«Экономические софизмы»

Но, опять же, вы можете сказать, что производитель и потребитель идентичны. Если производитель выигрывает от защиты, он сделает и земледельца выигрывающим; и если сельское хозяйство процветает, оно откроет выход для мануфактур. Очень хорошо; если вы даруете нам монополию на поставку света в течение дня, — прежде всего, мы будем закупать количества сала, угля, масел, смолистых веществ, воска, спирта — помимо серебра, железа, бронзы, хрусталя — для ведения наших мануфактур; а затем мы и те, кто поставляет нам такие товары, став богатыми, будем потреблять очень много и принесем процветание всем другим отраслям нашей национальной промышленности.

Если вы настаиваете на том, что свет солнца — это безвозмездный дар природы и что отвергать такие дары — значит отвергать само богатство под предлогом поощрения средств его приобретения, мы предостерегли бы вас от нанесения смертельного удара вашей собственной политике. Помните, что до сих пор вы всегда отвергали иностранные продукты, потому что они ближе, чем отечественные продукты, к характеру безвозмездных даров. Чтобы выполнить требования других монополистов, у вас есть только половина мотива; и отвергнуть нас просто потому, что мы стоим на более выгодной позиции, чем другие, означало бы принять уравнение + x + = -; другими словами, это означало бы нагромоздить абсурд на абсурд.

Природа и человеческий труд сотрудничают в различных пропорциях (в зависимости от стран и климата) в производстве товаров. Часть, которую выполняет природа, всегда безвозмездна; именно часть, выполняемая человеческим трудом, составляет ценность и оплачивается.

Если лиссабонский апельсин продается за полцены парижского апельсина, это потому, что естественное и, следовательно, безвозмездное тепло делает для одного то, что искусственное и, следовательно, дорогое тепло должно делать для другого.

Когда апельсин приходит к нам из Португалии, мы можем сделать вывод, что он предоставлен частично безвозмездно, частично за обременительное вознаграждение; другими словами, он достается нам за полцены по сравнению с парижскими.

Теперь, именно эту безвозмездную половину (простите за выражение) мы и предлагаем исключить. Вы говорите: как может национальный труд выдержать конкуренцию с иностранным трудом, когда первый должен выполнять всю работу, а второй выполняет только половину, при том что солнце поставляет остальное? Но если эта половина, будучи безвозмездной, заставляет вас исключить конкуренцию, как может целое, будучи безвозмездным, побудить вас допустить конкуренцию? Если бы вы были последовательны, вы бы, исключая как вредное для национальной промышленности то, что наполовину безвозмездно, исключили a fortiori и с двойным рвением то, что является полностью безвозмездным.

Еще раз, когда такие продукты, как уголь, железо, зерно или текстильные ткани, присылаются нам из-за границы, и мы можем приобрести их с меньшими затратами труда, чем если бы мы производили их сами, разница является бесплатным даром, дарованным нам. Дар более или менее значителен пропорционально тому, насколько велика или мала разница. Он составляет четверть, половину или три четверти ценности продукта, когда иностранец просит у нас только три четверти, половину или четверть цены, которую мы иначе заплатили бы. Он настолько совершенен и полон, насколько это возможно, когда даритель (как солнце, снабжающее нас светом) не просит у нас ничего. Вопрос, и мы задаем его официально, таков: желаете ли вы для нашей страны выгоды безвозмездного потребления или мнимых преимуществ обременительного производства? Сделайте свой выбор, но будьте логичны; ибо до тех пор, пока вы исключаете, как вы это делаете, уголь, железо, зерно, иностранные ткани, по мере того как их цена приближается к нулю, каким противоречием было бы допустить свет солнца, цена которого уже равна нулю в течение всего дня!

VIII. ДИФФЕРЕНЦИАЛЬНЫЕ ПОШЛИНЫ.

Бедный виноградарь из Жиронды с нежным энтузиазмом вырастил виноградную лозу, которая после многих усилий и многих трудов принесла ему, наконец, бочку вина; и его успех заставил его забыть, что каждая капля этого драгоценного нектара стоила его лбу капли пота. «Я продам его, — сказал он жене, — и на вырученные деньги куплю материи, достаточной, чтобы вы могли приготовить приданое для нашей дочери». Честный крестьянин отправился в ближайший город и встретил бельгийца и англичанина. Бельгиец сказал ему: «Отдай мне свою бочку вина, и я дам тебе взамен пятнадцать кусков материи». Англичанин сказал: «Отдай мне свое вино, и я дам тебе двадцать кусков материи; ибо мы, англичане, можем производить материю дешевле, чем бельгийцы». Но таможенный чиновник, который присутствовал при этом, вмешался и сказал: «Мой добрый друг, обменивайся с бельгийцем, если считаешь нужным, но мой приказ — помешать тебе совершить обмен с англичанином». «Что! — воскликнул крестьянин. — Вы хотите, чтобы я довольствовался пятнадцатью кусками материи, которые прибыли из Брюсселя, когда я могу получить двадцать кусков, которые прибыли из Манчестера?» «Конечно; разве вы не видите, что Франция была бы в проигрыше, если бы вы получили двадцать кусков вместо пятнадцати?» «Я затрудняюсь вас понять, — сказал виноградарь. — И я затрудняюсь это объяснить, — ответил таможенный чиновник, — но это факт, ибо все наши депутаты, министры и журналисты согласны в том, что чем больше нация получает в обмен на данное количество своих продуктов, тем больше она обедняется». Крестьянину пришлось заключить сделку с бельгийцем. Дочь крестьянина получила только три четверти своего приданого; и эти простые люди до сих пор спрашивают себя, как это получается, что человек разоряется, получая четыре вместо трех; и почему человек богаче с тремя дюжинами полотенец, чем с четырьмя дюжинами.

IX. ОГРОМНОЕ ОТКРЫТИЕ.

В то время, когда все стремятся добиться экономии на расходах по транспортировке — и когда, чтобы добиться этой экономии, мы строим дороги и каналы, улучшаем наши пароходы и соединяем Париж со всеми нашими границами сетью железных дорог — в то время, когда, я верю, мы страстно и искренне ищем решение проблемы, как приблизить цены на товары в месте их потребления как можно ближе к уровню их цен в месте их производства, — я счел бы себя виновным перед своей страной, перед своим веком и перед самим собой, если бы дольше хранил в секрете удивительное открытие, которое я только что сделал.

Иллюзии изобретателей вошли в поговорку, но я положительно уверен, что открыл безошибочное средство доставлять продукты из любой части мира во Францию и vice versa со значительным снижением стоимости.

Безошибочное, сказал я? То, что оно безошибочно, — лишь одно из преимуществ моего изобретения.

Оно не требует ни планов, ни смет, ни подготовительных исследований, ни инженеров, ни механиков, ни подрядчиков, ни капитала, ни акционеров, ни государственной помощи!

Оно не представляет никакой опасности кораблекрушения, взрыва, пожара или столкновения!

Оно может быть приведено в действие в любое время!

Более того — и это, несомненно, должно рекомендовать его публике — оно не добавит ни пенни к бюджету, а наоборот. Оно не увеличит штат чиновников, а наоборот. Оно не посягнет ни на чью свободу, а наоборот.

Именно наблюдение, а не случай, привело меня к этому открытию, и я расскажу вам, что навело меня на него.

В то время мне нужно было решить такой вопрос:

«Почему товар, произведенный, например, в Брюсселе, стоит дороже, когда он прибывает в Париж?»

Я вскоре понял, что это происходит оттого, что между Парижем и Брюсселем существуют препятствия разного рода. Прежде всего, это расстояние, которое влечет за собой потерю времени, и мы должны либо смириться с этим сами, либо платить другому, чтобы он смирился с этим. Затем идут реки, болота, несчастные случаи, плохие дороги, которые являются множеством трудностей, подлежащих преодолению. Мы преуспеваем в строительстве мостов, в формировании дорог и делаем их более гладкими с помощью мостовых, железных рельсов и т. д. Но все это стоит дорого, и товар должен нести эти расходы. Затем есть грабители, которые кишат на дорогах, и нужно содержать полицию и т. д.

Теперь, среди этих препятствий есть одно, которое мы сами создали, и притом немалой ценой, между Брюсселем и Парижем. Есть люди, которые лежат в засаде вдоль границы, вооруженные до зубов, и чье дело — создавать трудности при транспортировке товаров из одной страны в другую. Их называют таможенниками, и они действуют точно так же, как колеи и плохие дороги. Они задерживают, они сковывают торговлю, они увеличивают разницу, которую мы отметили, между ценой, уплаченной потребителем, и ценой, полученной производителем — ту самую разницу, сокращение которой, насколько это возможно, составляет предмет нашей проблемы.

Эта проблема решается тремя словами: снизьте ваш тариф.

Тогда вы сделаете то, что равносильно строительству Северной железной дороги без затрат, и немедленно начнете класть деньги в свой карман.

По правде говоря, я часто серьезно спрашиваю себя, как могло прийти в голову человеку нечто столь причудливое, как сначала потратить многие миллионы с целью устранения естественных препятствий, которые лежат между Францией и другими странами, а затем потратить многие другие миллионы с целью замены их искусственными препятствиями, которые имеют точно такой же эффект; настолько, действительно, что препятствие созданное и препятствие устраненное нейтрализуют друг друга и оставляют все как было прежде, при этом остатком операции является двойной расход.

Бельгийский продукт стоит в Брюсселе 20 франков, а стоимость перевозки подняла бы цену в Париже до 30 франков. Тот же товар, произведенный в Париже, стоит 40 франков. И как мы действуем?

Во-первых, мы налагаем пошлину в 10 франков на бельгийский продукт, чтобы поднять его себестоимость в Париже до 40 франков; и мы платим многочисленным чиновникам, чтобы они следили за строгим взиманием пошлины, так что в пути товар облагается 10 франками за перевозку и 10 франками за налог.

Сделав это, мы рассуждаем так: перевозка из Брюсселя в Париж, которая стоит 10 франков, очень дорога. Давайте потратим две или три сотни миллионов [франков] на железные дороги, и мы сократим ее наполовину. Очевидно, все, что мы выигрываем от этого, — это то, что бельгийский продукт продавался бы в Париже за 35 франков, а именно:

20 франков, его цена в Брюсселе. 10 » пошлина. 5 » сниженная перевозка по железной дороге. Итого, 35 франков, представляющих себестоимость в Париже.

Теперь я спрашиваю, не достигли ли бы мы того же результата, снизив тариф на 5 франков? У нас тогда было бы —

20 франков, цена в Брюсселе. 5 » сниженная пошлина. 10 » перевозка по обычным дорогам. Итого, 35 франков, представляющих себестоимость в Париже.

И этим процессом мы сэкономили бы 200 миллионов, которые стоила железная дорога, плюс расходы на таможенный надзор, ибо последний был бы сокращен пропорционально уменьшенному поощрению контрабанды.

Но скажут, что пошлина необходима для защиты парижской промышленности. Пусть будет так; но тогда вы уничтожаете эффект вашей железной дороги.

Ибо, если вы упорствуете в желании, чтобы бельгийский продукт стоил в Париже 40 франков, вы должны поднять свою пошлину до 15 франков, и тогда у вас будет —

20 франков, цена в Брюсселе. 15 » защитная пошлина. 5 » железнодорожная перевозка. Итого, 40 франков, являющихся уравненной ценой.

Тогда я осмелюсь спросить, в чем при таких обстоятельствах польза вашей железной дороги?

Со всей серьезностью позвольте мне спросить, не унизительно ли, что девятнадцатый век делает себя посмешищем для будущих поколений такими пустяками, практикуемыми с такой невозмутимой серьезностью? Быть жертвой других людей не очень приятно, но использовать огромный представительный аппарат для того, чтобы дурачить, и дважды дурачить самих себя — и это, к тому же, в арифметическом деле — должно, безусловно, смирить гордость этого века просвещения.

X. ВЗАИМНОСТЬ.

Мы только что видели, что все, что увеличивает расходы на перевозку товаров из одной страны в другую — иными словами, все, что делает транспортировку более обременительной, — действует так же, как защитная пошлина; или, если хотите выразить это иначе, защитная пошлина действует так же, как более обременительная транспортировка.

Таким образом, тариф можно рассматривать в том же свете, что и болото, выбоину, препятствие, крутой спуск — одним словом, это препятствие, эффект которого заключается в увеличении разницы между ценой, которую получает производитель товара, и ценой, которую платит за него потребитель. Точно так же несомненно верно, что болота и трясины следует рассматривать в том же свете, что и защитные тарифы.

Есть люди (правда, их немного, но такие люди существуют), которые начинают понимать, что препятствия не перестают быть препятствиями оттого, что они искусственны, и что наши торговые перспективы больше выигрывают от свободы, чем от протекционизма, и именно по той же причине, по которой канал благоприятнее для движения, чем крутая, извилистая и неудобная дорога.

Но они утверждают, что эта свобода должна быть взаимной. Если мы устраним барьеры, воздвигнутые нами, например, против ввоза испанских товаров, Испания должна устранить барьеры, воздвигнутые ею против ввоза наших. Поэтому они являются сторонниками торговых договоров на основе точной взаимности, уступка за уступку; давайте принесем жертву в виде покупки, говорят они, чтобы получить преимущество продажи.

Люди, которые рассуждают таким образом, к сожалению, являются, знают они об этом или нет, протекционистами в принципе; только они немного более непоследовательны, чем чистые протекционисты, так же как последние более непоследовательны, чем абсолютные сторонники запретов.

Следующий аполог продемонстрирует это:

СТУЛЬТА И ПУЭРА. Были, неважно где, два города под названием Стульта и Пуэра. Они с большими затратами построили шоссе от одного города до другого. Когда это было сделано, Стульта сказала себе: «Смотрите, как Пуэра наводняет нас своими продуктами; мы должны позаботиться об этом». В результате они создали и оплатили корпус «препятствователей», так названных потому, что их делом было создавать препятствия на пути движения, идущего из Пуэры. Вскоре после этого Пуэра сделала то же самое.

Спустя несколько столетий, когда знания за это время значительно продвинулись вперед, здравый смысл Пуэры позволил ей увидеть, что такие взаимные препятствия могут быть только взаимно вредными. Поэтому она отправила дипломата в Стульту, который, отбросив официальную фразеологию, высказался в таком духе: «Мы построили шоссе, а теперь создаем препятствия для его использования. Это абсурд. Было бы лучше оставить все как есть. В таком случае нам не пришлось бы платить за строительство дороги в первую очередь, ни впоследствии нести расходы на содержание препятствователей. От имени Пуэры я прихожу предложить вам не отказываться от противодействия друг другу сразу — это означало бы действовать согласно принципу, а мы презираем принципы так же, как и вы, — но несколько уменьшить нынешние препятствия, позаботившись о справедливой оценке соответствующих жертв, которые мы приносим для этой цели». Так говорил дипломат. Стульта попросила время на обдумывание предложения и приступила к консультациям, по очереди, со своими фабрикантами и земледельцами. Наконец, по прошествии нескольких лет, она объявила, что переговоры прерваны.

Получив это известие, жители Пуэры провели собрание. Один пожилой джентльмен (они всегда подозревали, что он был тайно подкуплен Стультой) встал и сказал: «Препятствия, созданные Стультой, вредят нашим продажам, что является несчастьем. Те, которые мы создали сами, вредят нашим покупкам, что является другим несчастьем. Что касается первого, мы бессильны; но второе зависит от нас самих. Давайте хотя бы избавимся от одного, раз мы не можем избавиться от обоих зол. Давайте подавим наших препятствователей, не требуя того же от Стульты. Когда-нибудь, без сомнения, она лучше узнает свои собственные интересы».

Второй советник, практичный, приземленный человек, не знакомый ни с какими принципами и воспитанный в обычаях своих предков, ответил: «Не слушайте этого утопического мечтателя, этого теоретика, этого новатора, этого экономиста, этого стультоманьяка».

«Мы все будем погублены, если остановки на дороге не будут уравнены, взвешены и сбалансированы между Стультой и Пуэрой. Будет труднее ехать, чем возвращаться, экспортировать, чем импортировать. Мы окажемся в таком же положении неполноценности по отношению к Стульте, в каком находятся Гавр, Нант, Бордо, Лиссабон, Лондон, Гамбург и Новый Орлеан по отношению к городам, расположенным у истоков Сены, Луары, Гаронны, Тежу, Темзы, Эльбы и Миссисипи, ибо кораблю труднее подниматься вверх по реке, чем спускаться вниз». (Голос: Города в устьях рек процветают больше, чем города у их истоков.) «Это невозможно». (Тот же голос: Но это так.) «Что ж, если это так, то они процветали вопреки правилам». Столь убедительное рассуждение убедило собрание, и оратор развил свой успех, много рассуждая о национальной независимости, национальной чести, национальном достоинстве, национальном труде, наводнении продуктами, дани, убийственной конкуренции. Короче говоря, он добился голосования в пользу сохранения препятствий; и если вы хоть немного любопытны в этом вопросе, я могу указать вам страны, где вы своими глазами увидите, как строители дорог и препятствователи работают вместе в самых дружеских отношениях, под приказами одного и того же законодательного собрания и за счет одних и тех же налогоплательщиков: одни пытаются расчистить дорогу, а другие делают все возможное, чтобы сделать ее непроходимой.

XI. НОМИНАЛЬНЫЕ ЦЕНЫ.

Желаете ли вы быть в состоянии сделать выбор между свободой и протекционизмом? Желаете ли вы оценить значение экономического явления? Исследуйте его влияние на изобилие или дефицит товаров, а не на рост или падение цен. Остерегайтесь номинальных цен; они приведут вас лишь в неразрешимый лабиринт.

* Я перевел выражение des prix absolus как «номинальные цены» или «фактические денежные цены», поскольку английские экономисты, насколько я помню, не используют термин «абсолютная цена». — См. далее, гл. V второй серии, где автор использует это выражение в данном смысле. — Прим. переводчика.

Г-н Матье де Домбаль, показав, что протекционизм повышает цены, добавляет:

«Повышение цены увеличивает стоимость жизни и, следовательно, цену труда, и каждый человек получает в повышенной цене своих продуктов компенсацию за более высокие цены, которые он был вынужден платить за вещи, которые ему необходимо купить. Таким образом, если каждый платит больше как потребитель, каждый получает больше как производитель».

Очевидно, что мы могли бы перевернуть этот аргумент и сказать: «Если каждый получает больше как производитель, каждый платит больше как потребитель».

Теперь, что это доказывает? Ничего, кроме того, что протекционизм бесполезно и несправедливо перемещает богатство. В той мере, в какой он это делает, он просто совершает грабеж.

Далее, чтобы сделать вывод, что этот огромный аппарат ведет к простым компенсациям, мы должны придерживаться «следовательно» г-на де Домбаля и убедиться, что цена труда не преминет вырасти вместе с ценой защищаемых продуктов. Это вопрос факта, который я передаю г-ну Моро де Жоннесу, чтобы он взял на себя труд выяснить, растет ли уровень заработной платы вместе с ценой акций угольных шахт Анзена. Что касается меня, я не верю, что это так; потому что, по моему мнению, цена труда, как и цена всего остального, определяется соотношением спроса и предложения. Теперь я убежден, что ограничение уменьшает предложение угля и, следовательно, повышает его цену; но я не вижу так ясно, что оно увеличивает спрос на труд, чтобы повысить уровень заработной платы; и то, что этот эффект должен быть произведен, тем менее вероятно, поскольку количество требуемого труда зависит от располагаемого капитала. Теперь протекционизм действительно может переместить капитал и вызвать его перенос из одного вида занятости в другой, но он никогда не сможет увеличить его ни на один фартинг.

Но этот вопрос, который представляет собой величайший интерес и важность, будет рассмотрен в другом месте.* Я возвращаюсь к теме номинальной цены; и я утверждаю, что это не одна из тех нелепостей, которые могут быть сделаны правдоподобными с помощью таких рассуждений, как у г-на де Домбаля.

Представьте случай нации, которая изолирована, обладает определенным количеством звонкой монеты и решает развлечься, сжигая каждый год половину всех товаров, которыми она обладает. Я берусь доказать, что, согласно теории г-на де Домбаля, она не станет менее богатой.

На самом деле, в результате пожара все вещи удвоятся в цене, и описи имущества, сделанные до и после уничтожения, покажут точно такую же номинальную стоимость. Но тогда что потеряет данная страна? Если Джон покупает свое сукно дороже, он также продает свое зерно по более высокой цене; и если Питер теряет на своей покупке зерна, он возмещает свои убытки продажей своего сукна. «Каждый возмещает в дополнительной цене своих продуктов дополнительные расходы на жизнь, которые он понес; и если каждый платит как потребитель, каждый получает соответствующую сумму как производитель».

Все это — звонкая софистика, а не наука. Истина, простыми словами, заключается в следующем: люди потребляют сукно и зерно путем сжигания или использования, и эффект одинаков в отношении цены, но не в отношении богатства, ибо именно в использовании товаров и состоит богатство или материальное процветание.

Точно так же ограничение, уменьшая изобилие вещей, может повысить их цену до такой степени, что каждая сторона будет, с денежной точки зрения, так же богата, как и прежде. Но записать в опись три меры зерна по 20 шиллингов или четыре меры по 15 шиллингов, потому что результат все равно составляет шестьдесят шиллингов, — будет ли это, спрашиваю я, означать то же самое в отношении удовлетворения потребностей людей?

Именно к этому, к точке зрения потребителя, я никогда не перестану призывать протекционистов, ибо это цель и замысел всех наших усилий и решение всех проблем.**

* См. далее, гл. V, вторая серия. — Прим. переводчика. ** К этому взгляду на предмет автор часто возвращается. Это было, в его глазах, все важно; и за четыре дня до своей смерти он продиктовал эту рекомендацию: «Скажите г-ну де Ф. всегда рассматривать экономические вопросы с точки зрения потребителя, ибо интерес потребителя идентичен интересу человеческого рода». — Прим. редактора.

Я никогда не перестану говорить им: правда или неправда, что ограничение, препятствуя обменам, ограничивая разделение труда, заставляя труд связывать себя с трудностями климата и ситуации, в конечном итоге уменьшает количество товаров, произведенных при определенном количестве усилий? И что это значит, скажут, если меньшее количество, произведенное при режиме протекционизма, имеет ту же номинальную стоимость, что и произведенное при режиме свободы? Ответ очевиден. Человек живет не номинальными стоимостями, а реальными продуктами, и чем больше продуктов, какова бы ни была их цена, тем он богаче.

Написав все вышеизложенное, я никогда не ожидал встретить антиэкономиста, который был бы достаточно логичен, чтобы признать, прямо и открыто, что богатство наций зависит от стоимости вещей, независимо от их изобилия. Но вот что я нахожу в работе г-на де Сен-Шамана (стр. 210):

«Если товаров на пятнадцать миллионов, проданных иностранцам, взять из общего производства, оцениваемого в пятьдесят миллионов, то оставшиеся товары на тридцать пять миллионов, будучи недостаточными для удовлетворения обычного спроса, вырастут в цене и поднимутся до стоимости в пятьдесят миллионов. В этом случае доход страны будет представлять собой дополнительную стоимость в пятнадцать миллионов... Тогда произойдет увеличение богатства страны на пятнадцать миллионов, ровно на сумму импортированной звонкой монеты».

Это приятный взгляд на дело! Если нация производит за один год, благодаря своему сельскому хозяйству и торговле, стоимость в пятьдесят миллионов, ей достаточно продать четверть этого иностранцу, чтобы стать на четверть богаче! Затем, если она продаст половину, она станет вдвое богаче! И если бы она продала все, до последнего клочка шерсти и последнего зернышка пшеницы, она довела бы свой доход до 100 миллионов. Удивительный способ разбогатеть — производя бесконечную дороговизну путем абсолютного дефицита!

Далее, хотите ли вы судить о двух доктринах? Подвергните их испытанию преувеличением.

Согласно доктрине г-на де Сен-Шамана, французы были бы столь же богаты — то есть столь же хорошо обеспечены всем, — если бы у них была лишь тысячная часть их годовых продуктов, потому что они стоили бы в тысячу раз дороже.

Согласно нашей доктрине, французы были бы бесконечно богаты, если бы их годовые продукты были бесконечно обильны и, следовательно, не имели бы никакой стоимости вообще.*

* См. далее, гл. V второй серии «Софизмов»; и гл. VI «Экономических гармоний».

XII. ПОВЫШАЕТ ЛИ ПРОТЕКЦИОНИЗМ УРОВЕНЬ ЗАРАБОТНОЙ ПЛАТЫ?

Один атеист, разглагольствуя однажды против религии и поповщины, стал настолько возмутителен в своих оскорблениях, что один из слушателей, который сам не был очень ортодоксальным, воскликнул: «Если вы будете продолжать в том же духе еще немного, вы сделаете меня новообращенным».

Точно так же, когда мы видим наших безбородых писак, наших романистов, реформаторов, щеголей, любителей-авторов газет, благоухающих мускусом и пропитанных шампанским, набивающих свои портфели радикальными листками или выпускающих под позолоченными обложками свои тирады против эгоизма и индивидуализма века — когда мы слышим, как такие люди разглагольствуют против суровости наших институтов, стонут над пролетариатом и системой заработной платы, возводят глаза к небу и плачут над нищетой рабочих классов (нищетой, которую они никогда не видят, кроме как когда им платят за то, чтобы они ее изобразили), — мы также испытываем искушение воскликнуть: «Если вы будете продолжать в том же духе, мы потеряем всякий интерес к рабочим классам».

Аффектация — это главный грех нашего времени. Когда серьезный писатель в духе филантропии ссылается на страдания рабочих классов, его слова подхватываются этими сентименталистами, искажаются, извращаются и преувеличиваются usque ad nauseam. Великое, единственное средство, по-видимому, заключается в высокопарных фразах: ассоциация и организация. Рабочие классы льстиво, раболепно восхваляются; они представлены как находящиеся в состоянии рабов, и люди со здравым смыслом скоро будут стыдиться публично поддерживать их дело, ибо как здравый смысл может быть услышан посреди всей этой пресной и пустой декламации?

Далека от нас эта трусливая безразличность, которая не была бы оправдана даже сентиментальной аффектацией, побуждающей к ней.

Рабочие! Ваше положение своеобразно! Они делают из вас товар, как я сейчас покажу... Но нет; я беру свои слова обратно. Давайте избегать сильных выражений, которые могут быть неправильно истолкованы; ибо грабеж, завернутый в софистику, которая его скрывает, может быть в полном действии без ведома грабителя и с слепого согласия его жертвы. Тем не менее, вы лишены справедливого вознаграждения за свой труд, и никто не заботится о том, чтобы воздать вам должное. Если бы все, что требовалось для вашего утешения, были пламенные призывы к филантропии, к бессильной благотворительности, к унизительной милостыне; или если бы великие слова «организация», «коммунизм», «фаланстер»* были достаточны для вас, поистине, их бы не пожалели. Но справедливость, простая справедливость — никто не думает предлагать вам ее. И все же, разве не было бы справедливо, чтобы после долгого дневного труда, получив свою скромную заработную плату, вы имели возможность обменять ее на наибольшее количество удовольствий и наслаждений, которые вы могли бы получить за нее от кого угодно в любой части мира?

* Аллюзия на социалистическое произведение того времени. — Прим. переводчика.

Когда-нибудь у меня может появиться случай поговорить с вами также об ассоциации и организации, и тогда мы увидим, чего вам ожидать от тех химер, которые сейчас вводят вас в заблуждение.

Тем временем давайте выясним, не совершается ли над вами несправедливость путем законодательного определения людей, у которых вы должны покупать вещи, в которых нуждаетесь — хлеб, мясо, полотно или сукно; и путем диктования, если можно так выразиться, искусственной шкалы цен, которую вы должны принять в своих сделках.

Правда ли, что протекционизм, который, по общему признанию, заставляет вас платить дороже за все и влечет за собой убытки в этом отношении, пропорционально повышает вашу заработную плату?

От чего зависит уровень заработной платы?

Один из вашего класса выразил это убедительно так: когда два рабочих бегают за одним хозяином, заработная плата падает; она растет, когда два хозяина бегают за одним рабочим.

Ради краткости позвольте мне использовать эту формулу, более научную, хотя, возможно, не совсем столь ясную. Уровень заработной платы зависит от пропорции, в которой предложение труда соотносится со спросом на него.

Теперь, от чего зависит предложение труда?

От количества людей, ожидающих трудоустройства; и на этот первый элемент протекционизм не может оказать никакого влияния.

От чего зависит спрос на труд?

От располагаемого капитала нации. Но увеличивает ли капитал закон, который говорит: «Мы больше не будем получать такой-то продукт из-за границы, мы будем производить его дома»? Ни в малейшей степени. Он может принудительно перевести капитал из одного вида занятости в другой, но он не увеличивает его ни на один фартинг. Следовательно, он не увеличивает спрос на труд.

Мы с гордостью указываем на определенное производство. Создано или поддерживается ли оно капиталом, который упал с луны? Нет; этот капитал был изъят из сельского хозяйства, из судоходства, из производства вин. И именно по этой причине при режиме защитных тарифов у нас больше рабочих на шахтах и в промышленных городах, но меньше моряков в портах и меньше рабочих на полях и виноградниках.

Я мог бы долго распространяться на эту тему, но предпочитаю объяснить, что я имею в виду, на примере.

У одного крестьянина было двадцать акров земли, которые он обрабатывал с капиталом в 400 фунтов стерлингов. Он разделил свою землю на четыре части и установил следующий севооборот: 1-е — кукуруза; 2-е — пшеница; 3-е — клевер; 4-е — рожь. Для своей семьи ему требовалась лишь умеренная часть зерна, мяса и молока, которые производила его ферма, а излишки он продавал, чтобы купить масло, лен, вино и т. д. Весь его капитал ежегодно расходовался на заработную плату, наем и небольшие платежи рабочим классам в его округе. Этот капитал возвращался ему в продажах и даже продолжал увеличиваться год от года; и наш крестьянин, прекрасно зная, что капитал ничего не производит, когда он не используется, приносил пользу рабочим классам, направляя ежегодный излишек на огораживание и расчистку своей земли, а также на улучшение своих сельскохозяйственных орудий и фермерских построек. У него даже были некоторые сбережения в соседнем городе у своего банкира, который, конечно, не позволял деньгам лежать без дела в кассе, а ссужал их судовладельцам и подрядчикам общественных работ, так что эти сбережения всегда превращались в заработную плату.

В конце концов крестьянин умер, и его сын, который наследовал ему, сказал себе: «Мой отец был дураком всю свою жизнь. Он покупал масло и тем самым платил дань Провансу, в то время как наша собственная земля, при некотором усердии, может выращивать оливки. Он покупал сукно, вино и апельсины и тем самым платил дань Бретани, Медоку и Йеру, в то время как мы можем культивировать коноплю, виноград и апельсиновое дерево с большим или меньшим успехом. Он платил дань мечнику и ткачу, в то время как наши собственные слуги могут ткать наше полотно и молоть наше зерно». Таким образом он разорил себя и потратил среди чужаков те деньги, которые мог бы потратить дома.

Введенный в заблуждение такими рассуждениями, легкомысленный юноша изменил свой севооборот. Свою землю он разделил на двадцать участков. На одном он посадил оливки, на другом — тутовые деревья, на третьем посеял лен, на четвертом у него были виноградники, на пятом пшеница и так далее. Таким образом ему удалось обеспечить свою семью тем, что им требовалось, и он почувствовал себя независимым. Он больше не извлекал ничего из общего обращения и не добавлял ничего к нему. Стал ли он от этого богаче? Нет; ибо почва не была приспособлена для выращивания винограда, а климат не подходил для успешного выращивания оливок; и он вскоре обнаружил, что его семья была менее обеспечена всем тем, что им было нужно, чем во времена его отца, который добывал все это, обменивая свои излишки продуктов.

Что касается его рабочих, у них было не больше занятости, чем раньше. Полей стало в пять раз больше, но каждое поле было в пять раз меньше; они производили масло, но производили меньше пшеницы; он больше не покупал полотно, но больше не продавал рожь. Более того, фермер мог расходовать на заработную плату только сумму своего капитала, а его капитал постоянно уменьшался. Большая его часть уходила на постройки и различные орудия, необходимые для более разнообразного земледелия, которым он занялся. Короче говоря, предложение труда оставалось прежним, но поскольку средства вознаграждения этого труда уменьшались, конечным результатом стало принудительное сокращение заработной платы.

В большем масштабе это именно то, что происходит в случае нации, которая изолирует себя, принимая запретительный режим. Она умножает свои отрасли промышленности, я согласен, но они становятся менее значимыми; она принимает, так сказать, более сложный промышленный севооборот, но он не столь плодовит, потому что ее капитал и труд теперь должны бороться с природными трудностями. Большая часть ее оборотного капитала, который формирует фонд заработной платы, должна быть преобразована в основной капитал. То, что остается, может иметь более разнообразное применение, но общая масса не увеличивается. Это похоже на распределение воды из пруда среди множества мелких резервуаров — она покрывает больше земли и представляет большую поверхность лучам солнца, и именно по этой причине она тем скорее поглощается, испаряется и теряется.

При заданном количестве капитала и труда они создают меньшее количество товаров по мере того, как сталкиваются с большими препятствиями. Вне всякого сомнения, когда международные препятствия вынуждают капитал и труд направляться в каналы и местности, где они сталкиваются с большими трудностями почвы и климата, общим результатом должно быть меньшее количество созданных продуктов — то есть меньшее количество удовольствий для потребителей. Теперь, когда удовольствий в целом меньше, увеличится ли доля рабочего в них? Если бы она увеличилась, как утверждается, тогда богатые — люди, которые создают законы, — обнаружили бы, что их собственная доля не только подвержена общему уменьшению, но эта уменьшенная доля была бы еще больше сокращена тем, что было добавлено к доле рабочих. Возможно ли это? Достоверно ли это? Я советую вам, рабочие, отвергнуть такую подозрительную щедрость.*

* См. «Экономические гармонии», гл. XIV.

XIII. ТЕОРИЯ, ПРАКТИКА.

Как сторонников свободной торговли, нас обвиняют в том, что мы теоретики и недостаточно учитываем практику.

«Какие страшные предрассудки питали против г-на Сэя, — говорит г-н Ферье*, — со стороны той длинной вереницы выдающихся администраторов и той внушительной фаланги авторов, которые не соглашались с его мнениями; и г-н Сэй не был не осведомлен об этом. Послушайте, что он говорит: «В поддержку ошибок долгого времени утверждалось, что должны были быть какие-то основания для идей, которые были приняты всеми нациями. Не должны ли мы с недоверием относиться к наблюдениям и рассуждениям, которые идут вразрез с мнениями, которые постоянно поддерживались до нашего времени и которые считались здравыми столь многими людьми, замечательными своим просвещением и добрыми намерениями? Этот аргумент, я допускаю, рассчитан на то, чтобы произвести глубокое впечатление, и он мог бы посеять сомнения в пунктах, которые мы считаем наиболее неоспоримыми, если бы мы не видели по очереди мнения, самые ложные и ныне общепризнанно ложные, принятые и исповедуемые всеми в течение долгого ряда веков. Не так давно все нации, от самых грубых до самых просвещенных, и все люди, от уличного носильщика до ученого, признавали существование четырех элементов. Никто не думал оспаривать эту доктрину, которая, однако, ложна; настолько, что даже самый зеленый ассистент в классе естествознания постеснялся бы сказать, что он считает землю, воду и огонь элементами».

* De l'Administration Commerciale opposee à Oeconomie Politique, p. 5.

По этому поводу г-н Ферье замечает:

«Если г-н Сэй думает таким образом ответить на очень сильное возражение, которое он выдвигает, он глубоко ошибается. То, что люди, в остальном хорошо информированные, могли ошибаться веками по определенным пунктам естественной истории, легко понять и ничего не доказывает. Вода, воздух, земля и огонь, элементы они или нет, не менее полезны человеку... Такие ошибки неважны: они не ведут к народным волнениям, к беспокойству в общественном сознании; они не идут вразрез ни с каким денежным интересом; и именно по этой причине без всяких ощутимых неудобств они могут существовать тысячу лет. Физический мир идет своим чередом, как будто их не существует. Но можно ли сказать то же самое об ошибках в моральном мире? Можем ли мы представить, что система управления, признанная абсолютно ложной и, следовательно, вредной, должна была следовать среди многих наций веками, с общего одобрения всех хорошо информированных людей? Можно ли объяснить, как такая система могла сосуществовать с постоянно растущим процветанием наций? Г-н Сэй признает, что аргумент, с которым он борется, рассчитан на то, чтобы произвести глубокое впечатление. Да, действительно; и впечатление остается; ибо г-н Сэй скорее углубил, чем устранил его».

* Не могли бы мы сказать, что это «страшный предрассудок» против г-г. Ферье и Сен-Шамана, что «экономисты всех школ», то есть все, кто изучал этот вопрос, пришли к выводу, что, в конце концов, свобода лучше, чем принуждение, а законы Божьи мудрее, чем законы Кольбера.

Давайте послушаем, что говорит г-н де Сен-Шаман по тому же предмету:

«Только в середине прошлого века, того восемнадцатого века, который передал все предметы и все принципы без исключения на свободное обсуждение, эти спекулятивные поставщики идей, применяемых ими ко всему без реальной применимости к чему-либо, начали писать о политической экономии. Ранее существовала система политической экономии, которую нельзя найти в книгах, но которая была практически применена правительствами. Кольбер, как говорят, был ее изобретателем, и она была принята в качестве правила всеми нациями Европы. Удивительно то, что, несмотря на презрение и проклятия, несмотря на все открытия современной школы, она все еще остается в практическом действии. Эта система, которую наши авторы назвали меркантильной системой, была разработана для... препятствования, посредством запретов или импортных пошлин, ввозу иностранных продуктов, которые могли бы разорить наши собственные мануфактуры своей конкуренцией. Экономические писатели всех школ* объявили эту систему несостоятельной, абсурдной и рассчитанной на то, чтобы обеднить любую страну. Она была изгнана из всех их книг и вынуждена искать убежища в практическом законодательстве всех наций. Они не могут понять, почему в мерах, касающихся национального богатства, правительства не должны следовать советам и мнениям ученых авторов, а скорее доверять своему опыту проверенной работы системы, которая давно находится в действии. Прежде всего, они не могут понять, почему французское правительство должно в экономических вопросах упорно сопротивляться прогрессу просвещения и поддерживать в своей практике те древние ошибки, которые все наши экономические писатели разоблачили. Но довольно об этой меркантильной системе, у которой нет ничего в ее пользу, кроме фактов, и которую не защищает ни один спекулятивный писатель».*

* Du Système de l'Impot, par M. le Vicomte de Saint-Chamans, p. 11.

Такой язык заставил бы предположить, что, требуя для каждого свободного распоряжения своей собственностью, экономисты предлагают какую-то новую систему, какой-то новый, странный и химерический социальный порядок, своего рода фаланстер, отчеканенный в монетном дворе их собственного мозга и не имеющий прецедента в анналах человеческого рода. Мне кажется, что если у нас здесь есть что-то искусственное или случайное, то это можно найти не в свободе, а в протекционизме; не в свободной власти обмениваться, а в таможенных пошлинах, используемых для искусственного опрокидывания естественного хода вознаграждения.

Но наше дело в настоящее время не сравнивать или выносить суждение между двумя системами, а исследовать, какая из них основана на опыте.

Сторонники монополии утверждают, что факты на их стороне, а на нашей стороне только теория.

Они льстят себя надеждой, что этот длинный ряд публичных актов, этот старый опыт Европы, на который они ссылаются, представился как нечто очень грозное для ума г-на Сэя; и я признаю, что он не опроверг его со своей обычной проницательностью. Что касается меня, я не склонен уступать монополистам область фактов, ибо в их пользу есть только факты, которые являются вынужденными и исключительными; а мы противопоставляем им факты, которые являются универсальными, свободные и добровольные акты человечества в целом.

Что говорим мы и что говорят они?

Мы говорим:

«Вы должны покупать у других то, что не можете сделать сами, кроме как с большими затратами».

А они говорят:

«Лучше делать вещи самому, хотя они стоят вам дороже, чем цена, по которой вы могли бы купить их у других».

Теперь, господа, отбросив теорию, аргумент, демонстрацию, все, что, кажется, вызывает у вас тошноту, какое из этих двух утверждений имеет на своей стороне санкцию универсальной практики?

Посетите свои поля, свои мастерские, свои кузницы, свои склады; посмотрите вверх, вниз и вокруг себя; посмотрите на то, что происходит в ваших собственных домах; заметьте свои собственные повседневные акты; и скажите, какой принцип направляет этих рабочих, ремесленников и торговцев; скажите, какова ваша собственная личная практика.

Делает ли фермер свою собственную одежду? Производит ли портной зерно, которое он потребляет? Продолжает ли ваша экономка печь хлеб дома, после того как обнаружит, что может купить его дешевле у пекаря? Отказываетесь ли вы от пера ради кисти, чтобы сэкономить на уплате дани чистильщику обуви? Разве вся экономика общества не покоится на разделении занятий, на разделении труда — одним словом, на обмене? И что такое обмен, как не расчет, который мы делаем с целью прекращения прямого производства в каждом случае, в котором мы находим это возможным, и в котором косвенное приобретение позволяет нам добиться экономии времени и усилий?

Следовательно, не вы являетесь людьми практики, поскольку не можете указать ни на одного человека, который действует согласно вашему принципу.

Но вы скажете, мы никогда не намеревались сделать наш принцип правилом для индивидуальных отношений. Мы прекрасно понимаем, что это означало бы разорвать узы общества и заставило бы людей жить как улитки, каждый в своей раковине. Все, на чем мы настаиваем, это то, что наш принцип регулирует de facto правила, которые существуют между различными агломерациями человеческой семьи.

Что ж, я утверждаю, что этот принцип все еще ошибочен. Семья, коммуна, кантон, департамент, провинция — это столько агломераций, которые все, без всякого исключения, практически отвергают ваш принцип и никогда не мечтали действовать на его основе. Все добывают себе посредством обмена те вещи, которые стоили бы им дороже добывать посредством производства. И нации делали бы то же самое, если бы вы не препятствовали им силой.

Мы, следовательно, являемся людьми практики и опыта; ибо мы противопоставляем ограничению, которое вы наложили исключительно на определенные международные обмены, практику и опыт всех индивидов и всех агломераций индивидов, чьи акты являются добровольными и, следовательно, могут быть приведены в качестве доказательства. Но вы начинаете с принуждения, с препятствования, а затем хватаетесь за акты, которые являются вынужденными или запрещенными, как оправдание для того, чтобы воскликнуть: «У нас есть практика и опыт на нашей стороне!»

Вы обрушиваетесь на нашу теорию и даже на теории в целом. Но когда вы выдвигаете принцип в противовес нашему, вы, возможно, воображаете, что не действуете на основе теории? Очистите свои головы от этой идеи. Вы на самом деле формируете теорию, как и мы; но между вашей теорией и нашей есть эта разница:

Наша теория состоит лишь в наблюдении универсальных фактов, универсальных мнений; расчетов и способов действий, которые повсеместно преобладают; и в классификации их и приведении их в соответствие с целью их более легкого понимания.

Наша теория настолько мало противостоит практике, что она есть не что иное, как объясненная практика. Мы наблюдаем людей, действующих так, как их побуждает инстинкт самосохранения и желание прогресса, и то, что они таким образом делают свободно и добровольно, мы называем политической или социальной экономией. Мы никогда не можем перестать повторять, что каждый отдельный человек практически является отличным экономистом, производящим или обменивающимся в зависимости от того, находит ли он более выгодным производить или обмениваться. Каждый, благодаря опыту, обучает себя этой науке; или, скорее, сама наука есть только этот же опыт, точно наблюдаемый и методично объясненный.

Но с вашей стороны вы конструируете теорию в худшем смысле этого слова. Вы воображаете, вы изобретаете курс действий, который не санкционирован практикой ни одного живого человека под небесным сводом; и затем вы призываете на помощь принуждение и запрет. Совершенно необходимо, чтобы вы прибегли к силе, ибо вы желаете, чтобы людей заставили производить те вещи, которые они находят более выгодным покупать; вы желаете, чтобы они отказались от этого преимущества и действовали согласно доктрине, которая подразумевает противоречие в терминах.

Доктрина, которую вы признаете, была бы абсурдной в отношениях индивидов; я бросаю вам вызов распространить ее, даже в спекуляции, на транзакции между семьями, сообществами или провинциями. По вашему собственному признанию, она применима только к международным отношениям.

Это причина, по которой вы вынуждены постоянно повторять:

«Нет никаких абсолютных принципов, никаких негибких правил. То, что хорошо для индивида, семьи, провинции, плохо для нации. То, что хорошо в деталях — а именно, покупать, а не производить, когда покупка выгоднее, чем производство, — то же самое плохо в целом. Политическая экономия индивидов — это не экономия наций»; и прочая чепуха ejusdèm farino.

И к чему все это ведет? Посмотрите на это немного ближе. Намерение состоит в том, чтобы доказать, что мы, потребители, являемся вашей собственностью! что мы принадлежим вам телом и душой! что вы имеете исключительное право на наши желудки и наши конечности! что вам принадлежит кормить и одевать нас на ваших собственных условиях, каково бы ни было ваше невежество, неспособность или алчность!

Нет, вы не люди практики; вы люди абстракции — и вымогательства.

XIV. КОНФЛИКТ ПРИНЦИПОВ.

Есть одна вещь, которая сбивает меня с толку; и это вот что: Искренние публицисты, изучающие экономику общества с точки зрения производителя, сформулировали эту двойную формулу:

«Правительства должны упорядочивать интересы потребителей, которые подчиняются их законам, таким образом, чтобы это было благоприятно для национальной промышленности.

«Они должны подчинить отдаленных потребителей своим законам с целью упорядочения их интересов таким образом, чтобы это было благоприятно для национальной промышленности».

Первая из этих формул получает название протекционизма; вторую мы называем debouches, или создание рынков, или отдушин, для нашего производства.

Обе основаны на данных, которые мы называем торговым балансом.

«Нация обедняется, когда она импортирует; обогащается, когда она экспортирует».

Ибо если каждая покупка у иностранного государства является уплаченной данью и национальным убытком, из этого, конечно, следует, что правильно ограничивать и даже запрещать импорт.

А если каждая продажа иностранному государству является полученной данью и национальной прибылью, то совершенно правильно и естественно создавать рынки для наших продуктов даже силой.

Система протекционизма и колониальная система, следовательно, являются лишь двумя аспектами одной и той же теории. Мешать нашим согражданам покупать у иностранцев и заставлять иностранцев покупать у наших сограждан — это лишь два следствия одного и того же принципа.

Теперь невозможно не признать, что эта доктрина, если она верна, заставляет общую полезность покоиться на монополии или внутреннем грабеже, а также на завоевании или внешнем грабеже.

Я вхожу в хижину на французской стороне Пиренеев.

Отец семейства получал лишь скудную заработную плату. Его полуголые дети дрожат на ледяном северном ветру; огонь погас, и на столе ничего нет. На другой стороне горы есть шерсть, дрова и кукуруза; но эти блага запрещены для бедного поденщика, ибо другая сторона горы не во Франции. Иностранным дровам не позволено согревать очаг хижины; и дети пастуха никогда не могут узнать вкус бискайской кукурузы*, а шерсть Наварры никогда не может согреть их онемевшие конечности. Общая полезность так распорядилась. Пусть будет так; но давайте согласимся, что все это находится в прямом противоречии с первыми принципами справедливости. Распоряжаться законодательно интересами потребителей и откладывать их в пользу предполагаемых интересов национальной промышленности — значит посягать на их свободу — это значит запрещать акт; а именно, акт обмена, в котором нет ничего противоречащего добрым нравам; одним словом, это значит совершить по отношению к ним акт несправедливости.

* Французское слово, используемое здесь, — meture, вероятно, галлизированное испанское слово — mestûra, меслин, смешанное зерно, такое как пшеница и рожь. — Прим. переводчика.

И все же это необходимо, говорят нам, если мы не хотим видеть национальный труд в застое, а общественное процветание — в состоянии фатального шока.

Писатели протекционистской школы, следовательно, пришли к печальному выводу, что существует радикальная несовместимость между Справедливостью и Полезностью.

С другой стороны, если в интересах каждой нации продавать, а не покупать, естественное состояние их отношений должно состоять в насильственном действии и противодействии, ибо каждая будет стремиться навязать свои продукты всем, а все будут стремиться оттолкнуть продукты каждой.

Продажа, на самом деле, подразумевает покупку, и поскольку, согласно этой доктрине, продавать выгодно, а покупать — наоборот, каждая международная транзакция подразумевала бы улучшение одного народа и ухудшение другого.

Но если люди, с одной стороны, непреодолимо стремятся к тому, что для них выгодно, и если, с другой стороны, они инстинктивно сопротивляются тому, что вредно, мы вынуждены заключить, что каждая нация несет в своем лоне естественную силу экспансии и не менее естественную силу сопротивления, которые являются одинаково вредными для всех других наций; или, иными словами, что антагонизм и война являются естественным состоянием человеческого общества.

Таким образом, теорию, которую мы обсуждаем, можно суммировать в этих двух аксиомах:

Полезность несовместима со Справедливостью дома.

Полезность несовместима с Миром за рубежом.

Теперь, что удивляет и сбивает меня с толку, это то, что публицист, государственный деятель, который искренне придерживается экономической доктрины, которая так яростно идет вразрез с другими принципами, которые являются неоспоримыми, должен быть способен наслаждаться хоть одним моментом спокойствия или душевного мира.

Что касается меня, мне кажется, что если бы я вошел в пределы науки через те же ворота, если бы я не смог ясно осознать, что Свобода, Полезность, Справедливость, Мир — это вещи не только совместимые, но строго связанные друг с другом и, так сказать, идентичные, я бы попытался забыть то, что узнал, и я бы спросил:

«Как мог Бог пожелать, чтобы люди достигали процветания только через несправедливость и войну? Как мог Он пожелать, чтобы они не могли избежать несправедливости и войны, не отказавшись от возможности достичь процветания?

Осмелюсь ли я взять за основу законодательства великой нации науку, которая так вводит меня в заблуждение ложными огнями, которая привела меня к этому ужасному богохульству и поставила перед столь страшным выбором? И когда длинная череда прославленных философов была приведена этой наукой, которой они посвятили свои жизни, к более утешительным результатам — когда они утверждают, что свобода и полезность прекрасно совместимы со справедливостью и миром, что все эти великие принципы идут бесконечно параллельными путями и будут делать это вечно, не противореча друг другу, — я хотел бы спросить: разве нет на их стороне той презумпции, которая вытекает из всего, что мы знаем о благости и мудрости Бога, проявленных в возвышенной гармонии материального творения? Перед лицом такой презумпции и стольких авторитетных мнений должен ли я легкомысленно верить, что Богу было угодно внедрить антагонизм и диссонанс в законы морального мира? Нет; прежде чем я осмелюсь сделать вывод, что принципы социального порядка противоречат друг другу, нейтрализуют друг друга и находятся в вечной и непримиримой оппозиции, — прежде чем я осмелюсь навязать своим согражданам систему столь нечестивую, к которой, по-видимому, ведут мои рассуждения, — я должен буду пересмотреть всю цепочку этих рассуждений и убедиться, что на этом этапе пути я не сбился с дороги». Но если после искреннего и тщательного исследования, повторенного двадцать раз, я всегда буду приходить к этому ужасному выводу, что мы должны выбирать между правом и благом, я, обескураженный, отвергну эту науку и погружусь в добровольное невежество; прежде всего, я откажусь от всякого участия в общественных делах, оставив людям другого склада и темперамента бремя и ответственность столь мучительного выбора.

XV. СНОВА О ВЗАИМНОСТИ.

Г-н де Сен-Крик спрашивает: «Верно ли, что иностранец купит у нас столько же, сколько продаст?»

Г-н де Домбаль спрашивает: «Какое у нас есть основание полагать, что английские производители будут брать у нас, а не у какой-либо другой страны мира, товары, в которых они нуждаются, и в количестве, эквивалентном стоимости их экспорта во Францию?»

Я удивляюсь, как столько людей, называющих себя практиками, могли рассуждать, не опираясь на практику!

Происходит ли на практике хотя бы один обмен из сотни, из тысячи, может быть, из десяти тысяч, который представлял бы собой прямой бартер товара на товар? Никогда с момента введения денег ни один земледелец не говорил: «Я хочу купить обувь, шляпы, советы, уроки, но только у сапожника, шляпника, юриста, профессора, которые купят у меня зерно на точно эквивалентную сумму». И почему нации должны надевать на себя ярмо такого рода? Как такие дела совершаются на практике?