«Дипломатические будни»

Я много времени провожу дома. Это так приятно — и после стольких лет совпадений, перемещений, спешки и волнений большого мира, как же я люблю этот полный досуг! В конце концов, я обнаруживаю, что для того, чтобы сделать жизнь интересной, нужно не действие, а атмосфера, и она у меня здесь есть.

Президент очень болен. Я глубоко разочарована тем, что наша аудиенция должна быть отложена. Я хочу увидеть старый режим, ныне решительно шатающийся, в его привычной обстановке. Оказывается, у него больной зуб, и в нынешнем положении дел не может быть никаких приемов, официальных или неофициальных. Действительно, я не видела «ни кожи ни рожи» никого из действующего правительства. Донья Кармен, о которой я слышу столько рассказов о доброте и такте в сочетании с очаровательной элегантностью светской дамы, кажется, обожаема и высшими, и низшими слоями общества, и она очень набожная католичка. Говорят, что не слишком жесткое исполнение знаменитых «Законов о реформе» — это результат ее влияния.

Я изучала историю Мексики со времен «Независимости», чтобы попытаться получить какое-то представление о правительственной психологии. Столько кровопролития всегда сопровождало смену власти здесь.

Сначала пришли люди вроде священника Идальго и Морелоса, его ученика, люди с горящими сердцами и пламенными душами. Затем появился набор тех, кого сегодня мы назвали бы интеллектуалами: Комонфорт, Лердо, Хуарес — вот их типы. Долгому правлению Диаса предшествовали всевозможные потрясения, в которых каждый, кто имел хоть какое-то отношение к правительству, терял жизнь.

Однако всё это касалось только мексиканцев. Но теперь, когда беспорядки угрожают огромным иностранным интересам, появляется новый элемент раздора и осложнений. Поскольку поколения обновляются с уверенностью и быстротой, в конечном счете удар по промышленным делам является самым серьезным; и не считайте меня бессердечной за то, что я констатирую эту простую, жестокую истину. Диас, кажется, наконец прижат к стене, и, конечно, вместе с ним многие иностранные интересы, которые, как я понимаю, жизненно важны для жизни страны. Он обладал большой мудростью, но боги, кажется, удержали от него знание весьма практической рекомендации одного из старых философов о том, чтобы вовремя уступить. Предполагается, однако, что он обещал свою отставку, если позволит совесть. Он боится анархии и, конечно, знает свой народ очень, очень хорошо.

Даже я, чужестранка и пришелец, испытываю своего рода чувство, что если эта революция окажется успешной, «свободы» мексиканского народа, как обычно, потеряются в этой свалке. Говорят, что Джузеппе Гарибальди получил шпагу от старого генерала Наварро, когда тот сдал ее в Хуаресе. Можно ли зайти дальше в любезности к иностранцам? В Boston Evening Transcript была забавная заметка, особенно для меня, гласившая, что трудность выяснения того, что происходит в Мексике, заключается в том, чтобы понять, какие из имен — генералы, а какие — города.

22 мая.

Завтра, во вторник, я впервые принимаю гостей, кого бы это ни касалось, принимая день раз в две недели, как здесь принято. Помимо обустройства, я начала осаду испанского языка с помощью словаря и моей специальной системы; я должна научиться читать на нем немедленно. Старый экземпляр Де Солиса — это то, над чем я сейчас «сижу», Historia de la Conquista de Mexico, напечатанная в Амстердаме, прекрасно переплетенная в красную кожу с золотым тиснением, посвященная al Serenísimo Señor Maximiliano Emanuel Duque de las Dos Bavieras. Я упивалась ее титульным листом, а ее «чистый и элегантный стиль» делает чтение легким.

Естественные изменения здесь так прекрасны. День сменяется ночью без всяких сумерек, но вместо этого появляется своего рода богато окрашенная подкладка первой тьмы, которая обладает внушительным, неописуемым очарованием и таинственностью. Когда мы с миссис Уилсон вчера ехали домой из Casa de Alvarado, масса аметистовых теней сомкнулась вокруг нас и всего мира, а затем в одно мгновение, казалось, наступила ночь; но когда я вышла из автомобиля, я обнаружила, что тьма богата тем же образом, каким был бы богат очень старый, мерцающий парчовый наряд.

III

Мексика в полной революции — отставка Диаса вырвана у него — Воспоминания о «Короле в изгнании» — Президент де ла Барра приведен к присяге — Светские события — План Сан-Луис-Потоси.

23 мая.

Мой первый «вторник» сопровождался проливным дождем, но коллеги в основном явились, noblesse oblige, каждый сообщая какие-то довольно тревожные сведения о политической ситуации, в соответствии со своим особым углом зрения.

Миссис Уилсон, которая всегда делает то, что «должна» делать, конечно, пришла. Мы — единственная нация здесь, имеющая посольство. У всех остальных есть миссии или агентства какого-то рода, или они передали свои дела наиболее близкой дружественной нации на месте. Это ставит посольство в положение постоянного превосходства, насколько это касается ранга и важности.

Мистер де Сото, «Веласкес» с обеда во французской миссии, пришел поздно. Он провел прошлую зиму в Риме с герцогом и герцогиней д'Аркос. Герцог был испанским посланником здесь много лет назад. Мы говорили о далеких римских друзьях. Он часто бывал в прекрасном доме Мари К. Мне понравится общаться с ним. Он знает Мексику во всех ее фазах, и я чувствую, что жажду перевернуть страницы этой удивительной новой главы, которая, как мне кажется, должна быть написана на магее, а не на простой бумаге.

24 мая, полночь.

Мексика находится в полной революции, или, скорее, в том, что кажется нормальным актом избавления от исполнительной власти. В половине шестого я пешком вернулась в посольство с миссис Уилсон из японской миссии неподалеку, где мы коротали время с немецким и бельгийским посланниками в день мадам Хоригучи.

Дворецкий, наблюдавший у двери, в величайшем волнении бросился к воротам, когда увидел нас, минуя старого Франсиско, жандарма посольства, чтобы сказать, что пять тысяч человек проводят демонстрацию перед домом Диаса на улице Кадена прямо за дворцом и что будут неприятности.

Моей единственной и мгновенной мыслью было вернуться на улицу Гумбольдта, к Элиму, падение империи было совсем второстепенным делом. В этот момент посол подъехал на своем автомобиле, приехав окольным путем от дома Диаса, где он наводил справки о здоровье президента. Он только что избежал того, чтобы быть вовлеченным в толпу.

Я запрыгнула в автомобиль, и он сказал Алонсо отвезти меня домой как можно быстрее. Рычащий, грохочущий звук далекой толпы — вещь тревожная, и я дрожала за своего мальчика, пока мы ехали. Мы закрыли и заперли толстые двери входа во внутренний двор (вестибюль, или zaguán, как они его называют), закрепили все передние ставни и вскоре были так уютно, как только возможно. Слишком уютно для меня, ибо, как только мой ребенок был надежно забаррикадирован, я почувствовала, как во мне просыпается дух приключений.

Н., который был по делам в Министерстве иностранных дел, где он услышал новости, прибежал через Пасео, радуясь, что нашел нас всех в безопасности, с дополнительной информацией о том, что на крыше дворца были установлены пулеметы и что полиция стреляла по толпе на главной площади, которая кричала: «Смерть Диасу!», причем многие были убиты и ранены.

Позже, около девяти часов, с Дирингом и Арнольдом, которые обедали с нами, мы отправились в театр, как и планировали. Начался проливной, ливневый дождь. Улицы на нашем пути были совершенно пусты, дождь разогнал толпу эффективнее, чем пушки. В целом театре «Эль Принсипаль» было не более дюжины человек. Единственным неудобством, которое у меня было в ту знаменательную ночь, было сидение перед тремя нашими соотечественниками, чья своеобразная форма богохульства так подействовала мне на нервы, что я заставила нас всех сменить места, прежде чем мы смогли даже попытаться послушать фарс в духе «Паяцев», но без убийства.

Когда мы вышли, такси было не достать, даже захудалого coche rojo, и мы пошли домой по Авенида Сан-Франциско и широкой Авенида Хуарес под зонтиками. Город имел общий вид и ощущение того, что через что-то прошел. Всё было забаррикадировано и безмолвно, за исключением нескольких разбитых витрин магазинов, владельцы которых не успели закрыть ставни. В витринах одной из чайных лежали груды нетронутых пирожных и конфет. Стоило только протянуть руку, чтобы взять их.

Дальше, сжавшись на ступенях крикливого здания испанской выставки, сидели два крошечных индейских мальчика не старше пяти или шести лет, настолько крепко спавшие, что их маленькие ручки отказывались сжиматься вокруг монет, которые мы пытались им дать. В конце концов мы положили деньги не в их карманы (на них было недостаточно одежды, чтобы иметь карманы), а им за спины. Они, вероятно, мерзли каждую ночь своей жизни, поэтому влажные каменные ступени и дождливая улица не могли помешать их сну.

МАДЕРО И ОРОСКО В 1911 ГОДУ — МАДЕРО СЛЕВА

Что ж, Мадеро идет, чтобы изменить всё это, чтобы исцелить древние язвы Мексики. «Ojalá» (дай Бог), как я обнаружила, они всегда говорят, когда не говорят «Quién sabe?». Я должна погасить свет. Это был волнующий день. Даже если в вас самих не стреляли, нервно беспокойно знать, что в людей поблизости стреляли.

День Вознесения.

Сегодня утром толпа была расстреляна в начале нашей улицы на широкой площади Пласа-де-ла-Реформа, между Министерством иностранных дел и статуей Железного коня. Я чувствовала себя не невинным свидетелем, а глупым, когда под звуки скорострельных орудий и крики я вышла на балкон и увидела толпу, бегущую во всех направлениях, некоторые падали, когда пушки, установленные у статуи, поворачивались с ужасной, размеренной медлительностью поперек улицы.

Н. примчался домой из посольства боковой дорогой, услышав, что наша улица стала местом действия. Я чувствовала, что мы должны сделать что-то, кроме как оставаться за закрытыми дверями, когда разыгрывалась эта агония; но Н. и мистер Сигер, который поднялся из своего офиса внизу, чтобы посмотреть, как идут дела, сказали мне, что американцы в целом и посольство в частности должны держаться подальше от неприятностей. На самом деле, это были не наши похороны. Чуть позже на месте происшествия появились носильщики в сопровождении полиции, и улицы были очищены от убитых и раненых.

Н. отправил записку Лимантуру в Министерство финансов, когда всё было в самом разгаре, полагая, что ему, возможно, подойдет оказаться в пределах наших экстерриториальных стен на несколько часов. Он прислал в ответ самую признательную записку, сказав, однако, что у него нет никакой тревоги.

День или два назад, стоя у окна, я видела, как он вышел из министерства. В нем есть четкость, и его галльское происхождение написано на нем во всей его безошибочной элегантности. Он считается другом и врагом абсолютно неподкупным, и единственное, что я когда-либо слышала даже шепотом против него, это то, что он богат. Однако римляне, которые строили дороги, несомненно, богатели, но они строили дороги, что и было важно для римлян. Со всех сторон видны свидетельства его вкуса, а также его способностей, ибо, помимо создания современной финансовой Мексики и постановки ее на золотые ноги, он разбил парк, разработал форму для конной гвардии там, украсил многие улицы и сотней способов помог сделать Мехико таким, каким он сейчас является. Пасео, прекрасная авеню, ведущая на несколько километров от «Железного коня» до парка, была заложена во времена Максимилиана и была известна как Calzada del Emperador; а прекрасные эвкалипты, украшающие ее, были посажены по приказу Карлоты — tempi passati.

25 мая, позже.

Снова всё тихо в тени Попокатепетля и Истаксиуатля. Сегодня в 16:30 отставка Диаса была наконец вырвана у него.

Ходят живописные рассказы о донье Кармен, стоящей в черном одеянии рядом с ним, когда он подписывал отказ от своей славы и власти, а возможно, и от власти Мексики тоже. Огромная толпа весь день ждала новостей перед закрытыми дверями Палаты депутатов; но толпа снова стала просто мирно выглядящей массой, поющей национальный гимн и кричащей «Viva Madero!», перемежая это случайным «Viva De la Barra!».

Я должна одеться к обеду у Хайе де Глюнека, австрийского поверенного в делах — единственное приглашение, которое кто-либо принял или дал за последние несколько дней. Миссис У., которая всегда очень добра, одалживает нам посольский автомобиль. Одним из инцидентов вчера был грабеж ломбардов. Боюсь, в Paris Herald будут душераздирающие отчеты о происходящем, и я отправлю вам телеграмму, надеясь, что она дойдет. Посреди жизни мы здесь не более близки к смерти, чем где-либо еще, и всё это необычайно интересно.

26 мая.

Улицы были совершенно пусты прошлой ночью, когда мы ехали домой с очень отличного обеда у Хайе, на котором присутствовали немецкий и бельгийский посланники, французский поверенный в делах, испанский посланник и его хорошенькая дочь, Ромеро и другие. В эти дни не видно мексиканцев никакой политической окраски, и смена правительства произошла скорее мягко, если оглянуться на мексиканскую историю. Несколько сотен убитых и раненых, несколько тысяч долларов ущерба, нанесенного имуществу в городе, и великий, долгий и славный режим Диаса — дело прошлого. Мексика должна ступить на нехоженые тропы.

Роблес Домингес, который является представителем Мадеро здесь, носился по улицам на большом черном коне в сопровождении своих последователей, все они носили национальные цвета на шляпах, обещая от имени Мадеро всё на свете людям, собравшимся в различных точках, где он выступает. Во многих местах трамваи, ведущие в разные пригороды, были захвачены толпой, которая ехала бесплатно, чтобы разнести добрую весть «из Гента в Экс». Вагоны повсюду были просто облеплены ими.

Сеньор де ла Барра был приведен к присяге в качестве президента республики во второй половине дня. Никаких антиамериканских беспорядков, которых одно время опасались, хотя посол и его сотрудники имели приятный опыт быть освистанными, когда они направлялись в Cámara на церемонию. С маленького балкона гостиной я могла видеть Де ла Барру довольно отчетливо, когда он ехал по Пасео, кланяясь во все стороны, серьезный, но любезный и достойный, в президентской карете, и через его грудь была перекинута зелено-бело-красная лента его высокого поста.

Сверкающие синеформенные конные сопровождающие в полированных серебряных шлемах предшествовали ему, и толпа оглашала воздух криками «Viva De la Barra!». Я видела Де ла Барру своими физическими глазами, но я думала о великом старом индейце, создателе и творце Мексики, который имел обыкновение ездить по широкой авеню в той же карете под звуки «вива», и задавалась вопросом, увидят ли они когда-нибудь подобного ему. Я посылаю вам открытку с фотографией Максимилиана в форме и Карлоты в синем платье с множеством жемчугов, что на самом деле не так уж не к месту. Диас помог закрыть ту эпоху. Мы теперь свидетельствуем закрытие эпохи Диаса.

27 мая.

Хотя толпа превратилась в самую ручную вещь из возможных в толпах, а революция — в самую ручную вещь из возможных в революциях, я продолжаю думать о том, как обе сделали свою работу и как никогда больше Диас не проедет по прекрасному Пасео, принимая аплодисменты народа. Город занят подготовкой к приему Мадеро и к выборам. Генерала Рейеса всё еще опасается новая партия. Мадеро сказал одному из наших газетных корреспондентов на днях, что единственной неблагоприятной вещью в кабинете было допущение генерала Рейеса в качестве военного министра и что члены кабинета и губернаторы штатов будут выбраны позже им самим и Де ла Баррой. Похоже, что при дележе пирога будут посеяны первые семена раздора в новом политическом саду.

Вчера мы ездили на автомобиле с мистером С. и Дирингом по большим, красивым холмам на запад. Что-то похожее на Италию, и всё же совсем не похожее по ощущению света и цвета. Впервые я посмотрела на город с большой высоты, казалось, на одном уровне с холмами, которые держат чашеобразную долину, и я снова увидела во всей их красе два сияющих вулкана, окруженных бесподобными холмами. Было огромное воодушевление в приспособлении разума к такому отдаленному и великолепному горизонту, и внезапно я обнаружила, что не имеет значения, населен он или нет; он казался вполне завершенным, даже по-человечески. В воздухе была удивительная легкость. Маленькие порывы, которые нельзя было назвать ветром, приходили и касались наших лиц с блестящим, но перьевым ощущением. Холмы Ахуско с их намеками на разбойников (я не много думала о разбойниках со времен рассказов о Райсули, Пердукарисе и мисс Энни Стоун) придавали «человеческий» оттенок всему этому.

Выезжая из города, мы проезжали через Такубайю, очень привлекательный пригород с красивыми домами, спрятанными в больших садах, и старым дворцом какого-то архиепископа; но самым интересным в нем был индейский рынок, раскинувшийся на крутом мощеном шоссе. Было как раз достаточно места для автомобиля, чтобы проехать между циновками, на которых были разложены их товары. Большие груды керамики, яркие рулоны хлопка были разложены на квадратах ткани или маленьких циновках из камыша, и были бесконечно малые группировки съестного различных видов, маленькие кучки из пяти орехов, или трех апельсинов, или маленькие горки дынных семечек, или бобов.

Индейцы, живописные сверх всякого описания, сгибались, продавали, покупали, точно так же, как они делали это с доисторических времен. Это был самый яркий кусочек цвета, который я когда-либо видела, с нитью индейской жизни, на которую он был нанизан. Индейцы везде складываются в прекрасные картины, и дальше дорога была полна гончаров, согнутых под своими огромными грузами, корзинщиков, сандальщиков, женщин и детей, одинаково нагруженных, идущих своей быстрой ацтекской рысью к концу своего пути.

В маленьких деревнях, через которые мы проезжали, всё было тихо. Интересно, знают ли они, что что-то случилось с их Мексикой?

29 мая.

В революционное затишье мы все сделали прививки, и я довольно исчерпывающе изучала вопрос о питьевой воде.

Я чувствовала себя довольно обескураженной, когда врач предложил кипятить даже минеральную воду, Теуакан, из места недалеко от Орисабы. В целом микробный вопрос занимает иностранцев, и они больше встревожены, если у них есть дети, чем звуком артиллерии. Нужно учиться жить здесь. Еда оставляет желать лучшего, и если бы мы были привередливы или гурманами, впереди было бы много трудностей.

В пятницу мистер и миссис Уилсон и сотрудники посольства придут на обед, первый раз, когда у меня будет кто-то, кроме тех, кто заходит неформально. Не знаю, как всё получится. На кухне есть хорошая американская плита, но кухарка, кажется, предпочитает классический brasero и индюшачье крыло, чтобы раздувать угли. Это не так примитивно, как звучит, однако, потому что brasero — это плиточная вещь и имеет отверстия сверху для кастрюль. Говорят, что американская плита сделала бы слишком горячо даже святым. Как они производят хорошие жаркое или пекут с этой штукой — для меня загадка.

Однако всё кулинарное дело выше моего понимания, хотя я наложила эмбарго на riñones (почки). Каждый раз, когда наступает пауза в замечаниях о меню, Тереза предлагает riñones, которые я презираю всей душой. Я в любом случае не в восторге от органов как еды. Я бы наложила эмбарго на cabrito (козленка), но в тушеном виде это объективно одно из лучших блюд, которые она готовит, и я бы ела его под другим названием. Определенный sopa de frijoles был бы хорош где угодно, а с ломтиками лимона и крутым яйцом в нем он действительно восхитителен и смутно напоминает густой суп из фальшивой черепахи моей родной страны. Есть «почти» абрикос, называемый chabacano, спелый в это время года, но это только «почти», и есть количества маленькой ароматной клубники.

У Хайе де Глюнека я впервые ела очень хороший манго в его совершенстве. Еда напоминает истории об оригинальной перьевой ручке и ванне, но фрукт восхитителен, даже в первый раз, когда вы его едите, со слегка скипидарным, очень чистым вкусом и каскадами сока. Есть способ воткнуть однозубую вилку в один конец, пока вы чистите его ножом, а затем продолжать, что делает его потребление возможным на публике.

МЕКСИКАНСКИЕ ЖЕНЩИНЫ, ПРОДАЮЩИЕ ТОРТИЛЬИ (Фотография Равелла)

Сегодня мы обедали с британским поверенным в делах в его временных помещениях, так как новая миссия, которая будет восхитительным жилищем, построенным с некоторым вниманием к широте, долготе и высоте, еще не готова к заселению. Холер приехал в Мексику из Константинополя и, куда бы он ни ехал, собирает произведения искусства. В его квартире были всякие довольно красивые восточные безделушки и драпировки, которые, почему-то, не казались здесь такими восточными, как они казались бы в других местах. Саймон, недавно прибывший французский Inspecteur des Finances Banco National, с блестящим балканским послужным списком за плечами, был также там с женой. Они «наслаждаются» отелем Hôtel de Genève в ожидании прибытия своих Lares и Penates, застрявших где-то между Вера-Крус и Мехико, а горничная мадам С. уже слегла с брюшным тифом.

Вчера, когда Н. сел в трамвай, туда только что вошла нарядно одетая, красивая француженка без мексиканских денег и словарного запаса. Он пришел ей на помощь, и они почувствовали себя почти как давно разлученные друзья, обнаружив «кто есть кто» на обеде. В центре стола была прекрасная серебряная чаша старинного мексиканского мастерства, наполненная незнакомыми, театрально выглядящими фруктами. Я пошла на компромисс с granadita, которая похожа на гранат по цвету и вкусу, но маленькая и продолговатая по форме. Конечно, «старые руки» пытались просветить новичков, но это было скорее слепой, ведущий слепых. Никто не может сказать, к чему приведут гигантские политические изменения или что это новое вино братства и равенства, бродящее в старейших из бутылок, сделает с их головами. Мягкая шутка, когда мы встали из-за стола, о картинках в Semana Ilustrada на прошлой неделе (показывающих инсурректос, сжигающих мосты), о том, что национальным спортом скоро может оказаться la promenade, если безыскусно, была более к месту.

Здесь много говорят о чем-то под названием «План Сан-Луис-Потоси», по-видимому, строительных камнях новой Мексики. Это манифест, который Мадеро сделал в том городе на ранних стадиях своей революции, довольно личный и произвольный политический документ, в котором он объявляет себя рупором воли нации и объявляет последние выборы дона Порфирио незаконными. Это было, насколько я могу видеть — что, конечно, не очень далеко, — как и все другие его «выборы». Мадеро закончил тем, что сказал, что республика осталась без законного правительства, поэтому он принимает временное президентство. Это так просто, что может сработать, а правительство Диаса оставило в казне приличную сумму для начала операций, около шестидесяти пяти миллионов.

31 мая.

«Официальный» семейный обед прошел нормально, так что я приглашаю посла и миссис Уилсон, фон Хинце, Хайе, австрийского поверенного в делах, и Де Во на обед в воскресенье — всего восемь человек. Это предел, не стола и столовой, но, возможно, служанок. Леклерк, который уезжает в Брюссель и Министерство иностранных дел, предоставил мне в пользование, пока я не сделаю другие приготовления, свое столовое серебро. Я, действительно, вздыхаю по серебру и белью в Вене.

Мадам де ла Барра принимает Corps Diplomatique в субботу днем. Это будет ее инаугурационный прием в качестве первой леди страны и, действительно, первая полная картина chers collègues, которую я увижу с момента нашего прибытия. Полагаю, я увижу хотя бы мельком некоторых из доселе невидимых мексиканских государственных деятелей.

Жизнь здесь идет тихо, насколько это касается меня лично, но под всем этим есть безошибочный ритм и пульс сменяющихся правительств, уход старого порядка, начало нового, со всеми его потенциальными возможностями. Это многоцветный фон. Я посылаю иллюстрированную газету о стрельбе, устроенной толпой на моей улице, La Semana Ilustrada, которая печатается в другом конце улицы Гумбольдта, как и La Prensa, газета, принадлежащая Франсиско Бульнесу, самому умному из публицистов здесь и звезде среди интеллектуалов. Я нахожусь между созданием истории и ее летописями.

Courrier du Mexique и Mexican Herald я читаю ежедневно. Courrier du Mexique et de l'Europe (Ancien Trait d'Union) была основана в 1849 году и пережила много превратностей и много правительств. Ее архивы были бы странным чтением с их чередой политических приветствий и прощаний — или, скорее, прощаний и приветствий.

Габриэль чувствует себя очень хорошо, хотя она страдает от Heimweh по Вене. Австрийский поверенный в делах присылает мне накопления Neue Freie Presse, чтобы подсластить то, что она называет «diese Mexico». Индейские горничные почти слишком хороши, чтобы быть правдой. Там идет такая уборка и подметание, что удовлетворило бы лучшую хозяйку, чем я сама.

Я совершенно влюблена в свою улицу — в ней так много для глаз, так много, чтобы заинтриговать воображение. Как я вам говорила, прямо напротив находится Министерство финансов. Бесконечные автомобили, принадлежащие старому и новому режиму и промежуточному, режиму Trait d'Union, братаются перед ним. По диагонали находится дом сына Диаса, Порфирио, который, кажется, не обладает ни талантами, ни амбициями своего отца. Дом — очень мексиканская на вид вещь, хотя и не по хорошим старым моделям. Он красновато-розовый, с лишними куполами и эркерами, всё обшито бледно-голубым. Большие лозы пурпурной бугенвиллеи, «славы Мексики», свисающие повсюду, еще больше оживляют его. Крошечный треугольный сад также имеет различные шумные и яростно окрашенные ботанические экземпляры.

Чуть дальше по улице, однако, находится настоящая жемчужина, ибо там я заметила, проходя мимо, как разыгрывается сюжетная испано-американская жизнь. Это низкий одноэтажный дом с тяжелыми решетчатыми окнами, всего в паре футов от улицы. За этой решеткой я действительно видела сидящую сеньориту в розовом платье, с цветком в волосах и письмом, которое, я знала, должно было быть любовным письмом, в руке, всё именно так, как должно быть, насколько это касается местного колорита.

На днях, услышав звуки музыки, я вышла на балкон. Смотрите! там были очертания какого-то Ромео, играющего на мандолине перед этим окном. Это так полно, так смехотворно похоже на то, что должно быть, вы подумаете, что я что-то добавила, но вам не нужно ничего добавлять здесь; это всегда всё там. Тот конец улицы — это место, где находятся офисы La Prensa и La Semana Ilustrada, и маленькие мальчики-газетчики (papeleros) доводят вещи до полной актуальности, когда они проносятся мимо, выкрикивая новые выпуски.

Другой конец улицы, который короткий, выходит на Пласа-де-ла-Реформа, где находится новое, красивое Министерство иностранных дел и прекрасная конная статуя Карла IV Испанского, которую Гумбольдт сказал, что можно сравнить только со статуей Марка Аврелия на Капитолии. Между мной и площадью есть два или три красивых дома, принадлежащих мексиканцам. Суинага, чья дочь замужем за французским дипломатом, и Сальдивар, рядом с Министерством финансов, — это другие дома в хорошем старом стиле нескольких поколений назад. В прежние времена улицы фамильярно называли calles de Dios (улицы Бога); благочестивые, живописные, но, вероятно, не напоминающие те, что в нашей вечной обители!

НЕЛЬСОН О'ШОНЕССИ (Секретарь американского посольства, Мексика, 1911-1912)

ПОЛЬ ЛЕФЕВР (Французский посланник в Мексике, 1911)

ФРАНСИСКО ЛЕОН ДЕ ЛА БАРРА (Президент ad interim Мексиканской республики между Диасом и Мадеро)

IV

Первый прием в замке Чапультепек — Первая коррида — Типичное мексиканское землетрясение — Триумфальный марш Мадеро через Мехико — Три дня обожания

4 июня.

Вчера мы ходили на первый прием Де ла Барра, чаепитие, ни формальное, ни неформальное, в прекрасном Чапультепеке, поднятом высоко на историческом холме с видом на город и прекрасную долину, в ее великолепном обрамлении гор и вулканов.

У подножия холма есть красивый современный вход, напоминающий грот, который ведет посетителей к лифту — шахте, пробитой в скале, — и из темноты внезапно попадаешь в очарование террас с их бесподобным видом. Есть извилистая дорога, которая занимает больше времени и заканчивается у больших железных ворот военного училища, и нужно пересечь широкую террасу, где прогуливаются или занимаются строевой подготовкой кадеты.

Мадам де ла Барра, сама вдова, сестра первой жены президента, вышла замуж всего несколько месяцев назад; она улыбчивая, светловолосая, швейцарского происхождения, совсем не похожая на мексиканку. Она была изящно одета в нечто вроде бежевого шифона с жемчугом на шее и держалась легко и приятно.

Возможности для разговора не представилось. Весь круг Диаса, за очень редким исключением, исчез — не в воздухе, а в отставке или уехав в Европу, и светское общество придется реорганизовывать из новых элементов. Эти новые элементы на первый взгляд не казались очень податливыми. Вокруг мадам де ла Б. образовался железный круг из дам — пожилых, среднего возраста и молодых, — и я довольно долго была зажата между внучкой Хуареса, носившей, среди прочего, огромный и, по-видимому, исторический изумрудный кулон, и молодой, любопытной на вид женщиной. Я имею в виду любопытной для этих краев, где внешние явления лишь отдаленно вызывают размышления. Она была в декольтированном лиловом платье, отделанном пассемантерией, со шлейфом — то, что мы назвали бы вечерним платьем. Опытные иностранные дипломаты по большей части держались вне этого круга.

Г-н де ла Б. передвигался по прекрасным террасам, засаженным цветами, улыбающийся, обходительный, homme du monde, а также президент Мексики, но пряжа, из которой ему предстоит соткать национальные судьбы, несколько запуталась. Он и г-н Уилсон были коллегами в Брюсселе. Теперь поворот колеса сделал его президентом, а г-на Уилсона — послом.

Некоторые из бывалых иностранцев предсказывали немедленные трудности при расформировании революционных сил, которые, по-видимому, состояли из тех, кто не хочет расформировываться, тех, кто хочет расформироваться немедленно, и тех, кто хочет быть бандитами.

Должна сказать, что нашла все это очень интересным — маленькая жемчужина картины жизни в Мексике. Когда из долины поднялась внезапная тьма, скорее, чем упала с неба, и один из вулканов внезапно стал синим, а другой все еще пылал, собрание рассеялось.

6 июня.

Вчера, в воскресенье Пятидесятницы, я ходила на мессу в собор, где короновались Максимилиан и Карлота, а также Итурбиде со своей супругой. Это большое, богато украшенное сооружение, хотя довольно низкая крыша — полагаю, из-за землетрясений — лишает интерьер должного эффекта. Три огромных алтаря и хоры также портят перспективу, но он внушителен, а снаружи имеет прекрасный серовато-розовый цвет. Он построен на месте великого храма ацтеков, поверх бесчисленных изображений и остатков теокалли (храма), которые завоеватели разрушили, как только перевели дух после взятия города.

Я обнаружила, что он полон разношерстной толпы. Больше всего было индейцев, но присутствовали люди всех сортов и состояний. Несмотря на то, что говорят обратное, Церковь имеет огромное влияние на жизнь здесь — на институты, привычки и обычаи. Монастыри и семинарии были упразднены в 1859 году, и с тех пор никому не разрешалось оставлять деньги или имущество Церкви по завещанию, но здесь, как и везде, нет способа помешать Церкви богатеть. С постоянно обновляющимся собранием лиц, не имеющих личных потребностей и озабоченных в основном обещаниями иной жизни, совокупность их деятельности на протяжении веков всегда будет огромной в плане математической прогрессии; и я не вижу, почему в свободном мире они не имеют такого же права тратить свои деньги и энергию таким образом, как и на обычные личные и мирские цели.

Днем мы ходили на корриду; это было первое появление де ла Барры на ней в качестве президента республики, и это было большое событие. Огромная толпа была очень восторженной. Мы видели все цвета одежды, все оттенки лиц, все формы шляп под синим-синим небом. Мы, de la haute, или, если на то пошло, любой, кто может заплатить цену, сидим на теневой стороне арены. Солнечную половину занимают ослепленные, улыбающиеся индейцы.

Президента приветствовали великолепно исполненным национальным гимном, и волнение огромной толпы, когда она встала, и крики «vivas» имели нечто впечатляющее. Через мгновение или два состоялся entrada.

Какого-то любимого матадора, чьего имени я не знаю, встретили возгласами, которые соперничали с теми, что предназначались президенту. На нем был роскошный сине-золотой плащ, покоящийся на одном плече, тело плаща было подобрано и придерживалось левой рукой на левом бедре, оставляя правую руку свободной. За ним следовали другие, менее блистательные личности (люди его cuadrilla), и вскоре бал действительно открылся вылетом из ворот великолепного темного быка.

Я прятала глаза при виде того, как бык бодает лошадей — бедных старых Росинантов, готовых к могиле, — и других ярких моментов этого события. Президент раздал много кошельков. Это был очень дорогой день, несомненно, но это повысит его политическую популярность. Ярко одетые toreros подходили к ложе после своих особых «ударов» и с непокрытыми головами протягивали свои шляпы, а он наклонялся вперед и вручал кошельки. В какой-то момент арена была покрыта шляпами всех размеров и описаний, брошенными энтузиастами и возвращенными им различными матадорами. Как вы догадываетесь, однако, «коррида мне не коррида». Это не одна из тех вещей, которые мне когда-нибудь будет приятно вспоминать, согласно латинскому поэту. Я хотела бы стереть это из памяти.

Обед здесь сегодня вечером не удался. Возможно, запах корриды все еще витал вокруг меня, или, может быть, личные элементы не соединились химически. Сам обед был в порядке. В это время года можно отведать вкусного, жирного перепела (codorniz). Разговор шел о пророчествах относительно 7-го числа, когда Мадеро, «Мессия», «Жених Мексики», которого он должен вести путями мира и изобилия, должен войти в город. Я все время цитировала:

«Один человек, с мечтой по прихоти,

Выйдет вперед и завоюет корону».

7 июня.

Сегодня утром, в 4:30, город потрясло сильнейшее землетрясение. Я проснулась от сильного раскачивания дома, настолько сильного, что, вскочив, не могла удержаться на ногах. Раздался звук, похожий на сильный морской ветер, и со всех сторон доносился звон разбиваемой посуды и падение картин. Элим, который, к счастью, спал в моей комнате, проснулся и прижался ко мне, спрашивая: «Что случилось с кораблем?» Н. звал из своей комнаты и пытался открыть дверь.

Моей первой мыслью было, что мы попали в какой-то ужасный, таинственный шторм, а не землетрясение. Когда все немного утихло и я смогла добраться до окна, я выглянула наружу. Улицы были полны людей в ночных рубашках, в состоянии полной деморализации, некоторые на коленях, другие под дверными проемами. Слышались стоны и призывы к Богу, сопровождаемые все еще весьма ощутимым движением линии крыш. Наконец появились слуги, бледные и охваченные ужасом, с длинными черными волосами, распущенными по спине и плечам, сгорбившись под своими ребосо.

Мне было жаль ущерба, нанесенного хорошим вещам С. — кораблекрушением и землетрясением. Наш дом — хороший старый дом, прочно построенный в виде крепкого четырехугольника; тем не менее, форма моей комнаты в один момент была не квадратной, а ромбовидной!

Позже.

Я только что вернулась после осмотра города. Я видела разрушенные казармы на Пуэнте-де-Альварадо. Шестьдесят солдат были погребены под обломками, и ambulanciers выносили безмолвные, покрытые штукатуркой тела, когда мы проходили мимо. Большой склад на одной из железных дорог был полностью разрушен, но человеческих жертв не было, так как сотрудников, конечно, не было на месте в этот час. Повсюду на улицах были большие колеи и трещины, которые местами выглядели так, будто их вспахали.

Мы совершили прогулку по Авенида Сан-Франциско, украшенной флагами, как и все улицы, по которым должен пройти Мадеро. Казалось, вся Мексика вышла на улицу, несмотря на то, что в любой момент может произойти еще одно «трясение». На углу исторической церкви Ла-Професа собрались огромные толпы, глядя на древний купол и неф, расколотые в нескольких местах. Полиция стояла перед резными дверями на Калле-де-Мотолиния, чтобы не пускать глупцов, а также благочестивых. В любом случае, она сильно отклонилась от отвеса, пострадав от других землетрясений в другие века, когда, я полагаю, вокруг нее собиралась такая же толпа.

У всех был болезненный, удивленный, бледный вид, и многие, по-видимому, страдают от острых нервных приступов после такого опыта. Это самое сильное землетрясение, которое было здесь за несколько поколений. То, что Мехико построен на болотистой, губчатой почве, — единственное, что спасало его от полного разрушения в различных случаях.

Некоторые говорят, что возвещение прихода Мадеро этим природным катаклизмом — дурное предзнаменование: другие видят в этом знак с небес. Я скажу: qui vivra, verra.

Мадеро должен был прибыть в Мехико в десять часов и начать свой триумфальный марш от вокзала по главным магистралям, вниз по Пасео, Авенида Хуарес, Авенида Сан-Франциско, к дворцу; но сейчас уже 2 часа дня, а он еще не приехал. По мере того как день проходит, землетрясение начинают интерпретировать исключительно как проявление Божественного Провидения в его пользу. Солдат нет. Мне сказали, что это для того, чтобы показать толпе, что их чемпион и спаситель им доверяет. Мне это кажется слишком доверчивым; если среди толпы, уже дестабилизированной ударом землетрясения, возникнет какое-либо волнение, как будут контролироваться эти люди?

Вечер.

В три часа Мадеро проехал по Пасео. Наш энтузиазм несколько поутих после долгого ожидания, но мы стояли в автомобиле перед нашей дверью и могли видеть огромную толпу, приветствующую его. Стоял сильный шум от криков «vivas», смешивавшийся с возгласами всех видов, топотом ног и гудками автомобилей.

Я смогла лишь мельком увидеть бледного, темноволосого мужчину, кланяющегося направо и налево. Я продолжала повторять про себя: «Qui l'a fait roi? qui l'a couronné?—la victoire».

По-видимому, его отъезд из родового поместья в Паррасе и путь сюда были одним из самых замечательных личных опытов во всей истории. Было три дня непрерывных аплодисментов и обожания, какие знали только римские императоры (или, возможно, Рузвельт, когда он ездил по Европе).

Люди приезжали издалека, на всевозможных транспортных средствах или пешком, только чтобы увидеть его, услышать его голос, даже прикоснуться к его одежде ради помощи и исцеления. По-видимому, у него был замечательный старый дед Эваристо, основатель того, что обещает стать династией, который умер как раз перед тем, как мы приехали в Мексику, и который, как говорят, испытывал опасения по поводу странного поворота семейной судьбы.

Что ж, это любопытный опыт — видеть народ в момент того, что они считают своим спасением, видеть человека, которого они приветствуют как «Мессию», входящим в их Иерусалим. Я не могу придумать меньшего сравнения. Единственное, чего они не кричали, — это «Осанна». Крыши были черны от людей вдоль его маршрута. Многие бросали цветы и зеленые ветви, когда он проезжал. Что касается конной статуи Карла IV на площади, она была живой от людей, которые цеплялись за нее со всех сторон, забираясь на самый верх, садясь на голову Карла, вися на хвосте его лошади.

Мадеро не смог произнести речь по прибытии сюда — потеря голоса и головная боль, вижу в вечерней газете. Путешествие и эта кульминация его въезда в столицу, несомненно, перегрузили его смертную природу. Толпа, однако, была слишком поглощена собственными переживаниями, чтобы чувствовать какой-либо недостаток. «Искупитель» был с ними, и одного его присутствия, кажется, было достаточно.

8 июня.

Уже после обеда; Н. вернулся в канцелярию. Все двери и окна открыты, и вдувается прохладный, тонкий, сухой ночной бриз, самый прекрасный.

Я отправила Mexican Herald о землетрясении и въезде Мадеро. На улицах еще не тихо, хотя крики «vivas» в честь Мадеро несколько стихли.

Даже у этой толпы были свои физические пределы. Я не могу понять, почему, когда улицы разорваны, повсюду большие трещины, особенно в окрестностях посольства, ни одна ваза или фотография не были опрокинуты, хотя некоторые тяжелые книжные шкафы, наполненные книгами, в подвале были сброшены на пол.

Я читаю «Записки Берналя Диаса», спутника и летописца экспедиции Кортеса. Это самая романтичная, реалистичная литература, которую я когда-либо держала в руках, и здесь, на месте, она обладает двойным очарованием. Я была прервана на день прибытием того другого завоевателя.

9 июня.

Зная, как вы будете волноваться, я отправила телеграмму 7-го числа; теперь приходит ваша телеграмма с просьбой о новостях и уведомление из телеграфного офиса здесь, что моя телеграмма была возвращена. По-видимому, сотрудник просто пропустил Цюрих; адрес, Waldhaus, он объяснил в записке, он думал, будет достаточно — влияние землетрясения на его мозг, я полагаю.

По-видимому, нью-йоркские газеты писали, что Мехико почти разрушен. Вы, должно быть, были на qui vive два дня. Если бы землетрясение соответствовало газетному отчету, вы бы, несомненно, ничего не услышали.

Люди, владеющие здесь собственностью, не беспокоятся о природных явлениях. Повсеместный рост бандитизма по всей стране, убийства людей на отдаленных асьендах, общая дезорганизация бизнеса и беззаконие — вот что их беспокоит. Опасаются быстрого скатывания к старому додиасовскому разбою. Склоны так привлекательны для недовольных и неконтролируемых. Facilis est descensus.

Мадеро публично объявил, что будет поощрять американские инвестиции, но будет противостоять всем трестам и несправедливым концессиям. Это звучит почти слишком разумно, чтобы быть правдой. Он сделал эти заявления откуда-то с севера, когда обещал освободить всех политических заключенных и всех военнопленных. Эта революция в Мексике была полна контрастов, мягко говоря. Видел ли кто-нибудь когда-нибудь такую аномалию, как та, что мы наблюдали здесь? Главы прочного, признанного правительства передают свои посты относительно немногим вооруженным противникам. Я приписываю все это Anno Domini, а не тому, что так называемые демократические принципы внезапно одержали чудесную победу. Рука старого диктатора была ослаблена более сильной рукой времени — и «человеком с мечтой по прихоти» и т. д.

Нашла ваше письмо от 26 мая по возвращении с автомобильной прогулки с Дирингом и г-ном С. в красивый старый город Тескоко, где жил Несауалькойотль, Марк Аврелий Мексики.

За исключением древних солнечных часов на площади, засаженной пальмами, однако, мало что напоминает об этой цивилизации. Большая церковь, построенная монахами на месте старого храма, была заполнена обычным индейским населением, сидящим и стоящим на коленях со своими детьми и ношей, и такими же загадочными, какими их нашел Кортес, поклоняющимися Уицилопочтли или любым другим их богам. Индейцы религиозны, скорее, в восточном смысле, как мне кажется, чем в чем-либо напоминающем наше. Англосаксу из низшего класса, безусловно, не дано стоять на коленях с сосредоточенными, поднятыми глазами, распростертыми руками, неподвижно, перед каким-то напоминанием о невидимом Боге. Нас это не берет. Кажется, что это такая же часть жизни индейца, это хождение в церкви и из них, как еда или питье, и такая же необходимая, и почему эта привычка, которая, кажется, компенсирует так много вещей, которых явно не хватает, должна быть упреком тем, кто ее привил, я не могу понять. Все это очень интересно для меня, свежей после Прескотта и Берналя Диаса. Разрушающийся, живописный монастырь и невообразимо пустынная, пыльная семинария примыкают к церкви, где раньше учили монахи. О, бедные монахи! Так мало учитывается их неустанная деятельность, то, как они нашли пустыню, усеяли ее церквями, школами и больницами, поставили на ней печать бесподобной красоты, вывели ее из поклонения жадным богам, человеческим жертвоприношениям и мерзостям, не считаясь с затратами, и показали, как могли, смутные очертания более доброжелательных сил. Я не могу понять, из-за чего весь этот шум и крик, все эти поношения. Мы не смогли бы сравниться с этим послужным списком. Мы изуродовали Мексику везде, где поставили свою печать. Честно говоря, я на стороне монахов.

ПРИДОРОЖНАЯ СВЯТЫНЯ Фотография Равелла

В Тескоко въезжаешь по широкой, разбитой улице, ведущей на площадь. Слишком щедро перемешаны с некогда красивыми низкими жилищами розово-голубые лавки с пульке с их бахромой из цветной папиросной бумаги. Названия этих хранилищ licor divino часто любопытно связаны с историей Мексики и заставляют вас почувствовать, что вы прикоснулись к «настоящему». La Hija del Emperador и La Reina Xochitl, прекрасная патрицианка, вышедшая замуж за тольтекского короля, восходят к доисторическим временам. El Gran Napoleon, с треуголкой и рукой на груди, нарисованный почти в натуральную величину на угловом магазине, был более живописным, чем тот, что приложил руку к созданию их истории. La Mujer del Moro придает мавританский оттенок, а La Estrella del Mar напоминает как о буканьерах, так и о веках веры. Была очень хорошая лавка возле маленького вице-королевского моста с его разбитым гербом, как раз перед тем, как мы въехали в Тескоко, под названием Las Bergantinas, в память о месте, где Кортес спустил на воду свои бригантины в попытке взять Мехико, до которого тогда из Тескоко можно было добраться только по воде. Я чувствую себя в довольно близких отношениях с завоевателем. Здесь Кортес, там Кортес, и Кортес везде. Он поставил свою печать на всю страну, и с ним гуляешь довольно близко и с энтузиазмом. Он был таким человечным человеком, и при всем своем авантюрном духе — очень grand seigneur. Берналь Диас рассказывает, как хорошо и щеголевато он одевался, будучи очень придирчивым к своему белью под темными, богатыми одеждами, и склоняясь к изящному камню где-нибудь на своей персоне, и как приятно он играл в карты, с маленькими шутками, проходящими через все это. Это напоминает мне вечера бриджа с chers collègues. Но все исторично на этом прекрасном плато. Они могут снести все и смыть это в самой современной крови, а запах древних и авантюрных дел все равно будет витать вокруг.

Долина купалась в своего рода марлевой светимости, не просто свете; вулканы, хорошо умытые вчера днем, были в своем самом красивом виде. Мы не могли заставить себя повернуть домой и выехали через старый город, который также пользовался вице-королевской популярностью, как показывали прекрасные старые двери и проблески видов во внутренние дворы.

Эти патио Мексики очень привлекательны. Вечно заглядываешь в дверные проемы странных домов, где цветы, дети, стирка, матрасы, кувшины с водой, собаки, иногда пальма или кипарис умудряются сделать что-то всегда заманчивое и по большей части прекрасное. Мы поздно обедали в автомобиле, в тени эвкалиптов, а затем двинулись дальше через прекрасные холмы и по дорогам, ограниченным лугами, пока не добрались до маленькой деревушки Магдалена, где неописуемая меланхолия смешивалась с косым бронзовым дневным светом, просачивающимся сквозь тень старых деревьев. Травянистая площадь, засаженная кипарисами и украшенная узором из утопленных могильных плит с гербами, вела к розовато-серой церкви с ее прекрасными старыми испанскими дверями. Разрушающаяся, широко фестончатая розовая стена, с цветами, лозами и колючими зелеными вещами, цепляющимися за нее повсюду, окружала все это. Теплый, блестящий воздух падал на нас, как прекрасное одеяние. Это было место очарования, где мы, казалось, на мгновение сжали руки с прошлым веком необычайной красоты.

11 июня.

Теперь, когда политические волнения улеглись, обеды начались снова. Итальянская миссия во вторник, японская в четверг (мадам Хоригучи — бельгийка), бельгийский посланник на следующий день, а в субботу обед в посольстве. 22-го числа британский поверенный в делах устраивает коронационное новоселье в новой миссии, которая еще не закончена настолько, чтобы он мог действительно переехать.

Вчера снова был день г-на Уилсона, и очень приятный. Красивые комнаты были наполнены розами в их последнем цветении. Дожди смывают их в это время года, да и в любое время года их нужно срывать на рассвете, иначе они быстро вянут на этой высоте. Буфет был щедро накрыт, миссис Уилсон надела подходящее синее платье, только что прибывшее из Брюсселя, а я была в том, что Mexican Herald любезно назвал сегодня утром «изысканным творением из расписного шифона».

Первой посетительницей была мадам де ла Барра с ее милыми манерами и приятным, непринужденным выражением лица, также свежо и по-французски одетая. Думаю, она хотела бы расширить деятельность и заняться приемами в течение их короткого и неопределенного срока пребывания. Великий замок с его восхитительными террасами, его большими пространствами требует приемов. Миссис Бедфорд наводила о вас нежные справки. Пришло много коллег и много американцев. Весь день было приятное движение. Г-н Джеймс Браун Поттер и г-н Батлер, который живет с ним, пришли поздно, еще больше оживив обстановку, как, кажется, у них заведено, и последними — посол и Н., только что с субботнего гольфа, который в это время года, политически и с точки зрения погоды, является более чем обычно неопределенной игрой.

Убийство трехсот трех китайцев в Торреоне вызвало большой шум. Мы были удивлены и слегка позабавлены, узнав, что Китай требует от Мексики компенсацию в один миллион. Была ли китайская жизнь когда-нибудь такой дорогой? Однако все это было ужасом. Ужасные зверства были совершены войсками под командованием Эмилио Мадеро. Китайцы были в основном огородниками, мирно выращивавшими овощи в садах за своими маленькими домиками, через которые их выслеживали и расстреливали, как кроликов. Рассказывают и о других ужасах: привязывали их к лошадям, направленным в разные стороны, младенцы на штыках и т. д. Это самый прискорбный маленький выпад со стороны «Освободительной» армии. Говорят, что Мадеро, очень не склонный к пролитию крови, в ужасе от случившегося.

Мне грустно думать, что после века крови все еще впереди у мексиканского народа, который покинул кажущуюся твердой землю диктатуры и направляется прямо к миражу невозможного равенства.

14 июня.

Вчера вечером был большой обед в итальянской миссии. Графиня Массилья — американка. Я сидела между фон Хинце, который мне очень нравится, и г-ном Брауном, президентом Национальной железной дороги. Дорогая миссис Гарриман прислала нам письмо к нему, говоря, что нам может понадобиться «внезапная транспортировка».

Г-н Б. — сила здесь, один из завоевателей и цивилизаторов двадцатого века. Ум, энергия, мужество завели его далеко по его успешной карьере и, кстати, помогли покрыть Мексику железными дорогами. Было очень интересно услышать из первых рук, как опустился занавес над эпохой Диаса, ибо именно он организовал и был свидетелем трагического отъезда дона Порфирио в те тусклые ранние часы 26-го числа. Военный поезд под командованием какого-то доверенного генерала (Уэрта) последовал за ним, сопровождая прославленного вождя с земных высот судьбы, во всех смыслах этого слова, вниз по склонам печали и старости, к великому морю.

V

Обед в японской миссии — Настоящая история японцев в Мексике — Обед в посольстве — Коронационные службы для английского короля — Начинается сезон дождей.

16 июня.

Вчера вечером обед в японской миссии. Очень сложная и красивая композиция из крошечного озера и рощи украшала стол, и еда была очень хорошей. Это был бельгийский штрих. Они привыкли к la bonne chère. Все обеды сейчас — это своего рода приветствие и прощание для фон Хинце и нас, недавно прибывших, и уезжающих Ромеро, которые были здесь некоторое время и очень популярны.

Всегда много разговоров о японцах в Мексике, но их настоящая история здесь, как я обнаружила, не вызывает беспокойства. Какой-то японский государственный деятель (конечно, я забыла его имя) впервые в 1897 году задумал идею создания кофейных плантаций в больших масштабах в Чьяпасе. Первопроходцев называли «колонистами», а за ними последовали «иммигранты». Всем сначала не везло с предприятием, но благодаря экономии и трудолюбию они наконец стали процветать.

Что касается самого Хоригучи, любезного и умного и, конечно, необычайно близкого к французскому языку, говорят, что он знает, как умер император Кореи, pués quién sabe? Во всяком случае, он сейчас миролюбив и улыбчив, его бельгийская жена нарядна и гостеприимна, и у него есть интересная маленькая дочь. Дом — обычный компромисс между хорошими японскими вещами и дорогими европейскими, всегда болезненный для нашего эстетического чувства, да и, несомненно, для их тоже.

Снова я проснулась под этим чудесным солнцем и этими открытыми окнами, и сияющим, засаженным цветами патио. Обедаю здесь. Фон Х. Сталевский, российский посланник, Мартинес дель Кампо, третий церемониймейстер (тот самый с очаровательным английским), Симоны и французский поверенный в делах. Великолепная синяя пуэбланская чаша, такие использовали в старые времена для крестильных пиров, теперь их очень трудно найти, украшает центр круглого стола, наполненная красным и фиолетовым душистым горошком — guisantes de olor, как они их называют; пятьдесят центов за все это великолепие. Все наши пирожные, мороженое и т. д. заказаны в Café de l'Opéra, которое держат французы на Авенида Синко-де-Майо, куда мексиканцы заглядывают между пятью и восемью на чай или шоколад, или что-то вроде consummation.

Фон Х. чувствует себя здесь вне своей естественной орбиты. Его глаза наполнились слезами, когда он сказал мне на обеде в итальянской миссии на днях: «Я скучаю по своим друзьям». Мы обменивались чувствами и иллюзиями. Я полагаю, он un sensitif, и это далеко от того, что мы имели и знали раньше. У него светские манеры, разнообразный официальный опыт и необъяснимое личное уравнение.

Здесь не было дипломатических обедов в течение шести месяцев из-за беспорядков, и когда у каждого будет по одному, все снова уладится.

18 июня.

Ваше письмо о том, что вы думали о пятидесятнических огнях на умбрийских холмах, пришло. Я забываю все боли, если они были, и рада этому и всем другим переживаниям, которые жизнь дала нам вместе.

Миссис Уилсон уезжает в Соединенные Штаты на следующей неделе на несколько месяцев, пока ее мальчики не устроятся в школе и колледже. Я буду очень по ней скучать. Помимо того, что она одна из самых замечательных женщин, которых я знала в общественной жизни, она — жемчужина chefesse.

Я много останавливалась на своих легких, приятных днях здесь, в окружении новой красоты и новых интересов, книг, компаньонов — на этом опыте неизведанной земли без всякого «темпа, который убивает», без изматывающей «конкуренции» больших городов. Фактически, я в полной мере испытываю, по выражению Эллиота, «комфорт тропиков».

Элим был соблазнен самой крошечной и милой пижамой на том основании, что нужно быть готовым к следующему землетрясению. По какой-то причине он страстно цеплялся за свои маленькие ночные рубашки.