«Дипломатические будни»

21 июня.

Восхитительный обед у миссис Уилсон вчера вечером, все несло особый изящный отпечаток embajadora. Стол был массой роз La France и фиалок, а розовые серебряные канделябры выходили из легких облаков бледно-розовой марли. Большие и восхитительно приготовленные langoustes, которые здесь очень трудно достать, составляли pièce de résistance обеда, который был очень щедрым во всем.

Справа от миссис Уилсон сидел Рафаэль Эрнандес, двоюродный брат Мадеро, очень красивый мужчина лет тридцати пяти, с темными глазами, сверкающими белыми зубами и ярким цветом лица. Время от времени здесь встречаешь кого-то с тем, что мы могли бы назвать «цветом лица», и никогда этого не забываешь.

Мне интересно видеть, как члены грядущей династии появляются на политической сцене. Эрнандес, известный юрист, теперь министр юстиции. Я сидела между г-ном Ли, норвежским посланником, который является сыном писателя Йонаса Ли, и мы немного поговорили о скандинавской литературе. Я читала только прошлой зимой великую, грустную книгу его отца «Les Filles du Commandant». Я была немного знакома с ним в Берлине, когда он был военным атташе, до того, что мы называли «разводом» Швеции и Норвегии. Холер был с другой моей стороны, и между переменами блюд мы проделали довольно аккуратное конфиденциальное путешествие по политической карте. Он готов короновать короля Георга и королеву Мэри завтра в новой миссии.

22 июня.

Сегодня утром мы ходили на коронационную службу для короля Англии и императора Индии в английскую церковь. Мысль о том, что одни и те же молитвы возносятся повсюду за того, над чьими владениями никогда не заходит солнце, была торжественной и внушительной. Te Deum, предваряемый литанией, умоляющей Господа помиловать жалких грешников, единственное, что удерживало ее в ноте смертности. Город украшен флагами, и, хотя у нас не было короля лично, у нас была самая королевская погода.

На приеме было несколько сотен человек, все chers collègues, различные члены правительства и, конечно, британская колония, с определенным количеством диковинок, которые производят все колонии по национальным праздникам. Миссия еще не обставлена, хотя канцелярия в полном разгаре, и у Холера его кабинет устроен очень удобно с кучей его собственных хороших вещей. Он только что нашел старый испанский шкаф — массу слоновой кости, перламутра и серебряной инкрустации, — который заставляет вас пожалеть, что вы не взломщик.

В пять часов прибыл президент де ла Барра, очень улыбающийся и щеголеватый, в сопровождении своего штаба. Его приветствовали национальным гимном, исполненным с большим воодушевлением отличным оркестром. Другими представителями правительства были Эмилио Васкес Гомес, Ministerio de la Gobernación (внутренних дел), и г-н и миссис Пиментель-и-Фагоага (г-н П. — банкир и президент городского совета). Я также встретила г-на Криля, бывшего посла в Вашингтоне, седовласого, с розовым цветом лица, совсем не похожего на мексиканца.

Позже появился генерал Рейес, когда-то, возможно, все еще, кумир армии. Здесь никогда нельзя знать наверняка, ибо между восходом и закатом победоносный герой может стать затравленным беглецом. В генерале Рейесе есть что-то, с его статной осанкой, длинной белой бородой, проницательным взглядом и видом человека с опытом, что неплохо вписалось бы в президентскую рамку. Мне сказали, что был психологический момент, когда судьба была готова для него, но теперь уже слишком поздно; другие силы кристаллизовались.

Все обходили миссию, которая будет очень привлекательной и удобной, единственной ложкой дегтя является сад. Во время строительства было оставлено большое количество извести и всякого непроизводительного мусора, и Холер думает, что ему придется сменить всю почву. До сих пор ничего, кроме неукротимой, но красивой розовой герани, не желало расти.

Меня несло вместе с французским поверенным в делах на устойчивом потоке через длинную, необставленную столовую к временному гротообразному ограждению, стены которого были выложены пальмами и увешаны «Юнион Джеком», где подавали прохладительные напитки. Я слышала маленькую шутку, ходившую с пуншем среди несколько тоскующих по дому колонистов: «Слышите ли вы, как короны опускаются на головы короля Георга и королевы Мэри?» Она безвредно смешивалась с поздравлениями, рукопожатиями и питьем за здоровье очень приятного и, будем надеяться, благоприятного события. В Лондоне солнце уже давно зашло для актеров новой страницы истории Англии.

25 июня.

Нет сомнений, что сезон дождей начался. Вчера в течение трех часов шел дождь проливными потоками, которые затемнили город. Я едва могла видеть через улицу; но я включила свет и продолжила чтение «Завоевания» Прескотта, не читавшегося с тех пор, как... лет. Я в восторге от его яркого, плавного стиля и богатства ссылок и знаний. Сами посвященные говорили, что это не совсем правда, но если это не так, то должно было быть, это так хорошо. Экземпляр, который я читаю, был опубликован Галиньяни в Париже в 1844 году и, должно быть, является первым изданием, так как его предисловие датировано «Бостон, 1 октября 1843 года».

В небольшой секции книжного шкафа возле моей кушетки, где я сижу или отдыхаю, или куда приносят чай — где я всегда нахожусь, по сути, — стоят поэты. Я могу протянуть руку и освежиться почти любым из них. Там есть набор в том старомодном сине-золотом переплете, какой был у вас (1878 — его дата), содержащий Шелли, Китса, Байрона, Теннисона, Лонгфелло, Уиттье, миссис Хеманс и др. Но они лишь немногие из обитателей «уголка поэтов». «Золотая сокровищница» Палгрейва — первая книга на первой полке.

День Петра и Павла, 29 июня.

Дни святых следуют здесь быстро. Также я обнаруживаю, что вместо индифферентизма церкви переполнены мужчинами, женщинами и детьми по всем поводам. Сейчас жду мадам Шермон, приятную американскую жену бразильского секретаря, и мы едем в парк Чапультепек с нашими детьми и слушаем музыку. Отличный военный оркестр играет у самого большого из естественных озер, и это главное утреннее место встреч в Мехико. Двое мальчиков будут резвиться на траве и, кстати, устроят несколько «хороших» драк, перемежающихся с более мягкими занятиями — ловлей бабочек и сбором цветов.

Вечер.

Я наносила визиты весь день, две сильные грозы оживляли вход и выход. У мадам Ли наступила почти пугающая темнота, длившаяся около часа. Свет был включен, но мы все продолжали выглядеть как призраки, с неестественным, лишенным блеска шафрановым светом, просачивающимся в окна, показывающим индейского дворецкого, тихо входящего и выходящего с чайными принадлежностями, и освещающим нежные брызги желто-коричневых орхидей из Жарких стран на столе в каких-то скандинавских серебряных вазах. В шесть часов, когда я пришла домой, вулканы выглядели как груды чистейшего золота, наваленные на самые черные облака.

Сан-Педро-и-Пабло, кажется, празднуется здесь дарением игрушечных пистолетов и другого шумного оружия детям. Все утро было больше или меньше «хлопанья». По какой-то причине существует легенда, что дьявол бродит в этот день, ища, кого бы поглотить.

Я думала о Сан-Паоло-фуори-ле-Мура и празднествах в великой базилике, и о римском мире, направляющемся из Порта-Сан-Паоло мимо пирамиды Кая Цестия и могилы Китса.

30 июня.

Ваше письмо о землетрясении получено. Помните, Paris Herald должен жить.

Мы много видимся с послом, а также с Дирингом, умным и мужественным. Когда посол уедет, я не знаю; но мы знаем величайшее благо, которое начальник может оказать своему первому секретарю.

Диринг пробует свои силы в переводе Малларме, и вчера вечером мы крутили «Frisson d'hiver», но мы не сделали с ним того, что он сделал с «Вороном».

Он начинается: «Cette pendule de Saxe qui retarde et sonne treize heures parmi ses fleurs et ses dieux, à qui a-t-elle été?»

Завтра мы обедаем у австрийского поверенного в делах. Все всегда очень soigné. У него, кажется, австрийский повар и приятная мания чистоты. Он скоро уедет, так как барон Ридль из Рио-де-Жанейро, его кузен, назначен сюда посланником. Вы помните его и его американскую жену из Рима.

Я посылаю огромный тюк сарапе, тускло-синих и белых, зашитых в холст — так хорошо для сада и для Эллиота на его террасе.

VI

Спекуляции о богатстве «Величайшего мексиканца» — Четвертое июля — Мадеро как евангелист — Первый официальный обед немецкого посланника с Мадеро в качестве clou.

1 июля.

Существуют большие спекуляции относительно богатства Диаса, и миллионы приписываются его счету легкой рукой. Некоторые говорят, что у него двадцать миллионов в Испании, в Париже, на Уолл-стрит. Я уверена, что надеюсь, что он «набил свое гнездо» — и он, и Лимантур. Как я уже отмечала, римляне, которые строили дороги, вероятно, делали это, но они строили дороги. В Мексике есть не самая незначительная величина, на данный момент в подвешенном состоянии, что очень подозрительно и неопределенно, не в честности Мадеро (все стороны это признают), а в его способности справиться с ситуацией, которая требует гражданских талантов высокого порядка.

У президента де ла Барры есть пенсионный план, который, несомненно, доставит ему много хлопот, так как он должен будет включать всю Мексику, иначе те, кто остался за бортом, будут знать почему. Как заметил кто-то на днях, чем больше мексиканцы пытаются изменить Мексику, тем больше она остается тем же самым.

Практически новые избирательные методы должны быть опробованы, и как Мадеро, если у него нет тайного flair к гражданским делам, собирается их решить — вот что мы все ждем увидеть. Уши людей полны обещаний. Правительство пообещало бы снег Попо — что угодно; но по городу сейчас поется песенка, которая дает пищу для размышлений:

Poco trabajo, Little work,

Mucho dinero, Much money,

Pulque barato, Cheap pulque,

Viva Madero! Long live Madero!

Это немного шатко для основания правительства, но, несомненно, очень точно отражает мечты pelados (ободранных), как называют пеонов.

Вы говорите о подписках на помощь при землетрясении здесь. Это не было национальным бедствием. Национальные бедствия принимают другие формы в этой широте. Едва ли осталась рябь, а что касается денег на ремонт города и закрытие трещин на улицах, муниципалитет дает их, и подрядчики прыгают от радости.

Я не преуменьшаю опасности здесь, но, конечно, я не рисую ярко окрашенных картин, будучи уверенной в вашем интересе к любому изложению фактов, какими бы простыми они ни были. Я редко чувствовала себя в большей безопасности где-либо, чем в Мехико; конечно, никогда не была более комфортной и постоянно заинтересованной. Мы часто ходим домой после обедов или бриджа. Чисто умытый воздух так освежает после пребывания в комнатах, какими бы большими они ни были, на этой высоте. Жандармы стоят на каждом перекрестке со своими фонарями. Улицы пустынны, сухи и чисты. Здесь нет Nachtleben. Программа здесь: рано ложиться, рано вставать и трижды благословенная сиеста, чтобы обновить день.

Я отправляю восхитительную книгу Фландро «Viva Mexico». В ней есть настоящий блеск и «ощущение» этой притягательной земли. Как верно он сказал, когда произнес: «Человек едет в Латинскую Америку не просто чтобы увидеть, на что она похожа, или потому, что он видел ее раньше и решил вернуться, но потому, что обстоятельства своим удивительно ясным образом объединились, чтобы послать его».

Я только что получила письмо от короля Дании. Вы знаете, как быстро он всегда отвечает, la politesse des rois. Но старые копенгагенские дни с их синими и серыми тонами и арийскими образами мыслей и привычками жизни неизмеримо далеки от этих, не только географически и во времени, но и психологически.

На днях в театре «Арбеу», где выступала Вирджиния Фабрегас, старая любимица здешней публики, мой взгляд внезапно зацепился за профили людей, когда я смотрела из ложи вниз на ряды кресел. Они были такими разными, такими странными, словно те, что встречаешь в угловых залах музеев — монгольские, индейские, арийские. Казалось, здесь нет какого-то одного типа. Это была просто лоскутная мозаика, кое-как сшитая вместе, кусочки которой возникли из неведомых поколений, из желаний со всех четырех концов света.

3 июля.

Сезон дождей в самом разгаре. Каждый день с трех до шести часов с небес обрушиваются огромные потоки воды, после чего всегда проясняется, за исключением того памятного вечера, когда толпа «вышла» уничтожить создателя нынешней Мексики. Как быстро республики, и не только эта странная индейская республика, забывают своих великих людей! Это крайне обескураживает того, кто стремится найти все благое именно в такой форме правления.

Я закончила читать Де Солиса. Также я «прочла» грамматику, и, конечно, есть слуги — наставники в том довольно лоскутном деле, которое называют кухонным испанским, — а еще есть газеты. На следующей неделе придет учитель. Я пока не чувствую желания составлять какой-то особый план занятий, чтобы быть готовой к определенным часам, но наслаждаюсь «простой жизнью» на этом красочном фоне красочного народа в состоянии революции.

На этой неделе было всего два обеда: у бразильского поверенного в делах, а в воскресенье свой первый обед дает германский посланник. Он снял большой меблированный дом на улице Ливерпуль — очень дорогой и подходящий, насколько позволяет пространство, для миссии. Он принадлежит богатому мексиканцу, который, однако, соблазнился стилем ар-нуво. Большие вешалки для шляп и высокие подставки для цветов в форме гигантских анютиных глазок естественных цветов украшают огромный холл и свидетельствуют о его разорении.

Фон Х. попытался найти некий баланс, развесив несколько красивых ковров на квадратных перилах второго этажа. Его хорошая мебель из Европы прибыла в таком состоянии, что, по его словам, когда ящик за ящиком распаковывали, не нужно было ничего, кроме метел, чтобы вымести обломки.

4 июля, вечер.

Наше празднование Четвертого июля проходило в «Тиволи Элисео» на Пуэнте-де-Альварадо, который похож на любую площадку для пикников где угодно (если только не смотреть вверх на бесподобное небо). Было обычное сопровождение из розового лимонада, арахиса (здесь его называют cacahuetes) и духовых оркестров. Был обед с речами, которые взволновали бы мою национальную душу сильнее, если бы я все еще не пребывала в полудреме от того, что нахожусь в этой странной и великолепной стране. Когда я покидала праздничное место, прошел слух, что едет Мадеро и будет выступать.

Я стояла на самом краю толпы, в которую не пыталась пробиться, и мне было крайне интересно увидеть, пусть даже издалека, как проповедник «проповедует». Лицо Мадеро, столь знакомое по фотографиям, которое кажется лишенным черт, если не считать широкого лба и черной остроконечной бородки, озаряется, когда он говорит, его жесты непрерывны, голос мягкий, со спокойным потоком слов. Я не могла разобрать, что он говорил, но знала, что это его работа по гипнотизированию Мексики.

Более материальное развлечение, как сказал мне Н., было создано позже петушиными боями, запрещенными полицией, но тайно обожаемыми, которые проходили в небольшом загоне. Нет сомнений, что это животное во всех смыслах является петухом мексиканской жизни. Это единственный зверь, которого они по-настоящему лелеют. Он даже делит с ними драгоценную шляпу, а его причуды и капризы нежно изучаются. Когда он дерется, к его ногам привязывают маленькие ножи, поэтому спорт, хотя и блестящий, короток, по крайней мере для петуха.

Я продолжаю задаваться вопросом, как Мадеро может «разделить крупные поместья» и передать их той неведомой, а здесь даже не обозначенной величине — «народу». Судя по Плану Сан-Луис-Потоси, кажется, будто Мексика — это пирог, который нужно просто разрезать и раздать куски.

В европейском контингенте дипломатического корпуса чувствуется скрытое волнение. Отправка «Пантеры» в Марокко выглядит как один из тех франко-германских инцидентов, с которыми мы были знакомы, когда жили в Берлине, и может привести к реальным трудностям.

8 июля.

Сегодня то, что начиналось как небольшой обед для игры в гольф, собранный Н. в солнечные утренние часы, когда кажется, что дождь больше никогда не пойдет, превратилось в своего рода disputa о многих вещах в четырех стенах. Начался страшный град, который потемнел и побил город, поэтому «четверка» долго сидела, разговаривая, пока вода лилась с крыши. Леклерк, Кох и Начо Амор — все они образованные, приятные молодые люди. Амор получил образование в Стонихерсте и обладает мягким, приятным голосом и восхитительным английским, свойственным мексиканцам, которые провели молодые годы в Англии.

Пока я пишу, близкие и очень яркие звезды, под которыми я не была рождена, светят в патио, и через мгновение я должна буду пойти и погулять по внутренней веранде, глядя вверх на этот ослепительный кусочек неба в квадратной раме дома. Если бы только это было не так далеко и можно было разделить это с моими любимыми!

10 июля.

Вчера вечером германский посланник дал свой первый большой обед, на котором Мадеро, совершавшие свой дебют в официальной международной жизни, были гвоздем программы. Мы прибыли, когда часы били восемь, но бельгийский посланник, которого мы встретили на входе, сказал, что они уже приехали.

Я обнаружила, что большая комната довольно полна, с доселе не виданным мексиканским контингентом. Фон Х. стоял у двери, рядом с Мадеро, и нас представили почти сразу. Мадеро, если смотреть с близкого расстояния, невысокий, смуглый, с несколько приплюснутым носом, выразительными, довольно выпуклыми глазами в неглубоких глазницах и лбом непрактичной формы. Но все это искупается выражением лица, играющим, как молния, на желтоватом, лишенном черт лице, и его приятной, готовой улыбкой.

ФОН ХИНЦЕ, ГЕРМАНСКИЙ ПОСЛАННИК В МЕКСИКЕ (1911–1914)

Он говорит по-французски и немного по-английски, предпочитая первый, но постоянно срывается на испанский, так как его мысли приходят слишком быстро для иностранного языка, и он много жестикулирует. В нем есть что-то от юности, надежды и личной доброты; но я не могла не задаться вопросом, глядя на него во время обеда, собирается ли он начать национальный пир с разрезания семейного пирога.

Мадам Мадеро могла бы сойти за смуглый тип новоанглийской женщины с намеком на сдерживаемый огонь в глазах. В чертах ее лица есть некая решимость, оно довольно изможденное, с выражением достоинства. Она тоже маленькая и худая, была одета в обычное черное с белым платье с высоким воротом, в узкую «тонкую полоску», с самой скромной золотой брошью, скрепляющей простой высокий воротник. Она производит впечатление доблести без малейшего намека на мирскую суету или желание каких-либо земных благ. Я представила ее в Чапультепеке и почему-то не смогла представить в роли хозяйки этого высокого дворца.

Конечно, все остальные гости были при полном параде. Я надела то белое атласное платье от «Шпицера» с развевающимися алыми и черными тюлевыми драпировками. Здесь оно кажется очень роскошным; но в Париже, на большом обеде у мадам Порже и в российском посольстве, шлейф не казался таким длинным и облегающим, а драпировка — такой тугой вокруг щиколоток, как платья изумительных француженок.

Когда мы вошли в столовую, я увидела за милю безошибочно узнаваемую фамилию О'С. рядом с Мадеро и, естественно, подумала, что это для меня. Я села, а потом мне пришлось занять свое назначенное место довольно далеко, рядом с министром иностранных дел. Так разочарована. Однако это был Н., который должен был помочь ему заполнить «окраины» стола. Графиня Массилья председательствовала; справа от нее был министр иностранных дел; затем шла я; затем был тщательно одетый в форму, но, насколько я могла судить, безымянный военный джентльмен, чья карточка лежала под его салфеткой, которой он не пользовался.

Мадеро считаются невероятно богатыми; однако их богатство в основном вложено в земли. Я понимаю, что Мадеро потратил все доступные семейные деньги на революцию, хотя вчера вечером он сказал Н., что ни одна революция не была проведена так дешево, как с точки зрения людей, так и с точки зрения денег.

Фон Х. делает все очень хорошо. Блюда сопровождались винами особых, редких урожаев, и его обед был подан роскошно и красиво. У него тот же дворецкий, что был у Тауэрсов в Берлине — тот огромный светловолосый мужчина (забыла его имя). Я спросила его, как ему нравится Мексика; он позволил себе намек на вздох и сказал, что это не Берлин, добавив: «Aber es giebt nichts zu machen».

Мадам Мадеро посадили между итальянским посланником и австрийским поверенным в делах, а наш хозяин имел жену норвежского посланника справа и мадам Ромеро слева. Н. сказал, что Мадеро очень милитаристичен, учитывая, что он пришел, чтобы принести мир, и несколько подозрителен к Соединенным Штатам.

По другую сторону от Мадеро была та аномалия, мексиканская vieille fille, чьего имени я не узнала. Я предположила, что она принадлежит к одному из двух или трех пожилых военных, присутствовавших там. Н. предложил Мадеро согласиться с мнением Соединенных Штатов в вопросе урегулирования претензий, и он сказал следующее по-французски: «Вы, американцы, всегда действуете исходя из предположения, что мы, мексиканцы, всегда неправы». Н. сказал, что это было à propos его замечания: «Теперь, господин Мадеро, вы станете президентом, и я знаю, что когда ваше правительство придет к власти, вы уладите все вопросы, остающиеся между двумя странами, и давайте начнем с чистого листа».

Среди нас велись дискуссии о том, как рассадить Мадеро за столом. Он был несомненным будущим президентом, лидером Ejército Libertador, но на самом деле в данный момент он не имел никакого официального статуса и не мог быть поставлен выше полномочных представителей с их определенным рангом.

Фон Х. разрубил гордиев узел довольно неформально, посадив его рядом с Н., «чтобы они могли поговорить», что они и сделали!

Красивый молодой Де Виде появился вчера, совершив восхождение на Орисабу — великий подвиг. Однако он спустился в ужасно обгоревшем состоянии и провел несколько дней в постели под присмотром врача. Он сын нашего друга, голландского посланника в Вене.

Он возвращается туда в качестве первого секретаря вместе с отцом, очень сожалея о Вашингтоне.

Он видел Хиттов в Гватемале и показал мне фотографии, которые сделал их дома с его прекрасным патио, фонтаном и цветами. Грубо вымощенная улица придавала снаружи пустынный вид, которого у него, несомненно, нет под этим небом, таким же синим, как здесь. Было так приятно снова увидеть Де В., и «небо содрогнулось» от воспоминаний о Kaiserstadt и событиях наших общих друзей.

12 июля.

Фон Х. критиковали за то, что он пригласил Мадеро на официальный обед, где тот не мог занять первое место за столом, будучи Liberatador и значительнее всех остальных вместе взятых. Однако я полагаю, что критиковали те, кого там не было. Прилагаю меню. Если не считать huachinango, чудесного мексиканского красного луциана, рыбы, которую индейские гонцы когда-то приносили на своих спинах из Веракруса для удовольствия Монтесумы, это мог бы быть роскошно поданный обед в любой точке мира.

Сегодня утром я отвела Де В. в музей, чтобы осмотреть сокровища, до- и послекортесианские. Здание является частью Национального дворца, некоторые части которого восходят к великому капитану, и в вице-королевский период оно было знаменитой Casa del Estado. Старый патио с колоннадой — прекрасное вместилище для потоков солнца, а также алтарей и резных украшений ушедшей цивилизации. Посредине находятся Камень Жертвоприношений и великий Камень Календаря, который внес больше всего в то, чтобы дать ацтекам репутацию научных достижений. Они корректировали свои праздники по движениям небесных тел, установили истинную продолжительность тропического года и т. д.

Несколько поколений после обнаружения Камня Календаря в почве площади его цементировали на одну из башен собора, и только в восьмидесятых годах перенесли в музей. Piedra de Sacrificios ужасен, когда думаешь о его происхождении и использовании; но с чрезвычайно красивым молодым человеком, прислонившимся к нему под теплым солнцем в этом мягком старом дворе, его было не так страшно созерцать в тот момент. Его истинным домом была вершина великого храма, и там его нашел Кортес.

Во время осады города завоеватели, наблюдая издалека, как говорят, иногда видели, как их собственных захваченных товарищей вели вверх по великой лестнице к камню, на который их укладывали, их грудь вскрывали специальным бритвенно-острым ножом из обсидиана, пульсирующее сердце вырывали, на мгновение держали по направлению к солнцу, этому солнцу, а затем бросали к ногам бога войны. Уицилопочтли, вышеупомянутый бог, — это огромная глыба базальта, полумужчина-полуженщина, который «родился» таким, каким мы видим его сейчас, с добавлением копья в правой руке, щита в левой и гребня из зеленых перьев на голове, превзойдя Минерву. Тысячи приносились ему в жертву ежегодно под этим чудесным небом, окутанным этим мягко проникающим, животворящим солнцем.

После мы поднялись и посмотрели «Максимилиану» ради «старых добрых времен», не так много и не очень интересно — огромное количество серебряной посуды «кристофль» и седло, использовавшееся несчастным императором, когда он был захвачен в Керетаро (15 мая 1867 года). Портреты Максимилиана, один на лихом белом коне, показывают его полногубым, светлобородым, голубоглазым австрийцем, явно неспособным справиться с мексиканской политической ситуацией. Карлота, в бледно-голубом и жемчугах, висит рядом с ним. Эти портреты работы Грефле, венского придворного художника того периода. Наполеон Третий, причина всех их бед, висит рядом с Евгенией — копия портрета Винтерхальтера, кажется.

Мы взглянули на реликвии Хуареса, «человека в черном пальто», как называют единственного мексиканского правителя, который не носил форму. Самая простая гражданская одежда конца шестидесятых была в витрине, а рядом — кровать, на которой он действительно умудрился умереть. Последнее, насколько я могу судить, уникально среди мексиканских реликвий, поскольку мексиканские общественные деятели не имеют привычки умирать в постели.

Диринг уехал в трехмесячный отпуск, и Н. за его столом.

Я должна остановиться и взять своего малыша на колени. Он стоял рядом со мной, говоря: «Да будет воля Твоя». Его учат разным молитвам, и он повторяет их по всем поводам. Он ждет с кусочком промокашки, чтобы промокнуть мое письмо, что, я уверена, он сделает, и хочет знать, получили ли вы последнюю тысячу поцелуев.

Вечер.

Последние два дня я обедала в Койоакане. Вчера в доме американских друзей посла — Беков, которые очаровательно расположились в огромном старом доме, окруженном большим садом с высокими деревьями и наполненном прекрасными старинными вещами. Мистер Поттер, который находится здесь, чтобы присматривать за крупными интересами своими и других людей, очень остроумен и интересен, и со своим другом, мистером Батлером, поехал с нами. Днем ранее миссис Лотон, которая встретила Де Виде, пригласила нас всех на обед в Каса-де-Альварадо. Я была рада показать ему еще немного «местного колорита», и этот красивый старый дом просто сочится им.

После обеда мы вышли в сад пить кофе, пока Элим играл с двумя маленькими детьми миссис Лотон; но даже с детскими голосами, мягким солнцем, сияющим на прекрасных цветах, и потягиванием кофе под приятной тенью увитой розами беседки, сад кажется жутким и навевающим меланхолию.

По пути обратно мы остановились у Сокало и пошли в Академию Сан-Карлос, национальную картинную галерею, Academia de las Nobles Artes de Mexico, как она называлась при вице-королях. У нее огромная коллекция гипсовых слепков, которые стоили королю несколько сотен тысяч песо. Вы видите «Лаокоона», «Аполлона Бельведерского», «Юного Геркулеса» и т. д., которых несут на индейских спинах из Веракруса? Патио и коридоры были полны строительных лесов и гипсовой крошки, когда мы проходили внутрь.

Гумбольдт упоминает, что видел огромные залы, освещенные лампами Арганда, очевидно, тогдашним dernier cri освещения, и индейца, метиса и сына «grand seigneur» бок о бок, рисующих и моделирующих с античных слепков. Толса, знаменитый художник «Железного коня», преподавал здесь.

Мы лишь мельком взглянули на некоторые скучные, хорошо написанные академические современные полотна, которые заставили нас захотеть выскочить на улицу, чтобы увидеть настоящие картины. Комнаты, где висят работы ранних мексиканских художников, братьев Эчаве, Кабреры и т. д., были закрыты на ремонт или уборку. Действительно, все место было в беспорядке, каждый объект был обклеен от двух до пяти номеров. Поскольку мы «встретили» большинство слепков в европейских музеях, это не имело значения. Мы прошли вверх по веселой Авениде Сан-Франциско и зашли в «Эль Глобо», кафе, очень популярное с этого часа. Выходя, Де В. сделал фотографии Жокей-клуба, его синие и желтые плитки особенно ярко выделялись на фоне угрожающих дождевых облаков, и еще несколько очаровательного входа в старую церковь Сан-Франциско напротив; он сказал, что их можно повесить как «Священную и Профанную любовь». Мы вернулись на улицу Гумбольдта, когда небеса разверзлись и затопили город.

Генерал Крозье, только что прибывший из Вашингтона, зашел в самый темный и дождливый час. Такое неожиданное удовольствие! Этим летом в Мексику приезжает не так много американцев. Все люди, которые раньше приезжали в своих личных вагонах и привозили нотки дома и веселья, отсутствуют. Дома никак не отапливаются, и иногда в дождливые часы чувствуется холодная сырость, которая очень проникает внутрь. Раздувание углей старого знакомства и разговоры о событиях «дома» были очень приятным способом облегчить температуру сегодня днем.

17 июля.

Не бойтесь, что я сделаю что-то опрометчивое по поводу поездки в Теуантепек в нынешнем положении дел. Я даже отказалась от поездки в Пуэблу. Там снова воюют и убивают, а на улице Гумбольдта — нет.

Несмотря на прессу, которая имеет свои свободы и улыбки правительства, дела на самом деле не очень стабильны. Тетя Л. пишет, что Сан-Херонимо переполнен беженцами из Хучитана, административного центра округа, расположенного в двенадцати милях оттуда. Отношения между мадеристами и порфиристами там очень острые и только что вылились в восстание индейцев против новых федеральных властей, которым пришлось спасаться бегством от воющей толпы из двух тысяч индейцев, вооруженных винтовками, дубинками и мачете. Федеральный генерал Меродиа не оказал сопротивления, а пришел с гражданскими властями правительства в Сан-Херонимо, не дав толпе повода для разграбления Хучитана. Каждый дом в Сан-Х. полон, а мебель навалена на улице. Мне кажется, никто, кроме мексиканцев, не удивится, что свержение Диаса не принесло тысячелетнего царства.

Де Виде, который уезжает сегодня вечером в Вену через Гранд-Каньон и Йеллоустонский парк, только что был втиснут в сюртук и цилиндр Н. (не имея при себе такого багажа), чтобы нанести визит президенту. Голландский посланник живет в Вашингтоне.

Генерал Крозье придет на обед в среду. Мы только что обедали у Сталевского (российского посланника), и он подал вкуснейшие блины с икрой, которые все ожидают, обедая там. Он часто совершает далекие путешествия вглубь страны, возвращаясь со слитком серебра и любопытными резными фигурками. Дипломатический вид всегда видит сны, и его мечта — снова пройтись по улицам Берна. Вечером капитан Стертевант, наш военный атташе, дает обед в Американском клубе для генерала Крозье.

Позже.

Я провела последний восхитительный вечер с Прескоттом, а Гумбольдт ждет в пяти привлекательных, четко напечатанных старых томах, Париж, 1811 год, которые мистер де С. принес мне вчера. Теперь, ровно столетие спустя, я собираюсь перевернуть страницы. У меня также есть несколько томов Аламана, который доводит события до 1846 года.

Я забыла рассказать о своей учительнице испанского, с которой я занималась, а также «Castellano». Ее ум примерно такой же подвижный и восприимчивый, как перевернутая вверх дном жестяная кастрюля, и она всегда опаздывает. Иногда ее часы останавливаются, иногда трамвай не останавливается, иногда она забывает кошелек или ключи и вынуждена возвращаться и т. д.

Она все еще молода, сильно напудрена, настойчиво надушена, с большой грудью, туго зашнурована, в узкой юбке и держит очень маленькую ножку в тугой туфле на высоком каблуке перед собой. Она ненавидит солнце, как я обнаружила, когда попыталась провести первые уроки в солнечном коридоре.

Сегодня утром она сказала мне вялым, мечтательным тоном, что шум пишущей машинки (у нее какая-то офисная работа после обеда, к которой она, несомненно, совершенно не приспособлена) плохо на нее влияет; что она обдумывала все и пришла к выводу, что, если бы я устроила, она вполне подошла бы на роль представителя иностранных дам при жене президента. Она сказала, что я, вероятно, не осознаю, какие искушения предлагает despacho.

Смею сказать, она встречала немало дьяволов на своем веку. Она закончила тем, что общество дам было бы меньшим напряжением. Все это было сделано тихо; она, очевидно, видела сны. Она не размазала лицо, когда плакала, осторожно промокая свои большие черные глаза грубым кружевным платком, пропитанным дешевыми духами. Я объяснила как можно мягче, что должность, о которой она думает, занята chef du protocole. Хотя, без сомнения, ее жизнь совершенно обыденна, она вызвала у меня чувство, что я действительно совсем ее не понимаю, и это один из шармов Мексики. Постоянно создается иллюзия неуловимости, которая заставляет тебя гнаться за удовольствием погони. Ты никогда ничего не получаешь и никуда не приходишь, но твой интерес поддерживается — что, в конце концов, самое главное.

VII

Старый монастырь Тепоцотлан — Оживленные времена на перешейке — Убийства в Ковадонге — Прием в Чапультепеке — Штрихи к мексиканскому хозяйству — Монте-де-Пьедад

21 июля.

Вчера генерал Крозье, мистер де Сото и я поехали на автомобиле к старой церкви и монастырю Тепоцотлан. Утро было неописуемо белым, с присыпкой алмазной пыли на своем прекрасном лице, и от самых дверей каждый поворот колеса вел нас по исторической земле.

Мы свернули на знаменитый Пуэнте-де-Альварадо, где лихой капитан, в честь которого он назван, как предполагается, совершил свой великий прыжок 1 июля, в день отступления Noche Triste, когда испанцы пробивались с боем по этой же дороге, дамбе Такуба, к холму, где стоит церковь Девы Марии Ремедиос. Мы проехали мимо знаменитого дерева Noche Triste, на которое те, кто здесь живет, смотрят с хладнокровием и безразличием, но которое все еще волнует новичка. И зачем нужно воображение, если нельзя взволноваться картиной Кортеса, сидящего под огромным кипарисом и плачущего, когда он отмечал брешь за брешью в рядах спутников своего великого приключения?

Есть старый романтический стих, который я выбрала на днях, вместо того чтобы готовить глаголы, изображающий Кортеса, сидящего под огромным деревом, одна рука у щеки, другая на боку:

En Tacuba está Cortés

Con su escuadron esforzado.

Triste estaba y muy penoso,

Triste y con grande cuidado,

Una mano en la mejilla

Y la otra en el costado, etc.

В Такубе был Кортес

Со своим самым доблестным эскадроном.

Очень грустный и очень опечаленный,

Очень грустный и сильно встревоженный,

Одна рука у щеки

Другая на боку.

Когда мы выехали из города, белое солнце, слава этих безветренных утр сезона дождей, сияло на том, что казалось миром хрустальных объектов, установленных в синем, зеленом и сиреневом. Я так гордилась своей Мексикой, что генерал сказал, что я веду себя так, будто «захватила» страну. Маленькие сероватые, желтоватые хижины из адоба напоминали ему китайские виды по цвету и очертаниям; но для меня это была только Мексика, уникальная, бесконечно красивая.

Дорога когда-то была великим шоссе на север; но глубокие колеи, почти трясины, заставили нас заподозрить, что многие jefe político отправили своих жен в Париж или поехали туда сами, вместо того чтобы ремонтировать ее. Повсюду были вехи с полустертыми надписями и гербами забытых вице-королей, которые использовали дорогу для короны или себя — довольно контрастно по сравнению с глубокими колеями ныне заброшенного шоссе. С тех пор как была построена железная дорога, даже Куаутитлан, некогда знаменитая primera posta из Мехико на север, была заброшена, и наш автомобиль был единственным транспортным средством на широких, пустынных улицах, которые, однако, наполнялись индейцами, словно по волшебству, при звуке нашего гудка.

Почти час мы могли видеть изящную колокольню Тепоцотлана, сплющенную на серо-зеленом фоне холма, в то время как солнце касалось всего вокруг нас с каким-то белым накалом, поля магея казались рядами сложенных серебряных копий. Одна вещь в мексиканских видах — они не теряют своего очарования, когда вы приближаетесь; и когда мы въехали на площадь маленькой деревни, мы обнаружили красивую старую церковь, окруженную патио с сочной розовой, низко-фестончатой стеной. Эти патио — особенность каждой старой испанской церкви. Монахи использовали их как классные комнаты, как суды, как медицинские диспансеры. Действительно, все, что касалось временных и духовных нужд индейцев, совершалось в них.

Патио Тепоцотлана зарос травой, затенен перцем и пальмами, вымощен затонувшими могильными плитами, вокруг них растут кусочки кактуса, и есть прекрасная кипарисовая аллея, ведущая к двери маленькой parroquía. Отсюда мы прошли в большую церковь, построенную вместе с прилегающей семинарией иезуитами к концу шестнадцатого века и восстановленную почти сто лет назад, во времена Итурбиде. В качестве напоминания о его короткой имперской карьере мы нашли мексиканского орла, нарисованного в профиль на старых деревянных скамьях.

Церковь — триумф школы чурригереско (я научилась писать это слово, но никогда, никогда оно случайно не сорвется с моего языка). Свод — просто безумие позолоченной резьбы, есть красивый главный алтарь и много боковых алтарей самых богатых и разнообразных дизайнов, все золото имеет прекрасную красноватую патину. Мы исследовали органные хоры, но нашли только сломанный орган с желтеющими клавишами из слоновой кости и несколько пыльных миссалов, в которых отсутствовали все гравюры и титульные листы.

Генерал не склонен к церковным делам, и визит в старый монастырь, такой голый, такой лишенный всех принадлежностей, был самым беглым. Мы вскоре отправились к кипарисовой аллее и теплому солнцу снаружи, обедая в автомобиле на деревенской площади, с детьми и старухами, собирающимися вокруг и ожидающими крошек с банкета. Последнее было несколько испорчено для нас открытием, что открывалка для минеральной воды была забыта. Автомобиль был припаркован рядом с маленьким розово-голубым пульке-магазином под названием El Recreo del Antiguo Gato, но в нем не было помощи для нас; также не принесли успеха поиски в еще меньшем, радующемся названию El Templo de Venus, на другой стороне площади. Однако генерал с надеждой отметил, что скоро пойдет дождь.

На обратном пути мы попали в один из обычных детских ливней, который сделал трудные дороги утра почти непроходимыми, и несколько раз нам приходилось собирать отряды индейцев, которые появлялись, казалось, из твердой земли, чтобы помочь вытащить машину из различных огромных трясин. Я думала в какой-то момент, что мы не сможем вернуться к обеду, который я давала для генерала К.; но имея почетного гостя с собой, я чувствовала себя довольно философски.

Канавы в некоторых местах были густо устланы длинностебельным желтым цветком, похожим на лилию, и хотя меня предупредили, что никто не будет вытаскивать меня, если я соскользну в черную воду под ними, я собрала большие, сильно пахнущие букеты, пока джентльмены и индейцы боролись с транспортным средством. Мистер де С. сказал, что неизменным замечанием со стороны индейцев было: «No quiere andar» («Она не хочет ехать») — любимая и иногда окончательная фраза здесь о технике, которая неисправна.

Позже.

На перешейке были оживленные времена. Бывшие федералы против мадеристов. Большой дом тети Л. был занят правительством под госпиталь. Жестокая неопределенность по поводу мексиканских дел тяжело давит повсюду.

Обед для генерала К. после долгого дня в Тепоцотлане прошел очень приятно. Он говорит, что здесь только en touriste, но у него записывающий глаз. Германский посланник вернулся с расследования ужасных убийств в Ковадонге как раз вовремя, чтобы переодеться к вечеру. Диринг, Де Сото, Стертевант, мистер и миссис Макларен и другие составили обеденных гостей. Макларены — сильные сторонники движения Мадеро и надеются на большее, чем кажется разумным надеяться от такого движения в такой стране.

Фон Х. по уши в осложнениях убийств в Ковадонге, где четыре немца, одна из них жена фабриканта, были буквально зарублены на своей фабрике. Они были застигнуты в большой комнате с одним испуганным испанцем, остальные пробились с боем и стрельбой. Всего было убито шестьдесят восемь человек и около двухсот ранено, почти все испанцы. Будет ли это возложено на двери «Освободительной армии» или это просто небольшой независимый выпад бандитского вождя по имени Сапата, пока не известно.

Фон Х. разослал циркуляр своим соотечественникам, призывая к осторожности. Он намерен сам привлечь виновных к правосудию, если правительство этого не сделает; в его глазах был свет, когда он объявил об этом, и щелчок зубов.

МЕКСИКАНСКИЕ ЖЕНЩИНЫ-ВОДОНОСЫ Фотография Равелла

Эмилио Мадеро, брат Мадеро, является главой также неспокойной зоны Торреона. Его приказами распространяются циркуляры, умоляющие людей уважать иностранные жизни и собственность и объясняющие необходимость продолжения иностранного капитала, интеллекта и метода в стране. Они также заявляют, что любой, кто высказывает настроения, враждебные испанцам или другим иностранцам, включая американцев, не найдет места в Ejército Libertador (Освободительной армии).

Слуги кажутся такими милыми человеческими существами. Все их недостатки малы, и они такие честные. Я чувствую себя все более удачливой, что получила эту милую, практичную договоренность с добавлением je ne sais quoi культуры и воспитания.

Весь механизм работает комфортно, экономично и приятно. Я никогда не презираю песо или даже сентавито, которые они возвращают мне из кухни, когда мы были вне дома или вещи были менее дорогими, чем они ожидали на рынке. Разве это не трогательная честность?

Некая мрачная фатальность сопровождала мое первое возвращение сентавито с важным видом. Либо на звонки не отвечали, либо еда была небрежно приготовлена, либо обед был поздним, либо что-то в этом роде. Теперь я принимаю сентавито, и жизнь идет своим обычно гладким курсом. Меня предупреждали не отказываться от этих подношений простых сердец; и эти же фатальности были предсказаны мне другими, более опытными в мексиканской домашней психологии, чем я.

27 июля.

Вернулась с другого приема в Чапультепеке. Я всегда наслаждаюсь ими, обстановка такая идеальная, а элементы такие разнообразные. Железный круг не такой тугой, как раньше, и сегодня днем был такой великолепный закат, что нам всем стало стыдно сидеть между четырьмя простыми, покрытыми парчой стенами, поэтому было много прогулок по террасам.

Рядом с замком растет одна большая сосна, где вы смотрите через террасу на вулканы, как зонтичные сосны садов Боргезе. Сегодня она была черной с бронзовыми фестонами на фоне неба, и когда я стояла там, глядя на красоту всего этого, разговаривая с одним из красивых братьев президента (тем, который вскоре отправляется с финансовой миссией в Лондон), я внезапно осознала очевидные и постоянные компенсации жизни.

После мы спустились по маленькой извилистой лестнице, ведущей из la vitrina, застекленного балкона, выходящего на сторону города, на большую восточную террасу, где на маленьких столиках подавали изысканный и обильный чай. Холер спустил меня вниз. Я чувствовала себя довольно смягченной всей этой красотой, а он, несмотря на определенную приземленность, всегда признателен. В дипломатическом корпусе обычно присутствует нота nil admirari. В основном они видели много, и в ноте не показывать удивления; но никто не мог смотреть без волнения души на чудесные виды с террас.

Холер собирался отправиться в одно из своих периодических путешествий, когда он использует «колесные вещи», как выражается Беллок, как можно меньше, и он показал мне крошечное издание Овидия, ars amatoria, которое он брал с собой.

Сегодня утром пришло длинное письмо от генерала Крозье из Пуэблы. Он нашел Мадеро в Теуакане и провел с ним интересный час. Днем ранее у него было интервью с военным министром, который отправил с ним офицера для посещения различных военных учреждений, колледжа в Чапультепеке, патронного завода в Молино-дель-Рей, порохового завода в Санта-Фе и т. д.

Что он думал обо всем этом, я не знаю; он один из самых осмотрительных смертных. Он говорит, что совершает полный сожаления отъезд из Мексики, где нашел так много интересного и дружелюбного внимания. Конечно, добрые пожелания и сожаления следуют за ним.

28 июля, день.

Инцидент в Агадире грозит стать чем-то большим, чем инцидент. Асквит только что сказал, что Англия до последнего человека, последнего корабля, последнего шиллинга будет стоять за Францию. Мы не будем говорить о маленьких пантерах сегодня вечером за обедом.

Когда я шла домой из посольства сегодня утром, я оказалась зажатой машинами, рядом с троллейбусной линией, и мне пришлось ждать, пока черный похоронный автомобиль, знакомый, но негигиеничный, проезжал под моим носом.

Простые гробы, с покрывалами или без (у этого не было), помещаются в открытый, безбортовой трамвай, иногда с цветами, иногда без. Им приходится пересекать широкую Авениду де лос Инсурхентес, чтобы выбраться к Пантеону де Долорес, большому современному кладбищу за холмом Чапультепек. Время от времени возникают волнения, чтобы предотвратить перевозку этих явно не герметично закрытых гробов через город, распространяющих микробы и запахи смертности. Иностранцы обычно отворачиваются и стараются не дышать; но мексиканцы снимают шляпы и крестятся.

29 июля.

Я провела несколько вечеров с Гумбольдтом, довольно интимно и уютно, под звук тяжелой воды, падающей с крыши, и комната была так затемнена ливнем, что я включила свет. Он говорит, что Пеньон, о котором я писала, однажды разрушит Мехико. Будет ли это Anno Domini 1911? Я завидую его прекрасному дару точного видения. Ни одно из чудес природы, ни одна из ее причуд не проявились перед ним напрасно; и он удивительно современен.

Я начала рыскать в поисках «антиквариата». Никто не избегает лихорадки, и в ее бреду я бродила сегодня утром к Монте-де-Пьедад, который размещается в древнем здании напротив собора. Старая табличка над дверью гласит, что он был основан в 1775 году Терреросом, графом де Регла, одной из самых романтических фигур восемнадцатого века, так как по счастливой случайности он стал владельцем рудников Реаль-дель-Монте в Пачуке.

Среди людей он был предметом стольких же басен, как Крез. Когда его детей крестили, процессия шла по серебряным слиткам, а когда он стал графом де Регла, он пригласил короля Испании посетить его рудник, уверяя его, что если он это сделает, его ноги никогда не коснутся земли.

Монте-де-Пьедад был основан с целью удержать бедных от когтей ростовщиков. Войдя на первый этаж прямо с улицы, я оказалась в толпе толкающихся людей всех классов, склонившихся над застекленными витринами, где выставлены драгоценности, серебро и мелкие ценные предметы. В большом пространстве сразу за ними есть образцы всего, что используется человеком, кроме вещей, которые нужно кормить.

После того как я перетрогала огромное количество предметов, в которых в здравом уме у меня не было бы никакой нужды, я сосредоточила свою энергию на жемчужной булавке, жемчужина которой была действительно видна невооруженным глазом, и купила ее за тридцать долларов; но я потратила более тридцати долларов времени и энергии, даже по местным меркам. Это булавка для шарфа, и почему-то в своей старой блестящей оправе она, казалось, пыталась рассказать историю. Может быть, она держала кружево какого-то вице-короля? Я пришлю ее вам ко дню Святого Августина.

VIII

Вечеринка в честь четвертого дня рождения Элима — Торг за цены старых мексиканских рам — Сапата вырисовывается — Первый взгляд на генерала Уэрту — Романтическая история горного дела Мексики.

3 августа.

Снова благословенная годовщина. Кажется, прошло лишь мгновение с тех пор, как мои руки приняли моего сына. Первым делом сегодня утром он спросил меня, в какое время ему исполнится четыре года. Когда я сказала ему, что это уже произошло, он поднял ужасный вой. Оказывается, он ожидал почувствовать, как становится четырехлетним, как он сообщил мне, когда перевел дыхание. Я посылаю вам лишь эту строчку в этот день, его четвертую отметку на берегах жизни. Теперь я должна встать и действовать. Солнце заливает патио.

Позже.

Его вечеринка в честь дня рождения была милой, но я смертельно тосковала по вам, когда пришли добрые и дружелюбные незнакомцы, принося свои подарки и добрые пожелания. У него был торт и четыре свечи на годы, которыми он благословил мою жизнь. Пришли двое маленьких японцев, маленький мальчик мадам Шермон, двое красивых детей из Каса-де-Альварадо, маленький мальчик Саймон (слишком милый, с темными кудрями и большими глазами), Диринг, Арнольд и Палмер из посольства.

Фон Хинце, который любит маленьких детей, заглянул поздно с книгой сказок. Миссис Лотон принесла «Басни Эзопа», в ней не так много картинок, и когда Элим открыл ее на печатной странице, он сказал с сияющими глазами: «Endlich habe ich ein Lesebuch». С тех пор он провел много времени, держа ее вверх ногами и прося не беспокоить его во время чтения. У них с Джомом Шермоном была стычка, а Бобо, двухлетний маленький японец, вел все шоу с исключительной компетентностью.

Вторгшаяся ностальгия овладела мной на весь день, и я все думала о прекрасном слове, которому научил меня португальский поверенный в делах Де Лима несколько дней назад за обедом — «saudades», означающем память о дорогих и ранних сценах, или о любимых людях, или обо всем этом вместе. Я подарила своему сыну двух черепах и маленькую зеленую птичку, кларине, которую можно держать на террасе с олеандрами, хотя он просил обезьяну и крокодила.

Вижу, что Эбби скончался. Чудо тех красных тонов фриза «Парсифаль» в Бостонской библиотеке не отпускает меня уже много лет. Tout a une fin, но когда умирает художник, наступает двойной конец. Я только что наткнулась на прекраснейшие фотографии Мексики — гуммиарабиковые отпечатки и каллотипии, выполненные по особой технологии художником по фамилии Равелл, который обладает удивительным чутьем на эту красоту и, очевидно, душой, способной ее воспринять.

8 августа.

Сегодня был мой обычный вторник, когда я принимаю гостей. Элим в безупречно белом костюме большую часть времени тихо играл под чайным столом, выставив наружу свои маленькие ножки. Лил проливной дождь, и посетителей было немного, среди них — немецкий генеральный консул Рилофф, очень музыкальный человек, пригласивший нас на обед, и миссис Каммингс, статная, деловитая и сердечная женщина, жена главы кабельной компании и давняя подруга тети Лоры.

В последнее время я приобрела несколько красивых старинных мексиканских или испанских рам. Иногда они инкрустированы перламутром, иногда слоновой костью или костью. Бывает, что они подлинные, а бывает — так искусно сделаны, чтобы обмануть глаз и воображение, что доставляют не меньше удовольствия. Сегодня невысокий, коренастый, настойчивый метис с улицы Амаргура принес мне одну прекрасную раму, и я провела самый захватывающий час, торгуясь о цене. По четырем углам вырезаны из перламутра четыре евангелиста, а между ними — очаровательный простой узор из ромбовидных вставок. В нее идеально вписалась прекрасная фотография каменных парусов Гваделупе работы Равелла, и она будет висеть над книжным шкафом у моего дивана. В этой комнате много друзей, которых я поместила в мексиканские рамы: Элим и Софка, Извольский, Тауэры, мистер Тафт, мистер Рузвельт. Милая фотография Глэдис С. с ее первенцем на руках вставлена в раму из мягкого желтого дерева с изящным старинным узором черного цвета и цвета слоновой кости.

Я не могу назвать Мексику «плавильным котлом» в строгом смысле слова, поскольку здесь ничего не плавится. Но это странное место со странными людьми и необычными ситуациями. Местное общество, собранное со всех четырех сторон света, представляет собой пеструю компанию, и с момента нашего прибытия многие исчезли из списков. Одни приехали искать, другие, по-видимому, потому, что их ищут, а третьи — те, чья жизнь требует смены обстановки.

Теперь выяснилось, что одна приятная иностранная пара, которую все принимали, никогда не была связана узами законного брака. Это открылось в промежутке между приглашением и обедом в —ской миссии. Это не было достаточно официально, чтобы министр мог намекнуть им, что обед отменяется, но достаточно определенно, чтобы привести его в крайнее замешательство. Впрочем, все вели себя очень достойно, и когда он сидел за столом, тревожно поглядывая на возможное поле битвы, мне стало его искренне жаль; но я поняла: хотя каждый имеет право на дороги общего пользования, в тесных рамках гостиной все должны, увы, быть равны.

Перетти де ла Рокка, умный советник французского посольства в Вашингтоне, пригласил меня на обед. Именно он, будучи здесь на службе, женился на красивой единственной дочери Суинага, живущих на нашей улице. Было очень приятно поговорить о Вашингтоне, Мексике и политике.

Вчера, в воскресенье, я провела день у Дель Рио в Тлальпане, на первых склонах гор Ахуско. Фон Х., который открыто признается в тоске по родине, повез меня туда вместе с Элимом, а по пути мы высадили Н. для его обычного воскресного гольфа в загородном клубе.

У Дель Рио большой, удобный, модернизированный дом с огромным немодернизированным садом; это излюбленное место воскресного отдыха некоторых дипломатов. Во крошечном внутреннем дворике до сих пор сохранился жемчужный фонтан в форме розетки, вокруг которого растут каллы. Углы украшают маленькие деревца горького апельсина, густо увешанные зелеными и желтыми плодами, а заросли гераниеподобных лиан переплетаются с плющом, покрывающим стены дома, кое-где прорезанные старинными арочными окнами с решетками.

На плато привычные лианы и фруктовые деревья охотно растут среди множества растений, которые в Европе не уживаются вместе. Тлальпан когда-то был любим вице-королями; думаю, именно Ревильяхихедо сделал его модным, хотя он был заселен сразу после Завоевания, когда и была возведена живописная старая церковь.

Мадам Кальдерон де ла Барка, в чье время Тлальпан был известен под названием церкви Сан-Агустин-де-лас-Куэвас, приводит весьма забавное описание великого ежегодного праздника азартных игр на Троицу, а Дель Рио говорит мне, что ярмарка в Тлальпане до сих пор отмечается подобающим образом — обменом временными владениями в различных формах азартных игр, и что она не совсем свободна от петушиных боев.

Как бы то ни было, мы, люди современные, по прибытии направились на теннисный корт, где обнаружили человек двенадцать, играющих в хоккей, и других, сидящих вокруг в удобных креслах и наблюдающих за происходящим. Мы пообедали и выпили чаю, но остались на ужин, и все мы поспешно бросились в дом во время чаепития, когда внезапный, вовремя начавшийся ливень залил все вокруг.