, — это то, за что я не возьмусь; и, собственно, я в это не верю, а скорее наоборот, и что время и случай выведут некоторые из них на свет, если не все».

У. Пейнтер в конце второго тома своего «Дворца удовольствий», 1567 г., уведомляет читателя: «поскольку внезапно (вопреки ожиданиям) этот том вырос до большего количества страниц, я опускаю на настоящее время различные новеллы веселого содержания, резервируя их для присоединения к остальным другой части, где последует остаток Банделло, особенно такие (терпимые), которые выбрал ученый француз Франсуа де Белльфорест, и самые избранные из итальянских. Некоторые также из Эриццо, Сер Джованни Флорентино, Парабоско, Чинтио, Страпаролы, Сансовино и самые любимые из "Королевы Наваррской" и других авторов. Примите их благосклонно, вместе с теми, что вышли и выйдут». — Но я не могу найти, чтобы третий том был когда-либо опубликован: и весьма вероятно, что интересы его книготорговцев, и особенно преобладающая мода того времени, могли привести его впоследствии к печатанию своих различных новелл отдельно. Если это было так, то неудивительно, что такие эфемерные произведения восстанавливаются с трудом; когда два тома, которые Том Роулинсон назвал бы justa Volumina, почти уничтожены. Мистер Эймс, который искал книги такого рода с величайшей алчностью, безусловно, не видел их, когда публиковал свои «Типографские древности»; как видно из его ошибок по поводу них: и, возможно, я сам остался бы в том же положении, если бы мне не была любезно предоставлена копия моим щедрым другом, мистером Лортом.

Мистер Колман в предисловии к своему элегантному переводу Теренция привел некоторые аргументы в пользу образованности Шекспира, которые с большой уверенностью пересказывались после появления издания мистера Джонсона.

«Помимо сходства отдельных отрывков, разбросанных тут и там в разных пьесах, хорошо известно, что "Комедия ошибок" в значительной степени основана на "Менехмах" Плавта; но я не припомню, чтобы когда-либо видел замечание о том, что маскировка педанта в "Укрощении строптивой" и принятие им имени и характера Винченцио, по-видимому, явно взяты из маскировки Сикофанта в "Триннуме" того же автора; и есть цитата из "Евнуха" Теренция, также так привычно введенная в диалог "Укрощения строптивой", что я думаю, это ставит вопрос о чтении Шекспиром римских комических поэтов на языке оригинала вне всяких сомнений».

Redime te captum, quam queas, minimo.”

Что касается сходств, я не буду больше беспокоить вас. — То, что «Комедия ошибок» основана на «Менехмах», общеизвестно: как и то, что перевод ее, сделанный У. У., возможно, Уильямом Уорнером, автором «Альбионской Англии», существовал во времена Шекспира; хотя мистер Аптон и некоторые другие защитники его образованности осторожно опустили упоминание об этом. Помимо этого (если это действительно было другое), в «Gesta Grayorum», рождественских увеселениях джентльменов Грейс-Инн, 1594 г., «"Комедия ошибок", подобная "Менехмам" Плавта, была сыграна актерами». И то же самое подозревалось как предмет «прекрасной комедии Плавта», разыгранной в Гринвиче перед королем и королевой в 1520 году; как мы узнаем из Холла и Холиншеда: — Риккобони высоко хвалит англичан за то, что они так хорошо открыли свою сцену; но, к сожалению, Кавендиш в своей «Жизни Уолси» называет ее «превосходной интерлюдией на латыни». Примерно в то же время она была представлена на немецком языке в Нюрнберге знаменитым Гансом Саксом, сапожником.

«Но персонаж в "Укрощении строптивой" заимствован [стр. 201] из "Триннума", а перевода его не существовало».

Мистер Колман, правда, был занят лучше: но если бы он встретил старую комедию под названием «Предположения», переведенную с Ариосто Джорджем Гаскойном, он, конечно, не стал бы апеллировать к Плавту. Оттуда Шекспир заимствовал эту часть сюжета (а также некоторую фразеологию), хотя Теобальд объявляет ее своим собственным изобретением: там же он нашел причудливое имя Петруччо. Мой молодой хозяин и его слуга меняются привычками и характерами и убеждают сиенца, как его называют, выдать себя за отца, точно так же, как в «Укрощении строптивой», из-за мнимой опасности его приезда из Сиены в Феррару вопреки приказу правительства.

И все же Шекспир цитирует строку из «Евнуха» Теренция: тоже по памяти, и, что более того, «намеренно изменяет ее, чтобы привести смысл в рамки одной строки». — Это замечание было сделано до мистера Джонсона; иначе, бесспорно, оно не было бы сделано вовсе. — «Наш автор взял эту строку из Лилли; что я упоминаю, чтобы это не приводилось как аргумент его образованности».

Но как, восклицает непрошеный антагонист, можете вы взять на себя смелость сказать, что он взял ее у Лилли, а не у Теренция? Я отвечу за мистера Джонсона, который выше того, чтобы отвечать за себя. — Потому что она процитирована так, как она появляется у грамматика, а не так, как она появляется у поэта. — И таким образом мы покончили с преднамеренным изменением. Юдалл также в своих «Цветах латинской речи, собранных из Теренция», 1560 г., сводит отрывок к одной строке и добавляет перевод.

Мы до сих пор считали Шекспира автором «Укрощения строптивой», но его авторство в ней крайне спорно. Я выскажу вам свое мнение и причины, на которых оно основано. Я полагаю, что нынешняя пьеса не является изначально работой Шекспира, а восстановлена им для сцены, со всей индукцией о лудильщике и некоторыми другими случайными улучшениями; особенно в характере Петруччо. Совершенно очевидно, что индукция и пьеса были либо работами разных рук, либо написаны с большим промежутком времени: первая — в лучшей манере нашего автора, а большая часть последней — в его худшей, или даже ниже ее. Доктор Уорбертон объявляет ее определенно подложной: и, без сомнения, предполагая, что она была написана Шекспиром, она должна была быть одним из его самых ранних произведений; однако она не упомянута в списке его работ Мересом в 1598 году.

Я встретил шутливое произведение сэра Джона Харрингтона, напечатанное в 1596 году (и, возможно, может существовать более раннее издание), под названием «Метаморфозы Аякса», где я подозреваю намек на старую пьесу: «Прочтите книгу "Укрощение строптивой", которая сделала многих из нас столь совершенными, что теперь каждый может управлять строптивой в нашей стране, кроме того, у кого она есть». — Я осознаю, что современный лингвист может возразить, что слово «книга» в настоящее время не кажется драматическим, но когда-то оно было почти технически таковым: Госсон в своей «Школе злоупотреблений, содержащей приятную инвективу против поэтов, дудочников, актеров, шутов и подобных гусениц Содружества», 1579 г., упоминает «две прозаические книги, сыгранные в Белсаваже»; и Херн говорит нам в примечании в конце «Вильяма Вустерского», что он видел «рукопись в характере пьесы или интерлюдии, озаглавленную "Книга сэра Томаса Мора"».

И на самом деле существует такая старая анонимная пьеса в списке мистера Поупа: «Приятная остроумная история под названием "Укрощение строптивой" — неоднократно сыгранная слугами графа Пембрука». Которая, по-видимому, была переиздана остатками этой труппы в 1607 году, когда копия Шекспира появилась в «Блэкфрайерс» или «Глобусе». — И пусть это не кажется умалением характера нашего поэта. Нет оснований полагать, что он хотел претендовать на пьесу как на свою собственную; она даже не была напечатана до нескольких лет после его смерти: но он просто возродил ее на своей сцене как менеджер. — Равенскрофт уверяет нас, что именно так обстояло дело с «Титом Андроником»; который, можно заметить, не имеет имени Шекспира на титульном листе единственного издания, опубликованного при его жизни. Действительно, по всем внутренним признакам, у меня нет ни малейшего сомнения, что это ужасное произведение было первоначально написано автором строк, вложенных в уста актера в «Гамлете», и трагедии «Локрин»: которые также, возможно, из-за некоторой помощи, оказанной его другу, были несправедливо и невежественно приписаны Шекспиру.

Но главный якорь держится крепко: сам Шекспир оставил некоторые переводы из Овидия. Послания, говорит один, Париса и Елены дают достаточное доказательство его знакомства с этим поэтом; и можно заключить, говорит другой, что он был компетентным судьей других авторов, писавших на том же языке.

Это был всеобщий крик, от самого мистера Поупа до вчерашних критиков. Возможно, однако, джентльмены заколеблются на мгновение, если мы скажем им, что Шекспир не был автором этих переводов. Пусть они обратятся к забытой книге Томаса Хейвуда под названием «Британская Троя», напечатанной У. Джаггардом в 1609 году, фолио, и они найдут эти самые послания, «которые, будучи столь уместными для нашей истории, — говорит Хейвуд, — я счел необходимым перевести». — Как же тогда они оказались приписаны Шекспиру? Мы расскажем им и это. Тот же плодовитый писатель опубликовал «Апологию актеров», 4-то, 1612 г., и в приложении, адресованном своему новому печатнику Нику Оуксу, он обвиняет своего старого, Джаггарда, в том, что тот «взял два послания Париса к Елене и Елены к Парису и напечатал их в меньшем объеме и под именем другого: — но он был очень оскорблен мастером Джаггардом, что тот, совершенно неизвестно ему, осмелился так вольно обойтись с его именем». В той же работе Хейвуда находятся все остальные переводы, которые были напечатаны в современных изданиях поэм Шекспира.

Вы теперь надеетесь на землю: мы разобрались с мелочами, но что делать с целой книгой? — В 1751 году было перепечатано «Краткое или беглое рассмотрение определенных обычных жалоб наших соотечественников в наши дни: которые, хотя и являются отчасти несправедливыми и легкомысленными, все же полностью обсуждаются и дискутируются в форме диалога Уильямом Шекспиром, джентльменом». 8-во.

Это необычное произведение было первоначально опубликовано в 4-то, 1581 г., и посвящено автором «Самой добродетельной и ученой леди, его самой дорогой и суверенной принцессе Елизавете; будучи принужденным ее величества недавним и исключительным милосердием в прощении определенных его непочтительных проступков». А современными редакторами — покойному королю; как «трактат, составленный самым обширным и плодовитым гением, которого когда-либо порождали какой-либо век или нация».

Здесь мы присоединяемся к авторам той превосходной, хотя и очень неравной работы, «Biographia Britannica»: «Если, — говорят они, — это произведение могло быть написано нашим поэтом, оно было бы абсолютно решающим в споре о его образованности; ибо в нем появляется много цитат из греческих и латинских классиков».

Совпадающие обстоятельства имени и проступка, который, как предполагается, является старой историей о краже оленей, по-видимому, справедливо бросают вызов нашему поэту как автору: но они колеблются. — Его претензия может показаться опровергнутой датой 1581 года, когда Шекспиру было всего семнадцать, и долгим опытом, о котором говорит писатель. — Но я не буду держать вас в напряжении: книга не была написана Шекспиром.

Страйп в своих «Анналах» называет автора «неким ученым человеком», и это вызвало у меня первое подозрение. Я очень хорошо знал, что честный Джон (говоря языком сэра Томаса Бодли) не тратил свое время на такие пустяковые книги, как пьесы и поэмы; однако я должен предположить, что он слышал имя Шекспира. Через некоторое время я встретил оригинальное издание. Здесь, на титульном листе и в конце посвящения, появляются только инициалы W. S. Gent., и вскоре я был проинформирован Энтони Вудом, что книга, о которой идет речь, была написана не Уильямом Шекспиром, а Уильямом Стаффордом, джентльменом: что сразу объяснило проступок в посвящении. Ибо Стаффорд был замешан в то время, и был действительно впоследствии, как сообщают нам Кэмден и другие анналисты, с некоторыми из заговорщиков против Елизаветы; что он должным образом называет своим непочтительным поведением.

Я надеюсь, что к этому времени любой, открытый для убеждения, может быть почти удовлетворен; и я обещаю доставить вам по этому поводу очень мало хлопот.

Справедливо знаменитый мистер Уортон оказал нам любезность в своей «Жизни доктора Батерста» некоторыми сведениями по слухам о Шекспире из бумаг Обри, которые были в руках Вуда; и я не должен скрывать их, так как последнее, кажется, идет против моей доктрины. Они пришли первоначально, я обнаружил, консультируясь с рукописью, от некоего мистера Бистона: и я уверен, что мистер Уортон, которого я имею честь называть своим другом и соратником в этом вопросе, не будет беспокоиться об их достоверности.

«Отец Уильяма Шекспира был мясником, — пока он был мальчиком, он занимался ремеслом отца, но когда он убивал теленка, он делал это в высоком стиле и произносил речь. Этот Уильям, будучи склонным естественно к поэзии и актерству, приехал в Лондон, я полагаю, около восемнадцати лет, и был актером в одном из театров, и играл чрезвычайно хорошо. Он начал рано делать опыты в драматической поэзии. — Юмор констебля в "Сне в летнюю ночь" он случайно подсмотрел в Крендоне в Бакингемшире. — Я думаю, мне говорили, что он оставил около трехсот фунтов сестре. — Он понимал латынь довольно хорошо, ибо был в свои молодые годы школьным учителем в деревне».

Я буду краток в своих замечаниях; и возьму их по порядку.

Отчет о ремесле семьи не только противоречит всем другим преданиям, но, как может показаться, и документу из Геральдической палаты, столь часто перепечатываемому. — Шекспир, безусловно, отправился в Лондон и начал актерскую деятельность по необходимости, а не по естественной склонности. — И у нас нет оснований полагать, что он играл чрезвычайно хорошо. Роу говорит нам по информации Беттертона, который был любопытен в этом вопросе и имел очень ранние возможности расспросов от сэра У. Давенанта, что он не был выдающимся актером; и что вершиной его исполнения был Призрак в его собственном «Гамлете». Однако этот шедевр не понравился: я дам вам оригинальный штрих к нему. Доктор Лодж, который вечно донимал город памфлетами, опубликовал в 1596 году «Нищету ума и безумие мира, открывающие дьяволов во плоти этого века», 4-то. Один из этих дьяволов — «Ненавистник добродетели», или «Скорбь об успехе другого человека», который, говорит доктор, есть «грязный увалень и выглядит таким же бледным, как маска Призрака, который так жалко кричал в театре, как торговка устрицами: "Гамлет, отомсти"». Таким образом, вы видите, что предполагаемое доказательство мистера Холта в приложении к последнему изданию, что «Гамлет» был написан после 1597 или, возможно, 1602 года, ни в коем случае не выдержит критики; каков бы ни был случай с конкретным отрывком, на котором оно основано.

Также не похоже, чтобы Шекспир начал рано делать опыты в драматической поэзии: «Суд Париса», 1584 г., который так часто приписывался ему на доверии Киркмана и Уинстэнли, был написан Джорджем Пилом; и Шекспир не встречается даже как помощник, по крайней мере, семь лет спустя. — Нэш в своем послании к студентам-джентльменам обоих университетов, предпосланном «Аркадии» Грина, 4-то, готический шрифт, рекомендует своего друга Пила «как главного сторонника удовольствия, ныне живущего, Атласа поэзии и primus Verborum Artifex: чье первое приращение, "Суд Париса", могло бы подтвердить их мнениям его беременную ловкость ума и многообразное разнообразие изобретения».

Во-вторых, к сожалению, нет такого персонажа, как констебль, в «Сне в летнюю ночь»: и триста фунтов наследства были не сестре, а дочери.

И в завершение всего, невозможно, согласно самому Обри, чтобы Шекспир мог быть несколько лет школьным учителем в деревне: на каковом обстоятельстве только и основано предположение о его образованности. Он был, конечно, не очень молод, когда его нанимали убивать телят, и он начал актерскую деятельность около восемнадцати лет! — Правда в том, что он оставил отца ради жены годом раньше; и имел по крайней мере двух детей, родившихся в Стратфорде, прежде чем удалился оттуда в Лондон. Поэтому достаточно ясно, что у бедного Энтони было слишком много причин для его характеристики Обри: вы найдете ее в его собственном отчете о своей жизни, опубликованном Херном, который я настоятельно рекомендовал бы любому ипохондрику;

«Претендент на древности, бродячий, с личинками в голове, а иногда немногим лучше сумасшедшего: и будучи чрезвычайно доверчивым, набивал свои многочисленные письма, отправленные А. У., глупостями и дезинформацией». Стр. 577.

Столько об образованности Шекспира в отношении древних языков: позвольте мне сделать одно или два замечания о его предполагаемом знании современных, и я обещаю отпустить вас.

«Очевидно, — говорили нам, — что он не был незнаком с итальянским»: но давайте исследуем доказательства.

Конечно, некоторые итальянские слова и фразы появляются в работах Шекспира; однако, если бы нам нечего было больше заметить, их орфография могла бы заставить нас заподозрить, что они не являются импортом писателя. Но мы можем пойти дальше и доказать это.

Когда Пистоль «подбадривает себя обрывками стихов», он лишь копия Ганнибала Гонзаги, который разглагольствовал, сдаваясь в плен английскому капитану в Нидерландах, как вы можете прочитать в старом сборнике сказок под названием «Остроумие, причуды и фантазии»,

Si Fortuna me tormenta,

Il speranza me contenta.

[pg 208] А сэр Ричард Хокинс в своем путешествии в Южное море, 1593 г., бросает тот же звенящий двустишие о потере своего пинаса.

«Мастер Пейдж, садитесь; добрый мастер Пейдж, садитесь; Proface. Чего не хватает в еде, возьмем в питье», — говорит Дэви, мастер на все руки судьи Шеллоу, во 2-й части «Генриха IV».

Proface, сэр Томас Хэнмер отмечает, является итальянским, от profaccia, «пусть пойдет на пользу». Мистер Джонсон скорее считает это ошибкой вместо perforce. Сэр Томас, однако, прав; но это не аргумент в пользу знания итальянского языка его автором.

Старый Хейвуд, эпиграмматист, обращался к своим читателям задолго до этого,

Readers, reade this thus: for Preface, Proface,

Much good do it you, the poore repast here, &c.—Woorkes. Lond. 4to. 1562.

А Деккер в своей пьесе «Если это не хорошо, то дьявол в этом» (что, безусловно, верно, ибо она полна дьяволов) заставляет Шекл-сула в характере монаха Раша искушать своих братьев «выбором блюд»,

To which proface; with blythe lookes sit yee.

Также это не ускользнуло от каламбурной манеры «водного поэта» в названии поэмы, предпосланной его «Похвале конопляному семени»: «Преамбула, преатрот, преагаллоп, преапейс или предисловие; и Proface, мои господа, если ваши желудки позволяют».

Но редакторы не довольствуются этим, не выдумывая итальянский. «Rivo, — говорит пьяница», — это выражение сумасбродного принца Уэльского; которое сэр Томас Хэнмер исправляет на Ribi, «пей до дна» или «снова», как его следовало бы перевести. Доктор Уорбертон соглашается с этим; и мистер Джонсон включил его в свой текст; но с замечанием, что Rivo, возможно, могло быть жаргоном английских таверн. И так оно и было: оно часто встречается у Марстона. Возьмите цитату из его комедии «Что угодно», 1607 г.:

Musicke, Tobacco, Sacke, and Sleepe,

The Tide of Sorrow backward keep:

If thou art sad at others fate,

Rivo drink deep, give care the mate.

В «Бесплодных усилиях любви» Бойе называет дона Армадо,

——A Spaniard that keeps here in Court,

A Phantasme, a Monarcho.——

Здесь тоже сэр Томас готов навязать нам итальянский. Мы должны читать, кажется, Mammuccio, мамет или кукла: итал. Mammuccia. Но намек на фантастического персонажа того времени. — «Популярные аплодисменты, — говорит Мерес, — питают некоторых, и они не жаждут ничего другого, кроме суетной похвалы и славы, — как в наш век Питер Шейкерли из Паулса и Монархо, который жил при дворе». Стр. 178.

Я полагаю, вы будете удовлетворены еще одним примером.

«Baccare, вы удивительно бойки», — сказал Гремио Петруччо в «Укрощении строптивой».

«Но не так бойки, — говорит мистер Теобальд, — как наши редакторы ленивы. Это глупое искажение печати, в которое никто из них не вник. Мы должны читать Baccalare, как остроумно заметил мне мистер Уорбертон, что по-итальянски означает: "Ты невежественный, самонадеянный человек"». — «Собственно, действительно, — добавляет мистер Хит, — дипломированный ученый, но иронично и саркастически — претендент на ученость».

Это признано редакторами и критиками всех мастей. Однако слово ни неправильное, ни итальянское: это было старое пословичное слово, часто используемое Джоном Хейвудом; который составил то, что он называет эпиграммами на него.

Возьмите две из них, такие, какие они есть,

Backare, quoth Mortimer to his Sow:

Went that Sow backe at that biddyng trowe you?

Backare, quoth Mortimer to his sow: se

Mortimers sow speakth as good latin as he.

[pg 210] Хауэл берет это у Хейвуда в своих «Старых поговорках и изречениях»: а Филпот вводит его в пословицы, собранные Кэмденом.

У нас есть лишь несколько наблюдений относительно знания Шекспиром испанского языка. Доктор Грей, правда, готов предположить, что сюжет «Ромео и Джульетты» может быть заимствован из комедии Лопе де Веги. Но испанец, который, безусловно, был знаком с Банделло, не только изменил катастрофу, но и имена персонажей. Ни Ромео, ни Джульетта, ни Монтекки, ни Капулетти не появляются в этом произведении: и как они стали известны Шекспиру? — Нет ничего более верного, чем то, что он в основном следовал переводу Пейнтера с французского Бойсто, и отсюда возникают отклонения от оригинального итальянского Банделло. Кажется, однако, из отрывка в «Типографских древностях» Эймса, что Пейнтер был не единственным переводчиком этой популярной истории: и возможно, поэтому, что Шекспир мог иметь другую помощь.

В индукции к «Укрощению строптивой» лудильщик пытается говорить по-испански: и, следовательно, сам автор был знаком с ним.

Paucas pallabris, let the World slide, Sessa.

Но это пародия на «Иеронимо»; тот кусок напыщенности, о котором я упоминал вам ранее:

What new device have they devised, trow?

Pocas pallabras, &c.——

Мистер Уолли говорит нам: «автор этого произведения имеет счастье быть в настоящее время неизвестным, память о нем погибла вместе с ним»: Филипс и другие приписывают его некоему Уильяму Смиту: но я пользуюсь этой возможностью, чтобы сообщить ему, что оно было написано Томасом Кидом; если он примет авторитет его современника, Хейвуда.

Многое было сказано относительно знакомства Шекспира с французским языком. В пьесе [стр. 211] «Генрих V» у нас есть целая сцена на нем, и в других местах он встречается привычно в диалоге.

Мы можем заметить в целом, что ранние издания не имеют и половины этого количества; и каждое предложение, или, скорее, каждое слово, до смешного искажено. Они, по нескольким причинам, никак не могли быть опубликованы автором; и крайне вероятно, что французская непристойность была сначала вставлена другой рукой, как многие дополнения, безусловно, были после того, как он покинул сцену. — Действительно, каждый друг его памяти нелегко поверит, что он был знаком со сценой между Екатериной и старой горничной; иначе он наверняка не допустил бы такой непристойности и бессмыслицы.

Г-н Хокинс в приложении к изданию г-на Джонсона приводит остроумное наблюдение, доказывающее, что Шекспир, если предположить, что французские сцены принадлежат ему, весьма слабо владел этим языком.

«Est-il impossible d'eschapper la force de ton Bras?» — говорит француз. — «Brass, cur?» — отвечает Пистоль.

«Почти всякому известно, что французское слово Bras произносится как «Бра»; и какое сходство по звучанию имеет это с «Брасс»?»

Г-н Джонсон сомневается, не изменилось ли произношение французского языка со времен Шекспира; «если нет, — говорит он, — можно заподозрить, что французские сцены писал кто-то другой»: однако, судя по правилам грамматиков или практике поэтов, это, по-видимому, не так, по крайней мере в отношении этого окончания. В первом я уверен благодаря «Французскому алфавиту» Де ла Мота и «Orthoepia Gallica» Джона Элиота, а во втором — благодаря рифмам Маро, Ронсара и Дю Бартаса. — Подобные связи были весьма обычны. Сам Шекспир помогал Бену Джонсону в его «Сеяне» в том виде, в каком он был написан изначально, а Флетчеру — в его «Двух знатных родичах».

Но что, если французская сцена время от времени вставлялась в каждую пьесу на этот сюжет? И, возможно, до пьесы нашего поэта их было больше одной. — В книге «Мольба Пирса Пейнилесса к дьяволу» (ин-кварто, 1592 г., которая, судя по посланию к печатнику, не была первым изданием) автор, Нэш, восклицает: «Какое славное дело — видеть на сцене Генриха V, ведущего французского короля в плен и заставляющего его и Дофина присягнуть на верность!» — И из «Шуток знаменитого комедианта Тарлтона» (ин-кварто, 1611 г.) следует, что он был особенно прославлен в роли Клоуна в «Генрихе V»; но в пьесе Шекспира такого персонажа нет. — «Генрих VI» всегда вызывал сомнения; и отрывок в вышеупомянутом произведении Нэша может дать нам основания полагать, что он был написан раньше, чем пьеса нашего автора. «Как обрадовало бы храброго Тальбота (ужас французов) знание того, что после того, как он пролежал двести лет в своей гробнице, он снова должен торжествовать на сцене; и что его кости будут заново набальзамированы слезами десяти тысяч зрителей по меньшей мере (в разное время), которые в трагике, представляющем его особу, воображают, что видят его свежекровоточащим». — Я не сомневаюсь, что у «Генриха VI» был тот же автор, что и у «Эдуарда III», который был возвращен миру в «Пролюзиях» г-на Кейпелла.

Было замечено, что Шекспир иногда ссылается на великана Рабле: а в его время ни одного перевода не существовало. — Но эта история была у всех на руках.

В письме некоего Лейнема, или Лэнгэма (ибо имя пишется по-разному), касающемся развлечений в замке Киллингворт, напечатанном в 1575 году, мы находим список популярных романов той эпохи: «Книга о короле Артуре, Юон Бордоский, Брат Рус, Тиль Уленшпигель и Гаргантюа». Мерес упоминает его как столь же вредный для молодых умов, как «Четыре сына Эмона» и «Семь чемпионов». И Джон Тейлор также включает его в свой каталог «Авторов», предпосланный «Сэру Грегори Нонсенсу».

Но чтобы прийти к заключению, я приведу вам неопровержимый довод в пользу того, что Шекспир не понимал двух очень распространенных слов во французском и латинском языках.

Согласно статьям соглашения между завоевателем Генрихом и королем Франции, последний должен был называть первого (в исправленном французском тексте современных изданий) «Nostre tres cher filz Henry Roy d'Angleterre»; а на латыни — «Præclarissimus Filius» и т. д. «Что, — говорит д-р Уорбертон, — tres cher по-французски — præclarissimus по-латыни! Мы должны читать præcarissimus». — Это кажется совершенно верным; но откуда взялась ошибка? Это опечатка в «Хрониках» Холиншеда, которую скопировал Шекспир; но он, несомненно, исправил бы ее, если бы был знаком с этими языками. — «Наш вышеупомянутый отец при жизни своей будет называть, именовать и писать нас по-французски следующим образом: Nostre tres chier filz, Henry Roy d'Engleterre — и на латыни следующим образом: Præclarissimus filius noster». Изд. 1587 г., стр. 574.

Чтобы подкрепить этот пример, позвольте мне заметить, хотя это и не относится к делу, что другая ошибка того же рода стала источником заблуждения в одном историческом отрывке нашего автора, который нелепо беспокоил критиков.

Ричард III обращается к своей армии перед битвой при Босворте:

Remember whom ye are to cope withal,

A sort of vagabonds, of rascals, runaways—

And who doth lead them but a paltry fellow,

Long kept in Britaine at our Mother's cost,

A milksop, &c.—

«Our Mother» («Наша мать»), — замечает г-н Теобальд, — неверно, а Генрих был где-то спрятан на континенте: поэтому он читает, а вслед за ним и все редакторы:

Long kept in Bretagne at his mother's cost.

Но позвольте мне переписать еще несколько строк из Холиншеда, и вы сразу увидите, что Шекспир был там до меня: — «Вы видите далее, как компания предателей, воров, разбойников и беглецов являются пособниками и участниками его дела и предприятия. — И начнем с графа Ричмонда, капитана этого восстания, он — валлийский маменькин сынок, воспитанный средствами моей матери и моими, словно пленник в тесной клетке, при дворе Франциска, герцога Бретонского». Стр. 756.

Холиншед копирует это дословно из своего собрата-хрониста Холла, изд. 1548 г., фолио 54; но его печатник случайно дал нам слово Moother (мать) вместо Brother (брат), как это есть в оригинале и как должно быть у Шекспира.

Надеюсь, мой добрый друг, к этому времени вы оправдали нашего великого поэта от всех пиратских набегов на древних и готовы выслушать мое заключение. — Возможно, он помнил достаточно своих школьных знаний, чтобы вложить «Hig, hag, hog» в уста сэра Хью Эванса; и мог подхватить у писателей того времени или в ходе разговора пару привычных фраз на французском или итальянском: но его занятия были самым наглядным образом ограничены природой и его собственным языком.

В ходе этого исследования вы часто улыбались при упоминании «всего такого чтения, которое никогда не было прочитано»: и, возможно, я зашел в этом слишком далеко: но это чтение, необходимое для комментария к Шекспиру. Те, кто обращается с этой целью исключительно к древним, могут с таким же успехом изучать Талмуд для толкования «Тристрама Шенди». Ничто, кроме близкого знакомства с писателями того времени, которые часто не представляют иной ценности, не может указать на его аллюзии и установить его фразеологию. Реформаторы его текста вечно столь же самоуверенны, сколь и неправы. Жаргон эпохи, провинциальное выражение, неясная пословица, устаревший обычай, намек на человека или факт, который больше не помнят, — все это постоянно побеждало лучших из наших догадчиков: вы не должны полагать, что я говорю наугад, когда уверяю вас, что по той или иной забытой книге я могу продемонстрировать вам это в нескольких сотнях мест; и я почти жалею, что меня убедили заняться другим делом.

Хотя во мне столько же любви к родной земле (Natale Solum), сколько в ком бы то ни было, я все же признаю, что «тропа первоцветов» (Primrose Path) все еще приятнее, чем Фосс или Уотлинг-стрит:

Age cannot wither it, nor custom stale