«Дискурсы Кейданского»

«Ваша прихоть — закон», — сказал я, и мы отправились в парк. Я говорил о мелодраме на идише, которая была поставлена в Бостоне несколько дней назад. Кейданский не видел пьесу, но собирался написать на нее рецензию для одной из нью-йоркских газет. Он знал все об этой пьесе и о жанре, к которому она принадлежала. По его словам, когда отменят смертную казнь, просмотр одной из таких пьес станет вполне достаточным наказанием за убийство. Затем эта тема исчерпала себя, наступила пауза, после которой Кейданский сделал поразительное замечание о социальных реформаторах.

«Упразднить их? Вы действительно это серьезно?» — спросил я.

«Да, хотя я это и говорю», — ответил он.

«Зачем?» — озадаченно переспросил я, и он ответил:

«Ради блага общества, а возможно, и ради верного приближения тысячелетнего царства». Он продолжил: «Социальные реформаторы, как правило, — это самая асоциальная кучка людей. Насколько я их знаю, их дело — пугать, хмуриться, стращать и раздувать из мухи, которой не существовало, гору зла. Они часто являются самыми ослепленными фанатиками, самыми узколобыми, односторонними партизанами, с огромными, почти дантовскими склонностями вызывать леденящие кровь ужасы, но лишенными гения и поэзии Данте. Их метод — разрезать жизнь на куски, густо поперчить ее и отправить вас спать с несколькими горькими кусочками. После ночи самых мучительных кошмаров вы просыпаетесь с тошнотворным привкусом во рту и выраженным случаем реформании. Дело не столько в том, что они говорят, сколько в том, как они это подчеркивают; сам словарь стонет под тяжестью их злоупотребления прилагательными, и через некоторое время они убеждают вас, что вы не знаете своего собственного адреса, что вы, как вам казалось, жили не на планете Земля, а в самом дьявольском, адском чистилище.

«Чтобы превратить эту землю в рай, им непременно нужно представить ее чернейшим адом. Чтобы искоренить зло, они должны доказать, что ничего другого не существует. Чтобы убедить вас в бесконечных возможностях развития человека, они должны доказать вам, что люди всегда были разделены на паразитов-капиталистов и голодающих рабов. Эволюция, в том виде, в каком они ее для вас стряпают, была процессом перехода от плохого к худшему, от мягкой формы рабства к более жалкой.

«Видите ли, они работают на эффект, и с помощью самого напыщенного языка и тяжеловесной фразеологии они намерены добиться своего, сколько бы людей они ни привели в уныние, ни обескуражили и ни встревожили. Проклясть человечество, думают они, — сущий пустяк, когда их высшая цель — спасти мир. Надежды нет на небесах, земля не видит более кроткой звезды; земля — это ад, и ад склоняется перед социальным реформатором. Реформатор, которого я имею в виду, — это человек, вечно бродящий с ведром черной краски в одной руке, кистью в другой и с выражением душераздирающей скорби на лице, потому что он не может найти лестницу достаточно высокую, чтобы позволить ему нанести несколько слоев своей краски на небеса. Мир должен быть спасен любой ценой, говорят эти реформаторы, и если цена — сам мир, что ж, это очень дешево, если они могут стать спасителями общества и, возможно, святыми мучениками. И вот они начинают преувеличивать существующее зло самым наглым образом и до крайности раздувать зло, которое они воображают. Они щедро увеличивают каждое существующее беззаконие и подробно описывают те, которых никогда не было; они усложняют каждую простую проблему, чтобы озадачить человечество, быть непонятыми и казаться великими. Мир стал таким цивилизованным, рассуждают или, вернее, думают реформаторы, что трудно найти его чудовищные пороки, а о социальных реформах начинают забывать, и поэтому — долой наши телескопы, увеличительные стекла и будильники. Капиталисты должны быть свергнуты, угнетенный наемный раб должен быть возведен на престол, и тогда наши спасители бушуют и пируют в своих бесконечных рассуждениях. Да, когда в мире много реформаторов, мир остро нуждается в реформе.

«Эти люди до жалости близоруки и едва ли могут видеть больше одной стороны жизни за раз; они препарируют жизнь и отделяют ее от реальности. Их решения настолько изящны, что не имеют ничего общего с реальными проблемами. Они отрывают человечество от мира. Они упраздняют конкретное (для удобства) и теряются в своих абстракциях, как детектив, который так сильно замаскировался, что не смог обнаружить свою собственную личность. Они придумывают больше зла, чем существует, потому что редко знают разницу между добром и злом. Они — провидцы без широты видения; теоретики, не знающие бесполезности всех теорий; люди, которые спасли бы мир, потому что не знают его; строители без фундамента; спасители без спасительной благодати истины и красоты. Они озлобляют человечество, они омрачают мир, окрашивая его в более черный цвет, чем он когда-либо был в варварском прошлом, и — они утомляют меня, тем более что постоянно напоминают мне, каким глупым я был когда-то сам.

«Говорю вам, мир сегодня лучше, чем когда-либо прежде, и он стал бы еще лучше, если бы мы могли упразднить этих принижающих, обескураживающих, клеветнических социальных реформаторов. Истинные реформаторы — это те, кто заставляет нас увидеть, как хорош и велик старый мир. Как вы сказали на днях, величайшими исследователями были те, кто открыл рай на земле. И после того, как мы упраздним реформаторов, мы могли бы постепенно упразднить и другие беды, которые терзают нашу цивилизацию и портят существование. Они больше не препятствовали бы нашему прогрессу, и мы могли бы мало-помалу искоренить несправедливости, которые угнетают нас, и установить более справедливые условия для всех членов общества. Эти вещи можно было бы делать постепенно, разумно, с хорошим настроением и с наилучшими результатами. Ибо еще одна беда с водевильными социальными реформаторами, о которой я не упомянул, — это их чрезмерное, подавляющее самомнение, которое делает их такими смехотворно неразумными и мешает им увидеть, что мир лишь чуточку больше, чем один из их номеров».

Рассветало, и я спросил его, как он собирается покончить с реформаторами.

«Ну, в этом-то и загвоздка, — сказал он. — Я не знаю точно, но я думал, что, возможно, единственный и лучший способ упразднить социальных реформаторов — это найти истинное решение социальной проблемы и упразднить все несправедливости и беззакония нашей цивилизации. Давайте разрушим, уничтожим зло несправедливых законов, правительств и монополий, установим справедливую систему общества, и социальные реформаторы исчезнут.

«Давайте создадим общество, в котором все будут в равной степени делить все радости и горести жизни, в котором никто не будет голодать и никто не будет избалован до смерти, в котором ни у кого не будет слишком много земных благ и у всех будет достаточно, в котором голодные дети не будут валяться в сточных канавах, становясь кандидатами в тюрьмы и сумасшедшие дома, и ни один ребенок не будет испорчен богатством; мир, в котором не будет движений за трезвость, толкающих людей к пьянству, не будет трестов, разрушающих души людей, и не будет церквей, приютивших неверующих; мир без постоянных облаков мучительных, печальных мыслей, без дождей из слез, и с все большим количеством солнечного света. Давайте сделаем это, и мы упраздним одиозных реформаторов. Давайте упраздним чудовищное преступление бедности, у которого нет ни тени причины для существования в мире, переполненном богатством, и профессия реформаторов исчезнет, и они сами исчезнут. На самом деле, мы должны быть готовы и желать сделать все ради их упразднения».

XIX Покупка книги на Сейлем-стрит

«Я собираюсь купить книгу на Сейлем-стрит, — сказал мой друг, когда мы внезапно встретились на Тремонт-роу. — Хотите пойти со мной?»

Я был готов к любому приключению, и мы отправились в тот квартал, вниз по Ганновер-стрит. Это было недалеко, и прежде чем мы успели много поболтать, обмениваясь идеями, мы оказались в начале улицы, лицом к ломбарду № 1 с приветливой надписью «Деньги в долг».

Мы благополучно миновали украшенные и оборванные магазины подержанной одежды, хотя зазывалы были наготове. Как объяснил мой спутник, подходят и просят купить или продать только кажущихся незнакомцами, а знакомых фигур и людей в их компании никогда не беспокоят. Один из этих служителей, темный, печальноглазый молодой человек с добрым лицом, прислонился к дверному косяку магазина и внимательно читал еврейский журнал. Мы были на другой стороне улицы и остановились посмотреть. Этот парень, занятый самым низменным делом, читал «Цукунфт» — журнал грез, идеалов и утопий, издаваемый нью-йоркскими радикалами. По улице шел пожилой, бородатый и плотный мужчина. Не отрываясь от своей брошюры, юноша механически спросил: «Есть сегодня одежда?»

«Нет, — крикнул мужчина, — никакой одежды сегодня, и ты никогда ничего не продашь, если так будешь относиться к своему делу». Это был владелец магазина. На мгновение зазывала опешил. Затем он сунул свой «Цукунфт» в карман пальто. Он начал оглядываться в поисках покупателей. Он выглядел воплощением скорби. Мне сказали, что именно его идеализм, его стремление к невозможному, прекрасному, привели его в то жалкое положение, в котором он оказался. Мы пошли дальше. Были и другие люди, которые читали, пусть даже урывками, но они, по-видимому, владели своими магазинами и имели помощников. Один из зазывал, на которого мне указали, — один из самых восторженных сионистов в этом городе. Дети играли на тротуарах и порогах, степенно, но счастливо. Мимо прошла школьная учительница из одного из соседних учреждений. Несколько маленьких девочек узнали ее и обступили. Одна взяла зонтик учительницы, другая попросила позволения нести бостонскую сумку молодой леди. Они взяли ее под руки и пошли дальше, танцуя и улыбаясь, пока она разговаривала с ними. Над грохотом повозок были слышны приятные звуки пианино и пение сладкозвучной дочери обитателей многоквартирных домов.

Дальше по улице было многолюднее. Был четверг, после обеда. Магазины были полны активности и суеты, а разносчики со своими повозками и тележками выкрикивали названия своих продуктов и товаров к «Святому шаббату» на причудливых и певучих фразах на идише. Мой друг напомнил мне, что Авраам Гольдфаден, отец еврейской сцены, в одной из своих оперетт очень эффективно использует такую кишащую рыночную сцену в канун шаббата и заставляет своих торговцев прекрасно петь о вещах, которые они продают. Мой гид сказал: «Конечно, в оперетте «Колдунья» разносчики не такие оборванные и испачканные, и вы не можете услышать запах мяса и рыбы, но вы также не можете купить и съесть эти вещи. В конце концов, если искусство прекрасно, то реальная жизнь вполне полезна».

«Для нашего народа, — сказал Кейданский, оглядываясь по сторонам, — все здесь само собой разумеется, и нет ничего необычного во всем этом. Самое странное — это чужаки, которые приходят глазеть, изучать и удивляться. На самом деле, самоконцентрация еврея, вероятно, секрет его выживания, делает это место единственным в мире, временной Палестиной, центром вселенной. В этом городе есть и другие места, но они лишь окраины, пригороды гетто. Есть другие народы и религии, но мы — народ, и наша вера — истинная. Лесть, которую дети получают от родителей, впоследствии помогает им выдержать натиск битвы. Сознание своей избранности помогло Израилю найти путь через темный лабиринт веков. Все здесь так, как должно быть, только немного более по эксклюзивному и благочестивому европейскому плану. Это скорее старомодный взгляд, но он все еще существует, поскольку существует гетто».

Теперь мы были недалеко от книжного магазина Берсовского, который находился на другой стороне улицы, и остановились напротив него. Уличный орган играл перед странным торговым домом, и группа детей весело танцевала под его музыку. Мы могли видеть книги и периодические издания, тфилины и газеты, священные талиты и листы еврейской музыки в окнах с другой стороны улицы. И когда мы подошли ближе, мы увидели очень пожилую женщину, в парике и платке, бледную, морщинистую и кривоватую — самую знакомую фигуру в гетто — мы увидели ее сидящей на своем высоком табурете, пьющей стакан чая и продающей газеты. В окне было несколько простых гравюр и хромолитографий, репродукций картин из еврейской жизни. Родители, благословляющие своих детей в День искупления, праздник Песах, первосвященники, зажигающие свечи в храме — вот их темы. В окнах также были латунные подсвечники, такие, которые зажигают и благословляют в канун каждого шаббата. Мы стояли снаружи и размышляли.

«Это, — объяснил Кейданский, — ведущий еврейский книжный магазин в Бостоне, и в некотором смысле он также является духовным центром этого гетто. Если бы кто-нибудь спросил меня, каково сегодня моральное состояние евреев, их духовное состояние, каков их интеллектуальный статус и религиозные устремления, если бы кто-нибудь спросил меня — я бы отвел их в этот магазин и дал увидеть, что в нем есть. Религия, история, литература — все здесь, по крайней мере, во всех своих физических проявлениях. Пятикнижия, Библии, молитвенники, все книги религиозного наставления, книги благочестия и покаяния, тома Талмуда и Мишны, тфилины и священные свитки, обложки для свитков и занавесы для Святого Ковчега, бараньи рога, чтобы трубить на Новый год, ножи, которыми убивают скот согласно милосердному ритуалу, подсвечники и кисти, которые евреи были обязаны носить на подоле своих одежд (а некоторые из них теперь носят под одеждой) — одним словом, все, что стоит на страже сохранения старой веры, здесь. Весь символизм нашей старой веры здесь воплощен. И все же бок о бок с этим находятся вещи, которые ведут к трансформации или разложению древней религии — публикации радикалов, разрушительные высказывания революционеров. Сюда приходят ортодоксы за молитвенниками, а антирелигиозники — за брошюрами свободомыслия. Здесь вы найдете органы патриотов и сионистов, которые хотят сохранить и возродить еврейский народ, а также органы социалистов и анархистов, которые борются против всех национальных идей и за ассимилированное человечество. Заходите, я покажу вам. Там «Цукунфт» (Будущее), лучший литературный и научный ежемесячник, который у нас когда-либо был, издаваемый социалистами. Раньше его редактировал Абэ Кахан, теперь им заведует доктор Каспе. И посмотрите! «Ди Фрайе Арбайтер Штимме», анархистский еженедельник, умело редактируемый С. Яновским, одним из самых умных писателей на идише.

«И, — прошептал мой друг, — эта пожилая леди, которая олицетворяет все благочестивое и древнее, раздающая «Фрайе Арбайтер Штимме» и социалистический «Форвертс», для меня является столь же сильной драматической и глубоко символической картиной, как и все, что есть в жизни и литературе. Мистер Берсовский, который основал этот магазин, теперь, будем надеяться, продает книги в лучшем мире. Посмотрите на эту молодую старушку — его вдову — и посмотрите, разбиваются ли когда-нибудь сердца здесь. Пожилая леди — его мать, и она не хотела бы быть ни в каком другом месте в мире, кроме того, где ее муж, а впоследствии и ее сын провели свои последние дни. Поэтому она остается здесь все время, пока магазин открыт, и продает газеты и книги, несмотря на протесты.

«Еврей настолько практичен, что всегда смотрит вперед; он хронический оптимист, и его воображение создает все, в чем ему отказывает мир. Мечтателем он был со времен пророков, и даже до их времени. Должно быть, это был превосходный идеализм и прекрасная вера, которые позволили ему давать деньги в долг своим соседям в Средние века. Для этого и сегодня требуется богатое воображение.

«Между низменным и возвышенным стоит еврей, который является либо тем, либо другим, либо и тем и другим вместе, в зависимости от того, как обстоятельства формируют его судьбу. Вы можете увидеть это во всей его литературе, от рассказов Мотке Хабада до пьес Якова Гордина.

«Разве не странно, как быстро мы адаптируемся и как скоро мы становимся современными и даже опережаем время? Еще вчера у нас не было никакой литературы, кроме наших религиозных руководств, наших единственных маяков в гетто старого мира; а теперь у нас есть великолепные современные произведения, как на иврите, так и на идише, дышащие современным духом. Многие классические произведения со всех европейских языков были переведены для нас; но у нас есть и ряд собственных великих мастеров. Так мало времени прошло с тех пор, как у нас не было художественной литературы, о которой стоило бы говорить (кроме проповедей наших проповедников); а теперь есть Абромович и Перец, Спектор и Рубенович, и многие другие. Есть целая группа современных поэтов, которые также выросли в одно мгновение. И борьба между старым и новым, которую представляет эта литература, стремление к современному и тоска по древнему — это то, что делает ее такой болезненной и приятной, такой волнующей, а значит, таким хорошим искусством. Все уровни чувств и верований, мышления и немышления есть в книгах и периодических изданиях, которые вы найдете в этом магазине. И мужчины и женщины, которые приходят сюда, живя в одном и том же гетто, часто находятся на расстоянии миллионов миль друг от друга в своих идеях».

Мой гид спросил свою книгу, рассказ на иврите Л. М. Лиленблюма. Пожилой мужчина, родственник семьи и партнер по бизнесу, знал все об этом, нашел ее после долгих поисков и осчастливил моего друга. Рассказ, как мне сказали, был написан около двадцати лет назад уроженцем Кейдан. В то время происходило общее литературное пробуждение, и многие талантливые люди писали светские и полезные книги на священном языке, шокируя ортодоксальных евреев России. В Кейданах хотели отлучить от церкви автора «Безумств моей юности»; но раввин Ковно прислал телеграмму, в которой говорилось, что неверный — великий человек, и его следует оставить в покое — вместе с его книгой. Вошел старик и после долгих торгов купил шелковый молитвенный талит. Несколько человек зашли за газетами. Молодой человек купил «Цукунфт» и «Венецианского купца», переведенного белым стихом Джозефом Бовшовером.

Он носил очки, длинные волосы, нес зонтик и зеленую сумку; на самом деле, его можно было бы встретить в вегетарианском ресторане. Мне указали на него как на известного радикала, мечтателя, который пишет для «Форвертса», работает портным в потогонной мастерской и, как говорят, пишет книгу. К магазину подошла красивая молодая девушка с лицом мадонны. У нее в руке было несколько первоцветов — она отдала их стоявшему там оборванному маленькому ребенку. Она вошла и купила газету. Она не читала на идише; но это было для ее отца. Мне сказали, что она студентка колледжа с передовыми идеями, но глубоко влюблена в людей гетто и их верования — планировала посвятить свою жизнь поселениям и работе по социальным реформам — одна из многих мечтателей, которые приходили в этот магазин.

«Однажды, — сказал мой гид, — я сказал ей, что помещу ее в книгу. «Спасибо, — ответила она. — Я не хочу так скоро кануть в Лету». Но она все равно идиллия гетто. Смотрите; вот стихи Давида Эдельштадта. Он спит теперь в одинокой могиле на еврейском кладбище в Денвере, штат Колорадо, у самого забора, ибо он был преступником в Израиле. Он попал туда через разъедающую потогонную мастерскую и сырой подвал в Нью-Йорке, где редактировал маленький коммунистический еженедельник. Многие из наших идеалистов попадают в Денвер таким путем. Это единственный раз, когда они путешествуют и берут отпуск. Больницы там переполнены. Но стихи Эдельштадта — это священное сокровище среди еврейских рабочих».

XX Цель аморальных пьес

Дым был таким густым, а шум таким сильным, что я не увидел его, когда вошел, и едва расслышал его выкрикнутое приветствие. Таково было переполненное состояние обычного места отдыха в субботний вечер; тем не менее, я нашел Кейданского, примостившегося в углу кафе, «не замечающего очевидного» вокруг него, со стопкой газет в руках. «Группа» еще не собралась, поэтому мой друг читал.

«Это была великая неделя», — сказал он с радостным акцентом после того, как мы обменялись любезностями. Я сразу догадался, что он имеет в виду.

«Великая неделя, — сказал я, — потому что вы смогли увидеть человечество, жалостно препарированное, людей, безжалостно проанализированных, души, сорванные с их одежд, раненые и кровоточащие, наших ближних на выставке, искалеченных обычаями и идущих на костылях условностей, наши лучшие жизненные устои, выставленные на посмешище и презрение. Великая неделя, — сказал я, — потому что вы питались трагедией, как демон?»

«Да, в трагедии есть что-то печальное, — ответил Кейданский, игнорируя мою горечь, — но человек, который видит вещи ясно, который заглядывает далеко за кулисы, человек, который видит худшее и не умирает, а живет, чтобы воплотить свои наблюдения в совершенное произведение и поднять вас с собой на вершину горы, разве этот человек не велик и не радует? Разве нет повода для ликования в действительно большой трагедии? И это лишь малая часть эстетического удовольствия от истории, рассказанной душераздирающим и волнующим образом, — добавил он. — Кто-то должен делать эту работу, и становится очень хорошо на душе, когда появляется нужный человек.

«Самые печальные истории еще предстоит рассказать, прежде чем в мире станет больше счастья. Мы никогда не достигнем высот, пока не осознаем глубины. Что касается меня, я отдам весь мир человеку, который сможет сделать его лучше, чем он есть. И такие произведения совершают долгожданное улучшение, совершая чудо заставлять мужчин и женщин думать, делая это не какими-то педантичными поучениями, а силой внушаемости и широким видением нового и более правдивого искусства. Искусство с целью? Но у всего искусства есть эта цель. И чем меньше цель сознательно внушается искусству, тем лучше эта цель выполняется. Их называют проблемными пьесами, но разве была когда-нибудь великая пьеса без какой-то проблемы в ней? Без какого-то жгучего вопроса жизни, любви и смерти? Что это? Аморально? Было ли когда-нибудь мастерское и властное произведение, которое не было бы аморальным, согласно популярным суждениям? Было ли когда-нибудь произведение с большой целью, которое соответствовало бы критикам и текущему отсутствию мнений? Могла бы быть большая цель у чего-либо, что не шокировало бы мировой заговор трусости, который они называют моралью? Gott ist mit dir! Вы должны поехать за границу и пройти какое-нибудь лечение. Вы читали американских драматических критиков. Это была великая неделя, говорю я, с Ибсеном и Бьёрнсоном, Зудерманом и Пинеро, и двумя замечательными артистами, чтобы интерпретировать их, но удовольствие было сильно испорчено для меня некоторыми из этих критиков. Ах, эти бедные критики. Вот газеты, и я все еще слышу, как они давятся, квакают и кудахчут, и мое сердце тянется к ним и начинает болеть. Какая замечательная кучка парней. Какие бесконечные банальности и пустые фразы — полные бессмыслицы — они выдали на этой неделе, но я не думаю, что они стали от этого мудрее. Я знаю одного из этой братии (между ними достаточно разногласий, чтобы называться братией), который является совершенным гением. Одним росчерком своего могучего пера он однажды уничтожил Ибсена, Эчегарая, Островского, Поля Эрвье и Эдварда Мартина. Это все «болезненный мусор», сказал он о серии их пьес, и странно, что об этих людях до сих пор иногда слышно. Это было после эксперимента Джона Блэра, и я зашел в офис этого критика и сделал несколько экспромтных замечаний. Он сказал, что я должен больше уважать человека, который может получить столько рекламы для своей газеты, сколько он. Конечно, это было неоспоримо. Потребовалось бы так мало мужества, чтобы сделать это, но они не смеют думать свои собственные мысли, милые, милые критики. Нет, нет никакого смысла пытаться спорить с ними, но иногда мне хочется собрать их всех в одной комнате и хорошенько выпороть.

«Один из критиков, который пишет в шелковых перчатках, ругается на самом совершенном, правильном английском языке и сравнивает каждую пьесу, которую видит, с чем-то из Шекспира, возражает против «Второй миссис Танкерей» как аморальной пьесы. Препарирование сердца и ума этой женщины, протестует он, не является надлежащим делом драматурга, как и осмотр его прозекторского стола после того, как работа была сделана, не является надлежащим развлечением для театральных зрителей. «Процесс раскаяния и очищения» и тому подобные вещи со стороны этой несчастной должны быть показаны, если искусство хочет приблизиться к такому роду жизни. Вся схема этики плоха. Тем не менее, критик признает, что исполнение было ужасным и трогательным, и что миссис Кэмпбелл — да благословит ее Небо за то, что она приехала к нам — одержала замечательную и полную победу в этой роли; в целом он хвалит ее очень щедро.

«Теперь я скажу вот что. Если нас может тронуть и взволновать аморальная пьеса, значит, либо что-то не так с нашей моралью, либо что-то радикально не так с нашими сердцами. Я должен напомнить вам строки Стивена Крейна. «Узрите могилу злого человека, а рядом — суровый дух. Пришла поникшая дева с фиалками, но дух схватил ее за руку. «Никаких цветов для него», — сказал он. Дева заплакала: «О, я любила его». Но дух, мрачный и хмурый: «Никаких цветов для него».

«Теперь вот в чем дело. «Если дух был справедлив, почему дева плакала?» Если наш стандарт морали верен, почему наши сердца тянутся к Поле Танкерей, к Норе Хельмер, к Безумной Агнес? Не потому ли, что мы стали настолько гуманными, что далеко опередили нашу мораль? Что это вообще значит? Нам говорят, что содержание пьес, увиденных здесь на прошлой неделе, не является подходящим предметом для драмы. Что ж, искусству лучше уйти из бизнеса, если оно не собирается смотреть жизни прямо в лицо, если оно не собирается прощупывать самые глубины вещей и отражать условия такими, какие они есть сегодня, для современного человечества. Пьеса, в частности, ясно, должна иметь дело с интенсивными усилиями, драматическими сущностями жизни; пьесе, в частности, нечего будет делать, если она не возьмется за критические условия, большие реальности, волнующие борьбы, стерлинговые стремления сталкивающейся жизни сегодня в новых и еще не приспособленных условиях. Драма должна взяться за стыд и преступление, ошибку и страдание, иначе нигде нет сюжета для великой пьесы. Несколько красивых, романтических, глупых историй были рассказаны снова и снова. Теперь мы выросли. Перед нами большая жизнь, и мы хотим чего-то более сильного. У нас должны быть пьесы, чтобы образовывать наших критиков — если это возможно.

«Кто из вас без греха, пусть первым бросит камень». Если бы Христос не сказал ничего другого, разве это не сделало бы его великим человеком? И все же через восемнадцать сотен лет другому еврею, португальскому еврею по имени Пинеро, необходимо сказать то же самое через посредство пьесы, потому что христиане говорят, что учения Христа аморальны. И тогда камни критиков летят в Пинеро».

Здесь я сказал что-то о связи между искусством и моралью, но Кейданский запротестовал.

«Искусство не имеет ничего общего с моралью, — сказал он, — и поэтому оно преподает такие великие моральные уроки. Оно воссоздает и воспроизводит Природу и жизнь в формах красоты и силы. И поскольку оно подходит к элементарным условиям без предвзятости и предвзятых мнений и освещает свой материал прикосновением человеческого гения, оно показывает нам жизнь в ее масштабности, право в ее относительности и возвышает нас над нашими установленными моралями. Поскольку искусство является спонтанным выражением гуманного, истинного, доброго и прекрасного в наших душах, оно помогает нам увидеть большие права, большую справедливость и помогает нам создавать, изменять и продвигать нашу мораль. Искусство касается обыденного и делает его божественным. Оно делает святого из грешника, показывая причины и проливая добрый свет на человеческую слабость.

«В реальной жизни «Вторая миссис Танкерей» — это постыдный скандал, который должны эксплуатировать сенсационные газеты, и мы избегаем вовлеченных сторон и убегаем от них; но искусство возвышает историю до высоты трагического и эпического, и мы страдаем и скорбим вместе с Полой, и даже холодный критик, который так старается не быть гуманным, тронут. В жизни мы даже боимся упоминать имена таких людей; но искусство заставляет нас плакать по Камилле, сочувствовать Сафо, грустить или веселиться с бродягой Франсуа Вийоном, вздыхать по Дениз, скорбеть с доном Хосе и следовать за Манон Леско через пустыню Северной Америки. Искусство помогает нам осознать, что нет греха, кроме ошибки, нет деградации, кроме тупости ума, нет порока, кроме отсутствия видения.

«Я не хочу разговаривать с вами, потому что вы не пошли смотреть «Сверх сил» Бьёрнсона и игру миссис Кэмпбелл в этой пьесе. И все же, раз вы не пошли, вы должны быть просвещены. Вы читали рассказ? Видели, как критики уклонялись от проблем пьесы, ходя вокруг да около и озадачивая друг друга? Случай веры и разума, знаете ли, а об этих вещах говорить нельзя. Слепой поводырь слепых, человек, который «лишен чувства реальности» и видит только то, что хочет видеть; женщина интеллекта, которая тратит свою любовь на него; неверующие дети чудотворца; столкновение между новым и старым; дряхлость ортодоксии; контраст между мастером и его учениками, которые никогда не могут осознать невозможные, неестественные идеалы; вера, которая убивает. В пьесе есть вся трагедия умирающей религии, и последний акт так же силен, как все, что я когда-либо видел где-либо. Что это значит? Для меня это указывает на умирание старого христианства, и я верю, что Бьёрнсон, в отличие от Ибсена, — христианин. Тихая, сдержанная, тонкая работа миссис Кэмпбелл была достойна пьесы.

«А еще был «Кукольный дом» Генрика Ибсена. Я никогда не забуду его исполнение. Какая простая история, какая лаконичная и сжатая, ни одного лишнего слова во всей ней, но какая сильная и волнующая! Это прежде всего картина, мощная драматическая картина без тени поучительности в ней. Вы говорите, в ней есть проблема? Да, но она в картине, картина — это и есть проблема. Вот совершенное произведение великого мастера, если таковой когда-либо был. Есть целые города, состоящие из таких кукольных домов, с женщинами как игрушками, безделушками, средствами развлечения, рабынями условностей и рабских мужчин, но критики квакают и поднимают крик об «аморальности». За исключением нью-йоркского гетто Ист-Сайда, Ибсен сравнительно неизвестен в Америке, но неправда, что американский народ не интересуется его пьесами, когда они даются, и что они не пошли бы смотреть их, если бы их исполнялось больше. Говоря так, критики говорят неправду, что было очевидно из восторженной аудитории на спектаклях прошлой недели. Есть перевод пьесы на идиш, сделанный поэтом Моррисом Винчевским, и она была исполнена мистером и миссис Якоб П. Адлер, но я никогда ее не видел. «Нора» миссис Фиск положительно велика. Ее деликатность, ее мастерство игры света и тени, ее манера речи и самообладание, и в целом ее совершенная концепция персонажа — это гениальный ход. Почему вы не видели ее? Хотите пойти? Вы можете оплатить мой обед. Ибсен и Бьёрнсон разорили меня на этой неделе».

«Значит, вы невысокого мнения об американских критиках?» — спросил я в этот момент.

«Напротив, — сказал он, — за исключением некоторых, я думаю, что все они — хорошие рекламные агенты».

XXI Поэт и проблема

В этот раз я встретил Кейданского перед еврейским театром. Он только что вышел с репетиции пьесы, которую перевел с немецкого на идиш. Когда я подошел, он указал на огромную вывеску на крыше здания через дорогу, рекламирующую в красивых рифмах новое печенье невообразимой вкусности.

«Я решил проблему», — сказал он гордо. Это не было для меня таким уж сюрпризом. Решать проблемы было делом моего друга.

«Какую проблему?» — спросил я.

«Проблему поэта, — ответил он. — После веков угнетения, преследований и нищеты, после изгнаний, оскорблений и пренебрежения столетий, поэт наконец получит свое, получит хлеб с маслом и уважаемое положение в обществе. Иммунитет от голода, мир, процветание наконец станут его достоянием. Его ценность будет признана, его заставят работать и сделают полезным членом общества».

«Что он будет делать?» — спросил я.

«Он будет писать рекламные объявления для производителей и лавочников, — сказал Кейданский; — он будет петь песню о продуктах современной индустрии, воспевать чудесные достижения эпохи и прославлять плоды нашей цивилизации, восхвалять вещи полезные и прекрасные, которые служат нуждам сегодняшнего человечества. Это будет обширная тема для его Музы, и награда за его песню будет осязаемой. Его таланты будут служить великой практической нужде. Он наконец докажет, что в гениальности есть какая-то польза. Мир, мир реальности, фактов, цифр и статистики больше не будет спрашивать: «В чем польза поэзии?» Мир признает ее полезность, и коммерция, торговля и капитал станут ее друзьями. В изящных рифмах, в серебристых строфах, в прекрасных стихах поэт будет озвучивать чудеса всех результатов изобретательности, находчивости и мастерства, которыми так богато одарена наша эра. И какой бы товар на рынке ни стал предметом его песни, он принесет хорошие цены и облегчит жизнь певцу. И людям больше не придется напрягать глаза, чтобы найти строки поэта в темном углу журнала или в маленьком томике с крошечным шрифтом; бардам больше не придется зависеть от таких бедных методов привлечения внимания.

«Огромными, кричащими, безвкусными и золотыми буквами их стихи будут взирать на людей с крыш, с высоких стен фабрик и амбаров, с заборов и гигантских вывесок вдоль всех дорог, железных дорог, горных склонов, морских побережий — повсюду, и люди будут вынуждены смотреть на них, потому что смотреть больше будет некуда. Спасения не будет. Крупные буквы, выкрашенные в светящиеся цвета и художественно расположенные, прикуют к себе всеобщее внимание. И когда иностранец приедет сюда, чтобы изучить эту страну и описать ее, он ничего не сможет увидеть из-за этих вывесок, которые покроют всю землю, и, прочитав надписи на них, он отправится дальше, утверждая, что это самая поэтичная страна во всем мире. Настолько вдохновится этот чужестранец, что пойдет и расскажет всему миру о чудесных вещах, которые мы здесь производим и рекламируем. Таким образом, поэзия, наконец-то став полезной, поможет нам завоевать внешний рынок. В конце концов, барды спустятся с облаков и чердаков, где они голодали, и в своих песнях воспоют весь мир; прославят вещи конкретные, материальные и реальные. Поэзия и мир наконец примирятся; дух и материя объединятся к практической выгоде духа».

«Слишком долго поэт скитался в нужде, выпрашивая гроши, повсюду гонимый, распевая свои песни задаром, получая в награду лишь голод да вдохновение. Слишком долго поэт, этот «непризнанный законодатель мира», подвергался всяческим насмешкам, преследованиям, клевете и был вынужден тщетно искать того, кто хорошо заплатит за посвящение его труда. Его собственная доля всегда была тяжела, к тому же он страдал от всех бед человечества. Он жил со всеми и скорбел со всеми. Он вкладывал жизнь в свои песни, но мало кто обращал на них внимание. Поэты всегда были жертвами прозаичности вещей. Мир всегда казался им уродливым, потому что они делали его таким прекрасным. Каким бы великим ни было их бессмертие, они никогда не могли заплатить за квартиру. «Гений — это обвиняемый», — сказал Виктор Гюго в своей книге о Шекспире, и далее он перечисляет все изгнания, преследования, тюремные заключения и надругательства, которые обрушивались на поэтов всех стран и всех эпох, включая самого Виктора Гюго. Да, поэт всегда был обвиняемым, и почти каждый находил его виновным. Но, как я уже сказал, над певцами слишком долго практиковали эти жестокости, и пришло время перемен. С развитием цивилизации он получит полезную работу, достойную зарплату и, таким образом, сможет зарабатывать на жизнь, не работая сверхурочно. Ричарду Ле Галльену больше не придется плакать о правительственном пособии для поэта. Поэт станет самодостаточным. Он будет воспевать то, за что владельцы могут заплатить. Создаст ли он бессмертные произведения или нет, он будет работать, а труд бессмертен. Он будет продолжаться до скончания времен».

Здесь я хотел возразить, но Кейданский не позволил мне. Он продолжал, пока мы шли по гетто.

«Человеческие и прочие машины этой эпохи создают такие удивительные вещи, и поэт возвысит свой голос, восхваляя их. Поистине нужно воображение поэта, чтобы представить и прославить бесчисленные товары, которые производятся и выбрасываются на рынки нашего времени. Нужен поэт, чтобы указать на их полезность. О чем он только не будет петь на тех огромных уличных вывесках и в рекламных объявлениях на две полосы в газетах? О предварительно переваренной пище, о корсетах без сдавливания, о пекарском порошке, который печет пироги без всякого тепла, о чернилах, которые наделяют перо мозгами, о сигарах, способствующих здоровью, о часах, которые помогают людям не отставать от времени, о средстве для восстановления волос, которое сохраняет те, что у вас есть, об обуви, в которой можно ходить по воздуху, об одежде, которая делает из ничего мужчину и женщину, о пианино, которые делают из людей Падеревских, о велосипедах и пишущих машинках, о бритвах, земельных участках и мебели, и обо всем несравненном, редком, превосходящем, необыкновенном, что только можно упомянуть. О чем он только не будет петь? Эти вещи будут. Бог пошлет нам своего Бобби Бернса, и он споет песню о лучшей пароходной компании, и он не только сможет часто ездить за границу, но со временем может даже стать главным агентом по пассажирским перевозкам. Нужно целое состояние, чтобы избежать материализма эпохи, и, чтобы приобрести его, поэт свяжет себя с материальными интересами времени и станет свободен, как птица в лесу».

«Процесс уже начался, и уже можно встретить милые стишки и прекрасные чувства во всех рекламных объявлениях, особенно в тех, что попадаются на глаза в трамваях. Обычно я вожу с собой в трамвае книгу, но в последнее время нахожу рекламу более забавной. Скоро лучшая литература появится в рекламных объявлениях всех изданий. Одна фирма рекламирует себя с помощью изысканных эпиграмм, которые показывают возможности для будущих острословов. Не знаю, написаны ли они Элбертом Хаббардом или нет, но звучат они именно так и показывают, куда движутся дела».

«Это решение проблемы поэта. Я долго размышлял над ней, но наконец нашел его. Наша надежда исходит с Парнаса. Поэты помогут нам завоевать внешний рынок».

XXII «Мой отпуск в Ист-Сайде»

«Зеленые поля, прекрасные леса, поющие ручьи, сосновые горы, цветущие долины — от монотонности города к монотонности природы. Мне хотелось полной перемены, и поэтому я отправился в отпуск в Ист-Сайд Нью-Йорка. Вот где я был».

Так наш друг объяснил свое странное исчезновение и необычное отсутствие в Бостоне в течение целой недели. Впервые с тех пор, как он приехал сюда из Нью-Йорка, он отсутствовал дома, в своих привычных местах, таких как кафе, еврейские книжные магазины и дискуссионный клуб, и никто из тех, кого я спрашивал, не знал, куда он подевался. Прямой причиной его исчезновения, объяснил Кейданский, был железнодорожный проездной, который он получил от дружелюбного редактора, для которого выполнил кое-какую работу. Он продолжал объяснять: «Мне хотелось на время вырваться из однообразия и торжественности, рутины и респектабельности этого города, из моего унылого безделья, пустых трудов и единообразия наших идей здесь, поэтому, когда представилась возможность, я совершил небольшое путешествие в большой мегаполис. В этом пригороде человек ржавеет и попадает в колею. Я становился таким степенным, застойным и тихим, что начал бояться самого себя. Революционный дух несколько угас. Многие товарищи отказались от своих идей, начали практиковать то, что проповедуют, улучшать свое положение, уходя в бизнес и работу, и я часто чувствую себя одиноким. Антиимпериализм, Христианская наука и «Новое мышление» забавны, но здесь недостаточно волнения. Бостон не прогрессивен; в этом городе мало иностранцев. Люди из многих стран с самыми разными идеями и трения, возникающие между ними — вот что вызывает прогресс. Нью-Йорк — это то самое место, а еще это убежище для всех радикалов, революционеров и хороших людей, которых изгнал злой старый мир. Америка, чтобы сохранить свой первоначальный характер, должна постоянно пополняться затравленными беженцами и жертвами преследований в деспотических странах. Чтобы оставаться любителями свободы, мы должны иметь среди нас страдальцев от угнетения. Печальный комментарий к нашей человеческой природе; но таковы почти все комментарии к человеческой природе. Комментарии к сверхчеловеческому трагичны. Нью-Йорк с его немцами, русскими и евреями — характерный американский город. Бостон и другие места слишком похожи на Европу — холодные, узкие и провинциальные. Я приехал в Бостон некоторое время назад, потому что у меня здесь были родственники — последняя причина в мире, по которой кто-либо должен куда-то ехать; но в те дни я был невежественен и суеверен. С тех пор мне удалось более или менее освободиться от пагубного влияния близких; но тем временем я обосновался, заинтересовался движениями и институтами общества, и вот я здесь. Симфонические концерты, радикальное движение, библиотека, лекции об искусстве, закаты над рекой Чарльз, протестные митинги в Фанейл-холле против всего, что продолжает существовать, литературная газета, Atlantic Monthly, Гамалиил Брэдфорд, Филип Хейл и многие другие достопримечательности Бостона с тех пор сделали его дорогим для меня, и я остался. К тому же мне стоило бы слишком дорого перевезти все мои книги в Нью-Йорк».

«Но, желая перемен, я хотел поехать в большой мегаполис. Нет, не в деревню; не для меня эти паразитические, докучливые и лощеные летние отели, где куча людей собирается вместе, чтобы сплетничать, хихикать, обжираться и докучать друг другу несколько недель. Однажды случай привел меня в одно из таких мест. Я поехал навестить друзей и знаю, что они из себя представляют. Они проводят большую часть времени, одеваясь; эти отпускники переодеваются три раза в день: зеленая блузка и желтая блузка, коричневая юбка и синий костюм, красный пиджак, белая шляпа и серый плащ, а потом все по новой; они набивают себя всякой тяжелой и нездоровой пищей, привезенной из городов; они сидят на верандах и болтают весь день, не осмеливаясь зайти в лес; они не делают себе никакого добра, возвращаясь домой уставшими и больными, и они совершают невыразимое зло, превращая хороших, честных фермеров в паразитических, искушенных содержателей пансионов и отвлекая их от обработки земли. Больше никаких таких мест для меня. Конечно, если бы можно было уйти в лес и пожить некоторое время просто, как дикарь, это было бы прекрасно; но нужна палатка, а у меня никогда не было никакой недвижимости».

«Но в этот раз я хотел полной перемены; я хотел чего-то, что сдвинуло бы и вытряхнуло меня из привычной колеи, проторенной дорожки, в которую я попадал, какого-то волнения, которое выбило бы паутину из моего мозга, поэтому я повернул в сторону Ист-Сайда».

«Они все там: товарищи, радикалы, «красные» и мечтатели; люди, которые свободны, потому что у них ничего нет. Поэты, философы, романисты, драматурги, художники, редакторы, агитаторы и прочие праздные и бесполезные существа — они образуют великую плеяду в нью-йоркском гетто. Несколько лет, с тех пор как я покинул Нью-Йорк, я получал от них наставления и вдохновение через посредство идишской и социалистической прессы, где мои собственные вещи часто появлялись рядом с их пылкими излияниями, и теперь меня охватило непреодолимое желание встретиться с ними снова, обсудить дела и во всем разобраться. В Ист-Сайдском отделении древнего и почтеннейшего ордена богемы нет никакого притворства — это мало меняющийся, движущийся мир, который течет молоком человеческой доброты и медом братских чувств, где те, кто живет, могут умереть, а те, кто умирает, могут жить. Здесь, среди богемы Ист-Сайда, люди чувствуют свободно, действуют независимо, говорят то, что думают, и совсем не стыдятся своих чувств. У них есть мужество. Они носят свои убеждения напоказ. Они делают то, что им нравится, нравится ли это всем остальным или нет. Они говорят с целью что-то сказать. Они пишут с целью выразить свои идеи. Они говорят правду и стыдят тех, кто этого не делает. Сердца теплые, потому что они владеют своими душами. Те, кто действительно владеет своими душами, никогда их не потеряют. Как пел Джозеф Бовшовер, прекрасный поэт Ист-Сайда:»

'Beauty hideth,

Nature chideth,

When the heart is cold;

Fame is galling,

Gold's enthralling,

When the mind is sold.'

«Они все собираются в кафе, этих университетах Ист-Сайда, и в этих местах суда все решается. Есть ли великая мировая проблема, которая озадачивает и мучает все человечество? Участники дискуссий в одной из таких чайных берут ее на вооружение при первой же беседе, и вскоре проблема решена, и путь человеческого прогресса снова ясен. Есть ли вопрос, который волновал века? Приходите и проведите пятнадцать минут в Ист-Сайде, и спасение человечества будет вам гарантировано. Здесь так много нищеты, страданий и горя, что ничто не может победить оптимизм этих избранных людей. Их неизлечимую веру не могут поколебать даже их религиозные лидеры, и когда они становятся атеистами, они — самые набожные атеисты во всем мире. Но в кафе великие вопросы, от которых в отчаянии отказались знаменитые государственные деятели, встречаются и решаются. Трасты? Разве они не прокладывают путь к реализации социализма? Только когда все отрасли промышленности будут сконцентрированы трастами, люди через правительство смогут овладеть ими. Иначе как, черт возьми, новый режим, например, когда-нибудь организует и возьмет под контроль все ларьки с арахисом в стране? Вы не поймете вопрос досконально, если не читали статьи И. А. Гурвица в «Форвертс». Будущее войны? В будущем войны не будет. Рабочие всех стран объединяются, как и капиталисты. Международное движение трудится не напрасно. Социализм распространяется в европейских армиях. У каждого правительства будет достаточно неприятностей в своей собственной стране. Другие приходят сюда и говорят, что каждое правительство будет вынуждено бороться за свою собственную жизнь и не сможет заниматься ничем другим. Люди последуют совету Толстого и перестанут платить налоги и лишат поддержки правящие силы. Толстой, говорят некоторые, мастерский художник, но незрелый философ, любопытная смесь гениальности и ограниченности, человек, который, однажды совершив ошибку, теперь грешит против человечества, отказывая ему в праве на ошибку. Рыжеволосый оборванный оратор в синих очках и с лицом еврейского Бетховена цитирует Ингерсолла. «Толстой, — сказал агностик, — стоит спиной к восходящему солнцу». И разве не сказал Эдвард Карпентер о книге Толстого «Что такое искусство?» — «эта странная мешанина реальной проницательности и плохой логики, великодушия и фанатизма».

«Ибсен мрачен, потому что он почти одинок в своем видении самых трагических сторон жизни, потому что он чувствует себя обязанным рассматривать то, чем пренебрегли все остальные художники. Многие из его пьес слишком похожи на жизнь, чтобы их можно было играть, а мы ходим в театр только для того, чтобы смотреть пьесы. Один из слушателей говорит о понимании Ибсена в «Новом духе» Хэвлока Эллиса и об аналогии, которую он находит между Ибсеном и Уитменом. Зангвилл ставит Ибсена выше Шекспира, а совсем недавно он расточал большие похвалы Гауптману. Довольно странно для Зангвилла, который сам не реалист и увлекся сионизмом, так любить Ибсена. И кто больше Ибсена? — спрашивает кто-то. «Возможно, это я, Зангвилл», — говорит циничный, взлохмаченный и хмурый маленький журналист. Г. Бернард Шоу упоминается как кандидат, и его великая маленькая книга об ибсенизме становится предметом жаркой дискуссии. Цитируется Брандес, и несколько присутствующих его поклонников приходят в экстаз от его работ и почти забывают писателей, о которых он писал. Бледнолицый поэт с тоскующими глазами и лицом, как у Христа, поднимается высоко на крыльях своего красноречия, восхваляя понимание датским критиком Гейне, и Брандес объявляется одним из величайших евреев в мире. Что там говорил Брандес о сионизме? Сионизм, социализм и анархизм обсуждаются по очереди, и так много острых и жизненно важных вещей говорится на эти темы. Исчезнет ли роман? Драматург — грузный и бородатый, внушительный и сильный на вид, с удивительными пронзительными глазами — склонен думать, что исчезнет. Рассказ — это история будущего. Длинные романы дают лишь проблеск вечности. К тому времени, когда вы доходите до последней главы, условия в мире меняются настолько, что вы не знаете, правдива ли история или нет. Длинный роман — это нечто обязательно историческое. Старина Жюль Верн покорил Ист-Сайд прекрасными словами, которые он сказал о Ги де Мопассане. Некоторые поклонники З. Либина говорят, что француз слишком романтичен, но в целом он — любимый писатель. «Да, — говорит еврейский актер, — де Мопассан пишет для всех газет на идише»; и, по сути, все ежедневные газеты Ист-Сайда годами потчуют своих читателей его очаровательными рассказами. Его можно представить как постоянного автора. Разве не заходил старый израэлит в редакцию «Jewish Cry» и не просил увидеть Фридриха Ницше? И тут возникает проблема Ницше; был ли он или не был реакцией против, или противоположной крайностью по отношению к кротости христианства, слабости его времени. Музыка Вагнера, поэзия Стивена Филлипса, эссе Золя о реализме, трансцендентализм Метерлинка, взлет Горького в литературе, англосаксонская изоляция в литературе, последняя пьеса Людвига Фульды — все эти вещи решаются людьми, которые понимают их более или менее».

«Я не могу рассказать вам больше, но эти встречи и эти разговоры в разное время и в разных местах сделали мой отпуск в Ист-Сайде восхитительным. Еще были лекции, митинги и общественные собрания товарищей. Солнце новых идей восходит в Ист-Сайде. Везде вы встречаете людей, которые готовы бороться за то, во что верят, и которые не верят в борьбу. За полной переменой и чистым воздухом вы должны отправиться к людям, которые думают о чем-то, верят во что-то. Кац, Каган, Гордин, Яновский, Золотарев, Харкави, Фрумкин, Кранц, Заметкин, Зейферт, Лессин, Елизовиц, Винчевский, Джефф, Леонтьев, Липский, Фрейдус, Фроминсон, Селикович, Палай, Барондесс и многие другие интеллектуальные лидеры приходят в кафе, чтобы излить мудрость и выпить чаю, и сюда же приходит Хатчинс Хэпгуд, чтобы получить свое образование. Каждый человек несет свой собственный фонарь, это правда, но каждый несет свет, и каждый приводит с собой человека».

«Был тот памятный массовый митинг в честь Гирша Леккерта, еврейского сапожника, который стрелял в губернатора Вильны, который взял свою жизнь в руки, чтобы отомстить за чудовищное оскорбление, нанесенное его товарищам-рабочим презренным деспотом. Еврейские рабочие Вильны организовали мирное шествие, и по приказу губернатора сотни из них были безжалостно выпороты — выпороты до потери сознания, а когда приходили в себя, выпороты снова. Затем пришел этот скромный герой, Леккерт, и совершил славное восхождение на эшафот. Днем в Ист-Сайд пришла новость, что Леккерт повешен. В тот же вечер рабочие, только что вышедшие со своих фабрик и из потогонных мастерских, в подавляющем большинстве собрались в «Нью-Ирвинг-холле», и тот пыл и энтузиазм, те рыдания и вздохи, те заплаканные лица и светящиеся любовью глаза — те волнующие душу панегирики, которые были произнесены — я никогда этого не забуду. Говорю вам, никто никогда не видел ничего более великого или вдохновляющего в своем отпуске».

«Г-н Яков Гордин преподнес мне памятное угощение, взял меня посмотреть свою последнюю и одну из лучших пьес, «Бог, человек и дьявол». Я видел многие его работы, и трудно решить, какая из них лучшая, потому что почти все они так хороши. Но эта странная история еврейского Фауста, благочестивого, святого еврея, который, искушаемый золотом сатаны, шаг за шагом теряет свою душу и не может без нее жить; это удивительное сочетание современного реализма и сверхъестественного символизма, это превосходное резюме человека и новой проблемы жизни, красота и сила этой работы — примечательны, по меньшей мере. «Как в былые времена, — говорит сатана, — сыны Адама делятся на Авелей и Каинов. Первых постоянно убивают, а вторые — постоянные убийцы. Милостивый Господь, в новом человеке живет старый дикий Адам». Жаль, что я не могу рассказать вам больше об этом сейчас, но последние слова пьесы звучат в моей голове с тех пор, как я ее увидел».

'All must die, all that is and lives;

Life alone is immortal.

That only is mortal that desires and strives,

The striving and the desire immortal.'

«Почему, — добавил Кейданский в качестве финального удара грома, — я набрался в Ист-Сайде идей, которых мне хватит здесь, в Бостоне, на десять лет».

XXIII Наши соперники в художественной литературе

«В конце концов, что такое человек по сравнению с героем романа? — спросил Кейданский. — Рядом с лихим, бесстрашным, дуэлирующим кавалером, который сейчас движется по страницам популярного романа и щеголяет на нашей сцене, — сказал он, — обычный, смертный человек из плоти и крови бледнеет до ничтожности. Рядом с необычайными подвигами книжного героя дела обыденного человека похожи на глупые игры маленьких детей, только не вполовину такие изящные. Рядом со странными приключениями главного персонажа простые усилия земного человека считаются ничем. Было бы не так плохо, если бы никто никогда не проводил сравнений, но женщины делают это, и поэтому мужчины всегда оказываются несостоятельными и переживают тяжелые времена».

«В эпосе, драме, романе герою больше нечего делать, кроме как ухаживать, произносить красивые речи, совершать замечательные подвиги и выглядеть грациозно, и поэтому он всегда так привлекателен. Он играет на сердцах, овладевает умами, приковывает к себе воображение нежных, прекрасных и мечтательных дам. Он точно знает, что сказать, что сделать и куда пойти, когда вернуться, и всегда так пунктуален — появляется как раз вовремя, чтобы спасти столько жизней, сколько находится в опасности. Он становится моделью, типом, который прекрасная дама ищет, когда пьеса заканчивается или роман завершен. Она обращается к жизни за реализацией».

«В реальной жизни у молодого человека есть дела поважнее, чем ухаживать, красиво позировать, шептать сладкие пустяки, сочинять комплименты и играть роль галантного защитника прекрасных и находящихся в полной безопасности дам. У него есть дела поважнее, чем носить изысканную одежду и завоевывать улыбки. В реальной жизни ему предстоит вести настоящую битву. В реальной жизни он не всегда может выглядеть опрятно, действовать уместно, громко болтать и говорить неподобающие вещи в подобающее время. Неподобающая вещь в подобающее время — вот секрет гениальности. В жизни все не так гладко. Руководство Провидения не так ясно, как указания драматурга и романиста. Трудно сказать, что именно делать, что именно сказать, куда именно пойти и когда именно можно безнаказанно ругаться. Люди неуклюжи, неловки, грубы. Жизнь — это неловкое дело. Соблюдать все тонкости — безумие, не соблюдать их — значит попасть в сумасшедший дом. Что может сделать человек против своего всемогущего соперника в литературе и драме? Его путь ясен, но мы идем во тьме. Пути Господни неисповедимы, пути человеческие кривы, и потом — нам говорят найти путь. Как бы вы ни церемонились, вы все равно, скорее всего, поскользнетесь и упадете. Жизнь — это лабиринт, для которого нет никакой конкретной карты».

«Если говорить более определенно, проблема в следующем: молодой человек тратит половину своего недельного заработка, ведет даму сердца в театр — и она влюбляется в героя пьесы, вездесущего, всемогущего героя. Каждый его взгляд, каждое слово, каждый жест, каждый шаг, каждая авантюра — это просто слишком прекрасно для чего бы то ни было. О, это восхитительно, упоительно! А молодой человек, который привел ее в театр, молодой человек, который действительно существует, чего он стоит? Каким жалким карликом он становится рядом с великаном драмы. Кто может говорить так сладко, так гладко, так звучно, как главный персонаж или персонажи пьесы? Кто может делать вещи так аккуратно, так мастерски и преодолевать такие непреодолимые трудности в мгновение ока? Такие магнетические, великодушные, величественные фигуры! После красивой любовной сцены на сцене я однажды услышал, как дама, сидевшая рядом со мной, сказала своему спутнику: «О, если бы кто-нибудь сказал мне «дорогая» в такой манере!» И, возможно, молодая леди пройдет через всю жизнь, так и не найдя человека, который догадается подражать этому актеру».