«Сделки с мертвецами, том 2»

Когда Карл I был похоронен в одном склепе с Генрихом VIII и Анной Болейн, солдат, как рассказывает Вуд в «Athenæ Oxonienses» (т. iv, стр. 39, Лондон, 1820), попытался украсть королевскую кость, которая впоследствии была найдена у него при себе и которая, как он сказал при допросе, предназначалась для рукоятки его ножа.

Джон Мильтон умер, согласно разным свидетельствам Митфорда, Джонсона и Хейли, 8-го, около 10-го или 15-го ноября 1674 года. Он был похоронен в алтаре церкви Сент-Джайлс в Крипплгейте. В лондонском «Мансли Мэгэзин» за август 1833 года появился отрывок из дневника генерала Мюррея, дающий подробный отчет об осквернении останков Мильтона. Этот отчет был передан генералу Мюррею на званом обеде 23 августа 1790 года мистером Торнтоном, который получил его от очевидца происшествия. Поскольку церковь Сент-Джайлс нуждалась в ремонте, этот случай сочли подходящим для установки памятника над телом Мильтона. Господа Стронг, Коул и другие прихожане искали и обнаружили свинцовый гроб, так как внешний деревянный гроб истлел. Решив вопрос об идентификации, эти люди вернули гроб на место и приказали рабочим засыпать могилу. Исполнение этого приказа было отложено на несколько дней. В это время некоторые из прихожан, чьи имена приводит генерал Мюррей, пообедав вместе и слегка опьянев, решили осмотреть тело; и направились с фонарями в церковь. С помощью молотка и зубила они вскрыли гроб, отогнули свинец и взглянули на кости Джона Мильтона! Дневник генерала Мюррея расскажет остальное о действии, которое могло бы вызвать румянец стыда на щеках вандала:—

«Волосы были в удивительно хорошем состоянии; их цвет — светло-коричневый, длина — шесть с половиной дюймов, и, хотя они были несколько спутаны, после того как их хорошо вымыли, они казались такими же прочными, как волосы живого существа. Фаунтейн сказал, что твердо намерен заполучить два его зуба; но так как они сопротивлялись давлению его пальцев, он ударил по челюсти булыжником, и несколько зубов выпали. В верхней челюсти их было всего пять, и их забрал Фаунтейн; четыре, что были в нижней челюсти, были захвачены Тейлором, Хоксвортом и помощником секстона. Волосы, которые были тщательно расчесаны и связаны перед погребением, были насильно сорваны с черепа Тейлором и другим; но Эллис, актер, который к тому времени присоединился к компании, сказал первому, что, будучи хорошим мастером по работе с волосами, если тот отдаст их ему, он заплатит за них чашей пунша. Таким образом, Эллис завладел всеми волосами: он также взял часть савана и кусочек кожи с черепа: в самом деле, лишь секстоны, Хоппи и Грант, помешали ему унести голову, сказав, что намерены выставить останки, что впоследствии и было сделано, причем каждый платил по шесть пенсов за осмотр тела. Эти молодчики, как мне сказали, заработали около ста фунтов на этой выставке. Ламинг положил одну из берцовых костей в карман».

Прочитав эту короткую, бесстыдную запись, наполовину склоняешься к кремации; даже если, вместо того чтобы быть помещенным в раку или урну, наш прах будет отдан на волю ветров. Как сильно звучат в наших ушах слова сэра Томаса: «Быть выгрызенным из наших могил, чтобы из наших черепов сделали чаши для питья, а из наших костей — трубки, на потеху и забаву нашим врагам, — это трагические мерзости, которых избегают при погребении через сожжение». Отчет из дневника генерала Мюррея, в более пространном виде, можно найти также в приложении к биографии Мильтона, написанной Митфордом, в октавном издании его поэтических произведений (Кембридж, Массачусетс, 1839).

Великое негодование было недавно вызвано в Англии типом по фамилии Блор, который, как говорят, уничтожил половину памятника Драйдену и обезобразил памятники Бену Джонсону и Коули в Вестминстерском аббатстве. Искать мотив в таких случаях — все равно что ворошить пепел после пожара в поисках искры, его вызвавшей. Мотив, несомненно, есть в каком-нибудь закоулке мозга; сжигает ли человек храм в Эфесе, или пронзает копьем слона Иуды Маккавея, обрекая себя на верную смерть, или уничтожает вазу Барберини. Мотив был озвучен на суде по аналогичному делу молодым человеком, который несколько лет назад застрелил слона из зверинца, проходя через деревню в штате Мэн: это было желание «посмотреть, что почувствует человек, который убил слона».

Памятники Драйдену и Коули находятся слева от памятника Бену Джонсону, прямо перед вами, когда вы подходите к Уголку поэтов. Памятник Драйдену — высокое сооружение с аркой и бюстом, на котором написано: «Дж. Драйден, родился в 1632 г., умер 1 мая 1700 г. — Джон Шеффилд, герцог Бекингемский, воздвиг этот памятник в 1720 г.». Не все знают, что оригинальный бюст был заменен герцогиней на бюст гораздо более высокого мастерства, который, конечно же, и был изуродован Блором. Памятник, воздвигнутый Джорджем, герцогом Бекингемским, Коули, представляет собой пьедестал с урной, украшенной лавром, и с напыщенной и бессмысленной эпитафией на латинских гекзаметрах. Если Блор понимал язык, возможно, он счел эти слова на табличке вызовом —

————Quis temerarius ausit— Sacrilega turbare manu venerabile bustum.

Памятник Бену Джонсону — элегантная табличка с гирляндой из масок и надписью: «О, редкий Бен Джонсон!». Он стоит перед вами, когда памятники Драйдену и Коули находятся слева от вас, и соседствует с памятником Сэмюэлю Батлеру. В северном нефе есть камень размером около восемнадцати дюймов, несущий ту же надпись. В «Истории Вестминстерского аббатства» (изд. 4to, Лондон, 1812, т. ii, стр. 95, прим.) указано, что «Дарт говорит, что некий Янг, впоследствии рыцарь во времена Карла II, из Грейт-Милтона в Оксфордшире, поместил камень над могилой Бена Джонсона, который стоил восемнадцать пенсов, с вышеуказанной надписью»: но не сказано, что камень, находящийся там сейчас, — тот самый.

Доктор Джонсон в своей «Жизни Драйдена» пересказывает то, что он называет «дикой историей, относящейся к некоторым досадным событиям, случившимся на его похоронах». Вдова Драйдена и его сын Чарльз приняли предложение лорда Галифакса оплатить расходы на похороны и пятьсот фунтов на памятник. Прибыла компания — гроб был помещен в бархатный катафалк — восемнадцать карет сопровождали его, заполненные скорбящими. Когда они собирались тронуться, молодой лорд Джеффрис, сын канцлера, с бандой гуляк, проезжая мимо и узнав, что это похороны Драйдена, сказал, что украшение нации не должно быть так похоронено, и в сопровождении своих сообщников в полном составе направился к вдове, чтобы умолять ее позволить ему взять на себя расходы по погребению и выплатить тысячу фунтов на памятник в Аббатстве.

Джентльмены в каретах, не зная о щедрых предложениях декана и лорда Галифакса, охотно вышли из экипажей и последовали за лордом Джеффрисом и его партией к постели больной леди, где он повторил свои предложения; и после ее решительного отказа встал на колени, как и вся компания; и поклялся там, что не встанет, пока его просьба не будет удовлетворена. Наконец, сделав вид, что понял какое-то слово леди как разрешение, он выскочил наружу, сопровождаемый остальными, провозглашая ее согласие, и приказал оставить тело у Рассела, гробовщика в Чипсайде, пока он не отдаст распоряжения о бальзамировании. Во время этого процесса, когда Аббатство было освещено, лорд Галифакс и декан, который был также епископом Рочестерским, говоря языком чаепитий, ждали, и ждали, и ждали. Могила была вырыта, хор присутствовал, и был назначен гимн. Когда мистер Драйден пришел на следующий день с извинениями, ни лорд Галифакс, ни декан не приняли никаких оправданий. Прождав три дня распоряжений, гробовщик обратился к лорду Джеффрису, который сказал, что ничего об этом не знает, что это была лишь пьяная выходка и что гробовщик может делать с телом что хочет. Гробовщик пригрозил выставить тело перед дверью вдовы. Она попросила день отсрочки. Мистер Чарльз Драйден написал лорду Джеффрису, который ответил, что ничего об этом не знает. Затем он обратился к декану и лорду Галифаксу, которые отказались иметь с этим дело. Затем он вызвал лорда Джеффриса на дуэль, но тот отказался драться. Он пошел сам, и его не пустили. Тогда он решил выпороть его светлость; узнав об этом намерении, последний покинул город. В разгар этого несчастья доктор Гарт послал за телом, чтобы его доставили в колледж врачей; предложил подписку; и подал благородный пример. Тело было наконец похоронено примерно через три недели после кончины, и доктор Гарт произнес прекрасную латинскую речь. В конце повествования, которое, как его пересказывает доктор Джонсон, занимает более трех страниц октавного формата в издании Мерфи, доктор замечает, что однажды намеревался опустить его полностью и что не встретил никакого подтверждения, кроме письма Фаркуара.

На эту историю лишь намекает Гортон и довольно подробно рассказывает Чалмерс. Оба, однако, считают ее выдумкой миссис Томас, писательницы, которую Драйден называл Коринной и которую Поуп высмеял в своем вялом и злобном произведении «Дуниада», вероятно, потому, что она вызвала его гнев, опубликовав его письма к Г. Кромвелю.

В ранних изданиях «Британской энциклопедии» эта история рассказывается как сухой факт: в последнем, Нэпира, 1842 года, она полностью опущена. Мэлоун в своей «Жизни Драйдена» (стр. 347) приписывает все миссис Томас.

Драйден умер в 1700 году. Первые четыре тома «Жизней поэтов» Джонсона, содержащие биографию Драйдена, пошли в печать в 1779 году. Учитывая характер этого возмутительного поступка; известность не только покойного, но и некоторых живых, чьи имена замешаны; его предполагаемую публичность; и то, что это произошло в самом городе, где процветали все участники, — примечательно, что эта «дикая история», как метко называет ее Джонсон, вообще заслужила доверие и просуществовала семьдесят девять лет.

№ CXIX.

Глубокого сочувствия заслуживают все те, кто не прочел от начала до конца сочинения бессмертного Оливера — пиршество, ab ovo usque ad mala, которое следует проглотить и внутренне переварить, пока наши интеллектуальные желудки молоды и крепки, и которое следует отрыгивать и пережевывать тысячу раз, когда начинает цвести миндальное дерево и даже кузнечик становится бременем. Кто не помнит его историю о китайской матроне — вдове с большим веером!

Оригинал этой приятной сказки известен не всем. Краткая легенда, рассказанная Голдсмитом, является несовершенным сокращением интересной истории, иллюстрирующей силу магии среди последователей Лао-цзы, основателя религиозной секты в Китае, напоминающей секту Эпикура.

Оригинальная сказка была переведена с китайского отцом Дентреколем, который возглавлял французских миссионеров в Китае и умер в Пекине в 1741 году. Следующая вольная версия с французского, которую, пожалуй, лучше назвать парафразом, не преминет, я думаю, заинтересовать читателя.

Богатство и все блага, которые оно может дать человеку, кратки и призрачны. Почести, слава, известность — это крикливые облака, которые пролетают мимо и исчезают. Кровные узы легко рвутся; привязанность — это сон. Самая смертоносная ненависть может занять сердце, которое хранило самую теплую любовь. Ярмо не стоит того, чтобы его носить, даже если оно сделано из золота. Цепи обременительны, даже если украшены драгоценностями. Давайте очистим наш разум; успокоим наши страсти; обуздаем наши желания; и не будем привязывать наши сердца к суетному миру. Пусть нашей высшей целью будет свобода — удовольствие.

Чжуан-цзы взял себе в жены женщину, чья молодость и красота отвлекли его от суетного мира. Он удалился среди восхитительных пейзажей Сун, своей родной провинции, и полностью отдался наслаждениям философии и любви. Правитель, узнавший о славе Чжуан-цзы как мудреца, пригласил его стать своим визирем, или премьер-министром. Чжуан-цзы отказался, ответив притчей: «Телка, откормленная для жертвоприношения и украшенная лентами, шествовала триумфально, глядя по пути со смешанным чувством гордости и презрения на смиренных волов, запряженных в плуг. Она гордо вошла в храм, но когда увидела нож и поняла, что она — жертва, как радостно она поменялась бы местами с самым смиренным из тех, на кого она еще недавно смотрела с жалостью и презрением».

Чжуан-цзы гулял по склонам гор, погруженный в мысли, — он внезапно оказался среди множества могил — в городе мертвых. «Вот, значит, — воскликнул он, — все равны — касты не существует — философ и дурак спят бок о бок. Это вечность! Из гробницы нет возврата!»

Он бродил среди могил и вскоре заметил могилу, которая была сделана недавно. Холм из влажной глины еще не успел полностью высохнуть. Рядом с этой могилой сидела молодая женщина, одетая в глубокий траур. С белым веером большого размера она обмахивала землю, покрывавшую эту свежевырытую могилу. Чжуан-цзы был поражен; и, подойдя ближе, почтительно спросил, кто покоится в этой могиле и почему эта скорбящая дама так странно занята. Слезы катились из ее глаз, когда она произносила несколько неслышных слов, не вставая и не переставая обмахивать могилу. Любопытство Чжуан-цзы было сильно возбуждено — он приписал ее поведение не страху, а некоему внутреннему чувству стыда — и настойчиво попросил ее объяснить мотивы такого совершенно необычного и таинственного поступка.

После некоторого смущения она ответила следующее: «Сэр, вы видите одинокую женщину — смерть лишила меня любимого мужа — эта могила содержит его драгоценные останки. Наша любовь друг к другу была очень велика. В час смерти его агония при мысли о разлуке со мной была безмерна. Таковы были его предсмертные слова: «Любимая, если ты когда-нибудь подумаешь о втором браке, это моя предсмертная просьба, чтобы ты оставалась вдовой, по крайней мере, пока моя могила не высохнет полностью; тогда у тебя есть мое разрешение выйти замуж за кого пожелаешь». И теперь, поскольку земля, которая все еще совсем сырая, будет долго сохнуть, я подумала, что немного обмахну ее, чтобы рассеять влагу».

Чжуан-цзы приложил огромные усилия, чтобы подавить сильное желание расхохотаться женщине в лицо. «Она в лихорадочной спешке, — подумал он. — Какая лицемерка, говорить об их взаимной любви! Если такова любовь, то что бы творилось, если бы они ненавидели друг друга».

«Мадам, — сказал философ, — вы желаете, чтобы эта могила высохла как можно скорее; но с вашими слабыми силами на это потребуется много времени; позвольте мне помочь вам». Она выразила глубокое чувство признательности и, встав с глубоким поклоном, протянула философу запасной веер, который принесла с собой. Чжуан-цзы, обладавший магической силой, несколько раз ударил веером по земле; и она вскоре стала совершенно сухой. Вдова казалась очень удивленной и обрадованной и преподнесла философу веер и серебряную шпильку, которую вынула из своих волос. Он принял только веер; и дама удалилась, весьма довольная быстрым достижением своей цели.

Чжуан-цзы оставался некоторое время погруженным в мысли; и, наконец, медленно вернулся домой, размышляя по пути об этом необычайном приключении. Он сел в своей комнате и некоторое время молча смотрел на веер. Наконец он воскликнул: «Кто, став свидетелем этого случая, может усомниться в выводе, что брак — это один из способов, с помощью которого осуществляется доктрина метемпсихоза. Люди, которые искренне ненавидели друг друга в каком-то предыдущем состоянии бытия, становятся мужем и женой ради взаимного раздражения — это, несомненно, так».

Жена философа подошла к нему незамеченной; и, услышав его последние слова и заметив веер, на который он все еще пристально смотрел, — «Прошу, будьте так добры, сообщите мне, — сказала она, — что все это значит; и где, я хотела бы знать, вы взяли этот прекрасный веер, который, кажется, так вас интересует?» Чжуан-цзы очень правдиво рассказал жене историю молодой вдовы и все обстоятельства, которые произошли у гробницы.

Как только философ закончил рассказ, его жена, лицо которой вспыхнуло от сильнейшего негодования, разразилась потоком презрительных выражений и безмерных оскорблений в адрес отвратительной молодой вдовы. Она считала ее позором для своего пола. «Да, — воскликнула она, — эта мерзкая вдова должна быть настоящим чудовищем, лишенным всякой капли чувств».

«Увы, — сказал философ, — пока муж во плоти, нет жены, которая не была бы готова льстить ему и ласкать его, — но как только дух выходит из его тела, она хватает свой веер и немедленно приступает к высушиванию его могилы».

Это сильно разозлило его жену: «Как ты смеешь говорить в такой возмутительной манере, — сказала она, — обо всем поле? Ты смешиваешь добродетельных с такими мерзкими тварями, как эта беспринципная вдова, которая заслуживает уничтожения. Тебе не стыдно так жестоко говорить? Я думаю, тебя мог бы сдержать страх перед будущим наказанием».

«Зачем поддаваться, — сказал Чжуан-цзы, — всем этим страстным крикам? Будь откровенна — ты молода и чрезвычайно красива — если бы я умер сегодня — ты хочешь сказать, что при твоих прелестях ты позволила бы потерять много времени, прежде чем приняла бы услуги другого мужа?»

«Боже правый, — воскликнула дама, — как ты говоришь! Кто когда-либо слышал о по-настоящему верном визире, который после смерти своего господина служил другому принцу? Вдова, действительно, никогда не принимает второго партнера. Ты когда-нибудь знал случай, в котором такая жена, как я, — женщина моих качеств и положения, потеряв своего нежно любимого, забыла его память и отдалась объятиям второго мужа! Такой поступок, по моему мнению, был бы позорным. Если бы ты был отнят у меня сегодня, будь уверен, что я следовала бы за тобой со своей нетленной любовью и умерла бы, наконец, твоей безутешной вдовой».

«Легко обещать, но не всегда так легко исполнить», — ответил философ. При этих словах дама пришла в ярость: «Я хочу, чтобы ты знал, — сказала она, — что женщины встречаются, без особых поисков, столь же благородные и постоянные, как ты когда-либо был. Какой образец постоянства ты являешься! Боже мой! Только подумай об этом! Когда твоя первая жена умерла, ты вскоре восполнил свою потерю: и, устав от второй, ты получил развод от нее, а затем женился на мне! Какое постоянное существо ты есть! Неудивительно, что ты так легкомысленно думаешь о женщинах!» Сказав это, она вырвала веер из рук мужа и разорвала его на бесчисленные кусочки; этим действием она, по-видимому, получила значительное облегчение; и, несколько более мягким тоном, она сказала мужу, что он в отличном здравии и, вероятно, проживет еще много лет; и что она не может, хоть убей, понять, что может побудить его мучить ее до смерти, разговаривая в такой манере.

«Успокойся, дорогая, — сказал Чжуан-цзы, — признаюсь, твое негодование восхищает меня. Я радуюсь, видя, как ты проявляешь столько чувств и огня по такому поводу». Жена философа обрела спокойствие; и их разговор перешел на обычные дела.

Через несколько дней Чжуан-цзы внезапно и тяжело заболел какой-то необъяснимой болезнью. Симптомы

№ CXX.

Продолжим историю Чжуан-цзы, великого мастера магии.

Через несколько дней, как я уже сказал, Чжуан-цзы внезапно и тяжело заболел какой-то необъяснимой болезнью. Симптомы были полны зла. Его преданная жена была всегда рядом со своим больным мужем, горько рыдая и обливаясь слезами. «Слишком очевидно, — сказал философ, — что я не выживу — я на смертном одре — этой ночью, возможно — самое позднее, завтра — мы расстанемся навсегда — какая жалость, что ты уничтожила тот веер — он так хорошо подошел бы для цели высушивания земли на моей могиле!»

«Ради всего святого, — воскликнула плачущая жена, — не изнуряй себя, слабый и немощный, этими ужасными фантазиями. Ты причиняешь мне великую несправедливость. Наши книги я тщательно изучила. Я хорошо знаю свои обязанности. Ты получил мою клятву — она никогда не достанется другому. Можешь ли ты сомневаться в моей искренности! Позволь мне доказать это, умерев первой. Я готова». — «Достаточно, — сказал философ, — теперь я умираю в мире — я убедился в твоем постоянстве. Но мир угасает — холодная рука смерти на мне». Голова Чжуан-цзы откинулась — дыхание остановилось — пульс перестал биться — он уже был среди мертвых.

Если бы пронзительные крики отчаявшейся, вопящей вдовы могли воскресить мертвых, Чжуан-цзы воскрес бы на месте. Она бросилась на труп и долго держала его в своих нежных объятиях. Затем она облачилась в глубокий траур, одеяние из бесшовного белого полотна, и наполнила воздух криками тоски и отчаяния. Она отказалась от пищи; воздерживалась от сна; и не желала утешения.

Чжуан-цзы имел широкую славу выдающегося мудреца — толпы собрались на его похороны. После их совершения, и когда огромное собрание почти разошлось, был замечен юноша с приятным лицом, элегантно одетый, задерживающийся возле этого места. Он объявил себя происходящим из самого благородного рода и сказал, что задолго до этого объявил Чжуан-цзы о своем намерении стать учеником этого великого философа. «Ради этой цели, — сказал он, — и только ради нее, я пришел в это место — и вот Чжуан-цзы больше нет. Велико мое несчастье!»

Этот блистательный юноша сбросил свои цветные одежды и принял траурные одеяния — он поклонился до земли перед гробом покойного — четыре раза он коснулся лба земли; и, с голосом, сдавленным рыданиями, воскликнул: «О Чжуан-цзы, ученый и мудрый, твой злополучный ученик не может получить мудрость и знания из твоих уст; но он выразит свое почтение твоей памяти, оставаясь здесь сто дней, чтобы скорбеть по тому, кого он так искренне почитал». Затем он снова четыре раза склонил лоб к земле и увлажнил ее своими слезами.

Юный ученик через несколько дней попросил разрешения выразить свои соболезнования вдове, на что она сначала ответила отказом: но после его ссылки на древние обряды, которые позволяют вдове принимать визиты друзей ее покойного мужа, и особенно его учеников, она наконец согласилась. Она медленными и торжественными шагами направилась в приемный зал, где молодой джентльмен держался с бесконечной грацией и приличием и принес обычные выражения утешения.

Элегантные манеры и приятная внешность этого юного ученика не остались незамеченными вдовой Чжуан-цзы. Она была очарована. Чувство нежности начало зарождаться в ее груди, присутствие которого у нее едва хватало мужества признать. Она рискнула, в весьма меланхоличной манере, выразить надежду, что в его намерения не входит немедленно покинуть долину Сун. «Я многое перенес в потере моего великого учителя, — ответил он. — Драгоценна вовеки будет его память. Моему сердцу будет приятно найти здесь краткий приют, в котором я смогу провести те сто дней траура, которые предписывают наши обряды, а затем принять участие в похоронных обрядах, которые последуют. Я также могу утешить себя тем временем, изучая труды моего великого учителя, живых наставлений которого я так несчастливо лишен».

«Мы будем считать себя весьма польщенными вашим присутствием под нашей крышей, — ответила дама; — мне кажется совершенно правильным, чтобы вы остановились здесь, а не где-либо еще». Она немедленно распорядилась принести угощение и велела выставить труды Чжуан-цзы на большом столе вместе с копией ученого «Дао дэ цзин», который был подарком ее покойному мужу от самого Лао-цзы.

Гроб Чжуан-цзы был помещен в большом зале; и с одной стороны находился ряд комнат, выходящих в него, которые были отведены для гостя. Эта преданная вдова очень часто приходила оплакивать останки своего почтенного мужа; и не забывала сказать вежливое слово юноше, который, уведомленный о ее присутствии ее слышными рыданиями, никогда не упускал случая выйти и смешать свои сетования с ее. Взаимные взгляды обменивались по таким случаям. Короче говоря, каждый из них уже был эффективно поражен другим.

Однажды хорошенькая маленькая вдова тайно послала за старым слугой, который прислуживал молодому человеку в качестве личного слуги, и спросила, как бы невзначай, женат ли его господин. «Еще нет», — ответил он. — «Он очень разборчив, я полагаю», — сказала дама с вопросительным взглядом. — «Это так, мадам, — ответил слуга, — мой господин, действительно, нелегко угодить в таком деле. Его стандарты очень высоки. Я слышал, как он говорил, что, вероятно, никогда не женится, так как отчаялся когда-либо найти женщину, похожую на вас во всех отношениях». — «Он так сказал?» — воскликнула вдова, когда теплая кровь прилила к ее щекам. — «Безусловно, — ответил другой, — и многое другое, что я не чувствую себя вправе повторять». — «Боже мой, — сказала вдова, — какой очаровательный молодой человек! Иди к нему, и если он действительно любит меня, как ты говоришь, скажи ему, что он может открыть эту тему без страха, ибо его страсть полностью разделена той, кто готова, если он того пожелает, стать его женой».

Молодая вдова изо дня в день неоднократно, словно случайно, попадалась старому слуге на глаза и, наконец, начала удивляться и даже несколько досадовать, что он не приносит ей никаких вестей от своего господина. В конце концов она стала крайне нетерпелива и прямо спросила его, говорил ли он со своим хозяином на эту тему. «Да, сударыня», — ответил старик. — «И умоляю вас, — с жаром спросила вдова, — что же он сказал?» — «Он сказал, сударыня, что такой союз вознес бы его на вершину человеческого счастья, но существует одно непреодолимое препятствие». — «Ради всего святого, скажите мне, — поспешно перебила она старика, — что это за препятствие?» — «Он сказал, — ответил старый слуга, — что, будучи учеником вашего покойного мужа, он опасается, что такой брак сочтут скандальным». — «Но, — живо возразила она, — в этом нет ровным счетом ничего предосудительного. Он никогда не был учеником Чжуан-цзы — он лишь собирался им стать, а это совсем другое дело. Если возникнут какие-либо другие пустяковые возражения, я прошу вас устранить их, и вы можете рассчитывать на щедрое вознаграждение».

Ее тревога сделала ее необычайно беспокойной. Она часто посещала зал, и когда приближалась к гробу, ее рыдания становились слышны отчетливее, чем когда-либо, — но молодой ученик, как обычно, не выходил. Однажды после наступления темноты, когда она стояла возле гроба, ее испугал необычный шум. «Милосердное небо! — воскликнула она. — Неужели это правда! Неужели старый философ возвращается к жизни!» Холодный пот выступил на ее прекрасном челе, когда она бросилась за светильником. Когда она вернулась, тайна легко объяснилась. Перед гробом стоял стол, служивший алтарем для подношений и подарков, которые оставляли посетители. Старый слуга, изрядно захмелев и не найдя более удобного места, чтобы прилечь в ожидании приказаний своего господина, вытянулся во весь рост на этом алтаре и, ворочаясь во сне, произвел шум, так сильно напугавший молодую вдову. При других обстоятельствах этот поступок сочли бы святотатством, и беднягу подвергли бы бамбуковым палкам. Но в сложившейся ситуации вдова не обратила на это внимания и даже позволила пьянице остаться в покое.

На следующее утро вдова встретила старого слугу, который прошел мимо нее с таким видом, будто она никогда не поручала ему никакого важного дела. Удивленная его поведением, она позвала его в свои личные покои. «Ну, — сказала она, — выполнили ли вы поручение, которое я вам дала?» — «О, — ответил он с вызывающим равнодушием, — полагаю, с этим покончено». — «Как так? — осведомилась вдова. — Вы правильно передали мое сообщение?» — «Вашими собственными словами, — ответил он, — мой господин готов на любые жертвы, чтобы сделать вас своей женой, и полностью убежден вашими доводами отказаться от возражения, которое он высказал относительно того, что он является учеником Чжуан-цзы; но есть три других возражения, которые невозможно преодолеть и которые его чувство деликатности не позволяет ему озвучить перед вами». — «Полно, полно, — сказала вдова, — дайте мне услышать, что это за возражения, и мы увидим, непреодолимы они или нет». — «Что ж, сударыня, — сказал старик, — раз вы приказываете, я изложу их, насколько смогу, словами моего молодого господина. Первое из этих трех возражений таково...»

№ CXXI.

Мы собирались изложить те три возражения молодого ученика против его брака с вдовой Чжуан-цзы, когда нас вызвали по служебным делам. Продолжим: «Первое из возражений моего господина, — сказал старый слуга, — таково: гроб Чжуан-цзы все еще находится в зале для церемоний. Зрелище столь печальное и торжественное совершенно несовместимо с празднованием свадьбы. Мир осудил бы подобное несоответствие. Во-вторых, слава вашего покойного мужа была столь велика, его любовь к вам столь преданна, а ваша к нему — столь пламенна и искренняя, и основана, очевидно, на его учености и мудрости, что мой господин опасается, что ему будет невозможно заменить столь доброго и великого человека, и что вскоре вы станете презирать его за его ничтожность, а ваши чувства будут целиком и неизменно прикованы к памяти великого покойника. Третье и последнее возражение, названное моим господином, чья страсть к вам не знает границ, действительно серьезно. Несмотря на высокое происхождение, он очень беден. У него нет ни денег, ни земель, и нет средств, чтобы приобрести те свадебные дары, которые по обычаю он обязан преподнести».

«И это единственные возражения?» — спросила она. «Других нет, — ответил он, — если бы не эти непреодолимые препятствия, счастье моего господина было бы полным, и он открыто проявил бы ту страсть, которой сейчас тайно снедаем».

«Они вовсе не непреодолимы, — с воодушевлением сказала молодая вдова. — Что касается гроба, что это такое? Всего лишь оболочка, содержащая останки бедного Чжуан-цзы. Совершенно не обязательно, чтобы он оставался в зале в течение этих ста дней. В дальнем конце моего сада есть старая коптильня. Она совсем обветшала и больше не используется. Кто-нибудь из моих людей перенесет туда гроб без дальнейших проволочек. Так что можете сообщить своему милому молодому господину, что его первое возражение будет немедленно устранено. И зачем ему так напрасно терзаться по поводу второго? Чжуан-цзы, безусловно, слыл в мире великим философом и удивительным человеком. Мир смотрит издалека. Некая дымка или туман мешает его взору. Мелкие детали ускользают от его наблюдения. То, что кажется гладким и прекрасным издалека, может показаться полным изъянов тому, кто находится вблизи. Упаси Бог, чтобы я недооценивала покойного, но хорошо известно, что Чжуан-цзы отверг свою вторую жену, потому что она не совсем соответствовала его нраву, а затем женился на мне. Его великая репутация побудила некоего государя назначить его своим главным министром. Но философ не был лишен проницательности — он знал о своей неспособности и решил скрыться в том уединении, где мы так долго прозябали».

«Около месяца назад он встретил молодую вдову, которая большим веером пыталась высушить могилу своего мужа, потому что не могла выйти замуж снова, согласно условию, наложенному на нее мужем, пока это не будет сделано. Чжуан-цзы, если хотите верьте, если хотите нет, познакомился с этой бесстыдной женщиной и даже помогал ей сушить могилу ее мужа. Она дала ему веер на память, и он очень его ценил. Однако я завладела им и разорвала в клочья. Видите, как велики мои обязательства перед этим чудесным философом, и вы можете судить о той истинной привязанности, которую я должна испытывать к памяти такого человека».

«Последнее возражение, — продолжала вдова, — легко устранимо. Я предоставлю вашему господину все средства, какие он только может пожелать. Чжуан-цзы, надо отдать ему должное, оставил меня полной хозяйкой обширного состояния — вот, передайте от меня вашему господину эти двадцать таэлей с такими выражениями преданности, какие подобают устам той, чье сердце принадлежит только ему; и скажите ему, если только он сам не желает дальнейших отсрочек, что, поскольку вся жизнь слишком коротка для любви, я буду счастлива, если он того пожелает, стать его невестой в этот самый день».

До сих пор путь истинной любви, вопреки пословице, безусловно, был гладким.

«Вот, — сказал молодой ученик, увидев двадцать таэлей и пересчитывая их, — это нечто существенное. Немедленно беги обратно к вдове и скажи ей, что моя страсть больше не потерпит узды. Я полностью в ее распоряжении». Вдова была вне себя от радости, получив эти вести, и, сбросив свои траурные одежды, начала украшать свою прекрасную особу. Гроб Чжуан-цзы по ее указанию был немедленно перенесен в старую коптильню.

Зал был приготовлен к предстоящему бракосочетанию. Если среди старых верных слуг Чжуан-цзы изредка и возникал ропот, то страсть вдовы была слепее безлунной полночи и глуше старой гадюки. Был приготовлен роскошный пир. Тени вечера быстро сгущались — фонари были зажжены повсюду — свадебный факел излучал яркие лучи с возвышенного стола.

По условному сигналу вошел жених, искусно и великолепно одетый, так что его статная мужская фигура была представлена в самом выгодном свете. Вскоре появилась молодая вдова, чей лик был самим воплощением удовольствия, а чарующая фигура украшена самыми дорогими шелками и великолепной вышивкой. Они встали бок о бок перед гименеевой свечой, облаченные в жемчуга, бриллианты и золотую ткань. После того как приветствия, требуемые обычаем, были должным образом исполнены, а жених и невеста пожелали друг другу вечного счастья тем образом, который предписывают брачные обряды, жених, держа невесту за руку, проследовал в праздничный зал; и, испив из кубка взаимной верности, они заняли свои места за пиршественным столом.

Пиршество шло радостно — самое темное облако — как внезапно оно набежит на улыбающееся лицо очаровательной луны! Праздник еще не закончился, когда жених упал на пол в ужасных конвульсиях. С закатившимися глазами и страшно искаженным ртом он стал объектом ужаса. Невеста, чья страсть к молодому ученику была пылкой и искренней, громко закричала. Она бросилась в своем подвенечном наряде на пол рядом с ним, заключила его в объятия, покрыла поцелуями и умоляла сказать, что она может сделать, чтобы облегчить его страдания. Несчастный юноша! Он не мог ответить и, казалось, был готов испустить дух.

Старый слуга вбежал в комнату, услышав шум, и, подняв своего господина с пола, принялся яростно трясти его. «Боже мой, — воскликнула дама, — случалось ли это раньше?» — «Да, сударыня, — ответил он, — это повторяется у него примерно раз в год». — «И ради всего святого, скажите мне, какие средства вы применяете?» — с жаром спросила она. «Есть одно верное средство, — ответил старик, — его врач считает его специфическим». — «И что это? Скажите мне, именем Конфуция», — страстно воскликнула она, ибо конвульсии становились все сильнее. «Ничто не вернет его к жизни, кроме мозга недавно умершего человека, принятого с теплым вином. Его отец, который был губернатором провинции, когда его сына в последний раз поразил этот недуг, приказал казнить преступника, чтобы его мозг мог быть использован таким образом». — «Боже мой!» — воскликнула мучающаяся невеста, ибо конвульсии после короткого затишья возвращались с удвоенной силой, а у жениха ужасно шла пена изо рта. «Скажите мне немедленно, подойдет ли мозг человека, который умер естественной смертью?» — «Несомненно», — ответил старый слуга. «Что ж, — сказала она несколько приглушенным тоном, — в коптильне есть Чжуан-цзы». — «Ах, сударыня, — сказал старый слуга, — я знаю об этом — мне это приходило в голову, — но я боялся предложить». — «И какая, позвольте узнать, может быть польза от мозга старого Чжуан-цзы для него сейчас?» — воскликнула она.

В этот момент конвульсии стали совершенно ужасными. «Эти приступы, — сказал старик, — будут становиться все сильнее и сильнее, пока не погубят моего бедного господина. Нельзя терять ни минуты». Несчастная невеста выбежала из комнаты и, схватив топор, который случайно лежал в наружном проходе, поспешно направилась к старой коптильне. Подняв топор над головой, она нанесла сильный удар по крышке гроба.

Если бы вся сила удара пришлась на потайную пружину, крышка не могла бы подняться внезапнее. Это было похоже на магию. Невеста перевела взгляд на закрытые веки покойника — они постепенно открылись, и глазные яблоки медленно повернулись и неподвижно зафиксировались на ней. В одно мгновение Чжуан-цзы сел прямо в своем гробу! Она издала крик ужаса — топор выпал из ее парализованной руки — холодный пот смущения густо выступил на ее лбу.

«Моя любимая жена, — сказал философ с полным спокойствием, — будь добра, протяни мне руку, чтобы я мог выбраться. Я славно вздремнул», — продолжал он, забирая лампу из ее рук и направляясь к залу. Она последовала за ним, дрожа на каждом шагу и страшась встречи старого философа с молодым учеником.

Хотя атмосфера необычного праздника под светом угасающих свечей все еще витала в комнате, к счастью, юноша и старый слуга, казалось, ушли. При этом ее мужество в некоторой степени возродилось, и, обратив взгляд, полный невыразимой нежности, на Чжуан-цзы, она сказала: «Дорогой муж, как я хранила память о тебе! Мои дневные мысли и сны были только о тебе. Я часто слышала, что мнимоумершие оживали, особенно если их не запирали в закрытых помещениях. Поэтому я приказала перенести твой драгоценный гроб туда, где его мог обдувать прохладный, освежающий воздух. Как я следила и прислушивалась к любым признакам возвращающейся жизни! И как мое сердце подпрыгнуло, когда моя бдительность была наконец вознаграждена. Я прилетела с топором, чтобы открыть гроб, и когда я увидела твои дорогие глаза, обращенные на меня, я подумала, что я...» — «Я никогда не смогу отплатить за твою преданность, — прервал ее философ с выражением невыразимой нежности, — но почему ты так нарядно одета — почему эти одежды — эти драгоценности — любовь моя?»

«Мне казалось, мой дорогой муж, — быстро ответила она, — что какая-то невидимая сила уверяла меня в твоем возвращении к жизни. Как, думала я, я могу встретить своего любимого Чжуан-цзы в траурных одеждах? Нет, это будет похоже на возвращение нашего свадебного дня; и вот, как видишь, я снова надела свой подвенечный наряд и драгоценности, которые ты подарил мне во время нашего медового месяца». — «Ах, — сказал философ, — какая ты внимательная — ты всегда думала о своем». Затем он подошел к столу. Свадебная свеча, догоравшая в подсвечнике, бросала свои двусмысленные лучи на роскошные чаши и блюда, покрывавшие праздничный стол. Чжуан-цзы внимательно и молча осмотрел их и, попросив теплого вина, не спеша осушил кубок, пока дама стояла рядом, дрожа от смятения и ужаса.

Наконец, поставив кубок и указав пальцем, он воскликнул: «Оглянись!» Она повернула голову и увидела молодого ученика в его свадебном наряде со своим слугой — второй взгляд, и их след простыл. Такова была сила этого могущественного мастера магии. Жена прокралась в свои покои и, решив не пережить своего позора и разочарования, развязала свой свадебный пояс, поднялась на чердак и повесилась на одной из поперечных балок, пока не умерла. Известие вскоре было доставлено Чжуан-цзы, который, не спеша прощупав ее пульс и убедившись, что она действительно мертва, снял ее и поместил ее драгоценные останки в гроб в старой коптильне.

Затем он принялся предаваться своему философскому настроению. Он сел среди мерцающих ламп за одинокий стол и завел погребальную песнь, аккомпанируя своему голосу постукиванием палочками для еды и всем, что попадалось под руку, по фарфоровым чашам и блюдам, которые он в конце концов разбил вдребезги, а затем поджег свой особняк, превратив его в пепел вместе с коптильней и всем ее ценным содержимым.

Затем, оставив всякие мысли о женитьбе, он отправился в глубины Латингуина на поиски своего старого учителя Лао-цзы, которого в конце концов обнаружил. Там он приобрел репутацию глубокого философа и в конце концов лег в мирную могилу, где злые вдовы перестают тревожить, а усталые вдовцы обретают покой.

№ CXXII.

Кузнечик не был гербом Питера Фанейла. Раньше я полагал, что это так, ибо позолоченный кузнечик, как знает полмира, является флюгером на куполе Фанейл-холла; и позолоченный кузнечик, как многие из нас хорошо помнят, крутился в былые времена на маленьком шпиле, возвышавшемся над летним домиком, принадлежавшим особняку, где Питер Фанейл жил и умер. Этот дом был построен и занят его дядей Эндрю, и у него там было около семи акров сада. Он находился на западной стороне старой улицы Тримаунт и стал резиденцией покойного Уильяма Филлипса, чьи политические отношения с народом Массачусетса в качестве их вице-губернатора не смогли уберечь его от прозвища «Билли».

Я подумал, что вполне вероятно, что гербом Питера был кузнечик и что по этой причине он стал питать пристрастие к этой эмблеме. Но я должным образом удостоверился, что это не так. Выбор кузнечика в качестве флюгера был сделан по примеру тех, кто поместил точно такое же изображение на вершине Королевской биржи в Лондоне. Герб Фанейлов я видел на серебряных подставках для приправ, которые когда-то принадлежали самому Питеру, а после его кончины стали собственностью его брата Бенджамина, от которого они перешли к его единственной дочери Мэри Фанейл, ставшей 13 октября 1754 года женой Джорджа Бетюна, ныне покойного; она была матерью Джорджа Бетюна-эсквайра, которому в апреле 1851 года исполнится восемьдесят два года. От этого джентльмена, двоюродным дедом которого был Питер Фанейл, и от других потомков старого Бенджамина Фанейла из Ла-Рошели я получил некоторые факты и документы — интересные для меня, а возможно, и для других.

В разговоре с другом-антикваром не так давно мы сошлись на том, что о Питере Фанейле известно гораздо меньше, чем почти о любом другом великом общественном благодетеле. Его имя, тем не менее, неразрывно связано с колыбелью американской свободы. Доктора Элиот и Аллен в своих биографических словарях обошли его очень пренебрежительно: первый закончил описание этого благородного гугенота пятнадцатью строками, а второй — восемью, в то время как немало их страниц было посвящено самым скучным докторам самой сонной теологии и...

«Имена безродные, рожденные быть забытыми».

Мистер Фармер в своем генеалогическом реестре, по-видимому, не знает о существовании фамилии Фанейл, ибо он даже не нашел для нее там места. Его реестр, как я понимаю, претендует на то, чтобы быть реестром «первых поселенцев». Но он нашел место для Бодуэнов (Боудонов) и их потомков. Они тоже были гугенотами и прибыли сюда вместе с Фанейлами после 1685 года. Один из членов этой семьи, как будет показано более полно, Клод Бодуэн, держал Питера Фанейла при крещении. Тем не менее, таково было общественное признание заслуг Питера, пока они были свежи в памяти, что Джон Ловелл — тот самый мастер Ловелл, который отступил с британской армией в 1776 году, — произнес по назначению города речь, чтобы почтить добродетели и восхвалить щедрость Питера Фанейла. Это, по правде говоря, был самый первый случай, когда горожан созвали послушать голос оратора в Фанейл-холле; и тогда — в честь того, кто завершил благородное дело за свой собственный счет и чья смерть так быстро последовала за его завершением, — ибо это было, безусловно, благородное дело, относительно тех времен, в которые оно было совершено.

Фанейлы были гугенотами. Первоначальное произношение этой фамилии должно было быть несколько иным, чем нынешнее: была простительная наивность в вопросе сельского посетителя города — не является ли известное механическое заведение с высокой трубчатой дымовой трубой «Фаннел-холлом» (Воронкой)?

После отмены Нантского эдикта Людовиком XIV в 1685 году Фанейлы, наряду со многими другими гугенотами Франции — Бодуэнами, Бернонами, Сигурни, Будино, Принглами, Хьюгерами, Бутино, Джеями, Лоренсами, Маниго, Марио, Приоле и многими другими, — прибыли на эти североамериканские берега, как прибыли наши отцы-пилигримы, чтобы поклоняться Богу в безопасности и в соответствии со своей совестью. Многие из этих преследуемых людей даровали своей новой родине те блага, которые упражнение их талантов и влияние их характеров, а также таланты и характеры их потомков подтвердили для нашей общей страны на многие поколения.

Они прибывали частями и в разные пункты. Тридцать семей этих изгнанных протестантов прибыли сюда и поселились на участке в восемь квадратных миль в «стране Нипмаг», где сейчас стоит город Оксфорд в округе Вустер. Это поселение началось во времена губернатора Дадли и под его особым покровительством, но просуществовало лишь до 1696 года, когда было разрушено набегами дикарей. В уничтожении этого поселения ром был существенным агентом и вызвал, хотя и в очень малом масштабе, вторую резню некоторых из этих гугенотов. Существует письмо губернатору Дадли от М. Бонде, гугенотского священника, датированное 6 июля 1691 года, в котором он горько жалуется на неограниченную продажу среди индейцев этой губительной огненной воды и дает яркое описание беспорядков и насилия, которые она породила.

После неудачи этой попытки многие из рассеянных поселенцев собрались в Бостоне. В течение нескольких лет они собирались для богослужений в одной из больших школьных построек. 4 января 1704 года они приобрели участок земли на Саут-Скул-стрит у Джона Мирса, шляпника, за «110 фунтов стерлингов текущими серебряными деньгами Новой Англии»; но в течение нескольких лет городские власти по какой-то неизвестной нам причине отказывались дать свое согласие на то, чтобы эти достойные французские протестанты построили на нем свою церковь. Примерно через двенадцать лет после покупки земли маленькая церковь — видимый храм — была возведена. Она была кирпичной и очень маленькой. Месье Пьер Дайе был их первым пастором, Андре Ле Мерсье — вторым; и если есть хоть доля правды в предании, эти гугенотские пастыри были чистыми и святыми людьми. Дайе умер, оставив завещание, 20 мая 1715 года. Его завещание датировано 15 мая того же года. Он распорядился похоронить свое тело по усмотрению своего душеприказчика Джеймса Бодуэна, «с тем ограничением, чтобы на моих похоронах не было вина и чтобы никто из родственников моей жены не имел траурных одежд». Он уполномочил своего душеприказчика раздать им перчатки, а всем священникам Бостона — шарфы и перчатки. Своей жене Марте он дает 350 фунтов стерлингов провинциальными векселями и своего негра Куффи. Свои латинские и французские книги он отдает французской церкви как «ядро библиотеки». 100 фунтов стерлингов должны быть положены под проценты для нужд священника. 10 фунтов стерлингов должны быть использованы старейшинами для нужд церкви, а если будет построен молитвенный дом, то в помощь этому объекту. Джону Роулинсу, французскому школьному учителю, 5 фунтов стерлингов. Затем он делает своего брата Поля из Армсфорта в Голландии остаточным наследником. Его «книги и оружие» были оценены в 2 фунта 10 шиллингов. Все имущество — в 274 фунта 10 шиллингов стерлингов.

Ле Мерсье посвятил свою книгу о злословии своим прихожанам. В ней он говорит: «Вы не презирали мою юность, когда я впервые пришел к вам; с тех пор вы извиняли мои немощи; и поскольку я делал то же самое в отношении ваших, нашему Спасителю, главе своей церкви, было угодно даровать нам непрерывный мир и союз в нашей церкви в течение почти восемнадцати лет, что я проповедовал вам слово спасения». Его книга была опубликована в 1733 году. Следовательно, он стал их пастором между 1715 годом, когда умер Дайе, и 1716 годом. Он умер 31 марта 1764 года в возрасте 71 года. Таким образом, он родился в 1693 году и был рукоположен примерно в возрасте 22 лет.

Завещание Ле Мерсье датировано Дорчестером, 7 ноября 1761 года. Кодицил был добавлен в Бостоне 3 февраля 1764 года. Он оставил свое имущество своим четырем детям: «Эндрю, Маргарет, Джейн и моему сыну Бартоломью, если он жив». Он возлагает на своих наследников обязанность выплаты долга Бартоломью Томасу Хэнкоку, за который он стал ответственным и который частично выплатил. Своим завещанием он назначил Джейн и Маргарет исполнительницами своей воли. В кодициле он ссылается на расстроенное состояние ума Маргарет и назначает Захарию Джохоннота вместо нее, прося его быть ее опекуном. Все имущество было оценено в 232 фунта 18 шиллингов 6 пенсов стерлингов.

Годы шли: соседство и смешанные браки американизировали этих гугенотов месяц за месяцем; и вскоре они все меньше и меньше чувствовали необходимость в каком-либо отдельном месте для богослужений. 7 мая 1748 года «Стивен Бутино, единственный выживший старейшина», и другие, среди которых мы узнаем гугенотские фамилии Джохоннот, Пакинетт, Бодуэн и Сигурни, передали свою церковь и землю Томасу Филлебрауну, Томасу Хэндисайду Пеку и другим, попечителям «новой конгрегационалистской церкви, пастором которой является мистер Эндрю Кросвелл». Через некоторое время эта церковь стала собственностью римских католиков; и месса была впервые отслужена там 2 ноября 1788 года. Католики в 1803 году, переехав на Франклин-плейс, снесли старую гугенотскую церковь; и на ее месте был возведен храм универсалистами, что неопровержимо доказывает, слава Богу, что почва была весьма удачно приспособлена к веротерпимости.

Читателю, возможно, кажется, что я забыл Питера Фанейла. Не так: но я должен еще немного задержаться на этих гугенотах, которые пытались обосноваться в стране Нипмаг. В юго-западной части Оксфорда возвышается высокий холм, с вершины которого открывается обширный и восхитительный вид. Внизу, на расстоянии мили или более, лежит деревня Оксфорд; а пейзаж за ней чрезвычайно живописен. На этой возвышенности, которая сейчас носит название холма Майо, находятся хорошо сохранившиеся остатки древнего форта. Его конструкция совершенно правильна. Бастионы четко обозначены; и старый колодец, построенный внутри ограждения, все еще существует. Еще в 1819 году, говорит преподобный доктор Холмс в своем искусном и интересном описании гугенотов, «виноградные лозы пышно росли вдоль линии этого форта; и они, вместе с кустами смородины, розами и другим кустарником, почти образовали живую изгородь вокруг него. Оставались некоторые следы яблоневого сада. Смородина и спаржа все еще росли там».

Таковы были следы этих тридцати семей, которые в 1696 году бежали от врага, не более дикого и безжалостного, хотя и менее просвещенного, чем убийцы Колиньи в 1572 году.

Фанейлы не были частью этих тридцати семей; но спустя не так много лет после того, как маленькая Оксфордская колония была разрушена, а беглые выжившие нашли путь в Бостон, Фанейлы, один за другим, по-видимому, были привлечены сюда из тех пунктов нашей страны, куда они впервые прибыли после отмены Нантского эдикта в 1685 году, или из других промежуточных станций, куда они переселялись.

Боюсь, что элементов для очень интересной биографии Питера Фанейла недостаточно. Материалов даже для краткого отчета удивительно мало, и они разбросаны далеко друг от друга; и самый лучший результат, который можно ожидать, — это основа и уток из лоскутков и обрывков.

Но если я не сильно ошибаюсь, я знаю о Питере Фанейле больше, чем мастер Ловелл когда-либо ведал, хотя он и произнес надгробную речь; и хотя общая сумма очень мала, кажется вполне уместным и правильным, чтобы она была представлена миру. Я думаю, что так решили бы граждане, если бы голосование состоялось в этот самый день — в Фанейл-холле.

Наши соседи по всем Соединенным Штатам слышали о Фанейл-холле; и хотя в последние годы, с тех пор как у нас появилась порода мэров, каждый из которых старался быть достойнее или уступчивее своего предшественника, Фанейл-холл был превращен в своего рода омнибус без колес; тем не менее, слава его ранних и некоторых из его поздних дней сделана, слава Богу, из того неизменного материала, который никогда не сядет и не может выцвести.

Ни один человек никогда не слышал о Фанейл-холле, кто не был бы рад услышать кое-что об этом благородном, широкодушном потомке первобытных гугенотов — а таким он действительно был, — который пришел сюда как странник и пришелец и построил этот зал за свой собственный счет и на свои средства, и отдал его — дар радостного дарителя — тем, среди которых он пришел жить, — и все это в расцвете своих дней, в самом зените своей жизни, не дожидаясь, пока зацветет миндальное дерево, пока иссякнет желание и пока немощи старости не напомнят богачу, что он должен привести в порядок свой дом и ничего не сможет взять с собой в те края, что за гранью.

Фанейл-холл называли колыбелью свободы так долго и так часто, что может показаться политической ересью спорить с этим названием, но, хоть убейте, я не могу с этим смириться. Если имеется в виду, что Фанейл-холл — это место рождения свободы, то я не знаю ни одного случая, зафиксированного в истории, чтобы ребенок родился в колыбели. Пословичное использование колыбели всегда заключалось в том, чтобы укачивать ребенка до сна; и небо знает, что наши старые отцы не делали такого использования из Фанейл-холла в своем раннем обращении с этим младенцем; ибо это был вечно бодрствующий ребенок с самого первого своего резкого, пронзительного крика жизни.

№ CXXIII.

Сообщалось — не знаю, насколько справедливо, — что генерал Джексон однажды в компании дам дал краткое, но бойкое описание всех своих предшественников на президентском кресле, пока не дошел до времени президента Тайлера, когда, схватив свою шляпу, он поклонился и вышел из комнаты. Дамы, однако, настояли на том, чтобы он завершил каталог. «Что ж, дамы, — сказал он, — это вопрос истории, а потому может быть озвучен — президент Тайлер, дамы, был... почти ничем».

Очень удачное описание; и не очень ограниченное в применении к людям и вещам. Я не могу найти лучшего для надгробной речи мастера Джона Ловелла о Питере Фанейле. Это произведение, которое доктор Сноу в своей истории Бостона называет «драгоценной реликвией», безусловно, является удивительно напыщенным выступлением. Пожелтевшая от времени копия оригинального издания 1743 года лежит перед моими глазами. Я надеялся, не без оснований, что она станет светильником на моем пути в поисках исторических активов Питера Фанейла. Но ни одного луча света она мне не дала; и, за одним или двумя исключениями, касающимися самого зала и общей благотворительности его основателя, это в некотором смысле не столько надгробная речь о Питере Фанейле, сколько о Питере Сминке. В своем вотуме благодарности мастеру Ловеллу, принятом в день ее произнесения, комитет говорит о «его речи», весьма благоразумно воздерживаясь от всех неоправданных эпитетов. Из этой речи мы не можем узнать ничего ни о месте рождения Фанейла, ни о его родителях, ни когда, ни откуда, ни почему он пришел сюда; ни о дне его рождения, ни о дне его смерти, ни о болезни, от которой он умер; ни о его привычках жизни, ни о том, каким образом он приобрел свое большое состояние; ни о его религиозных взглядах, ни о его предках.

Мы заключаем, однако, из этих скудных страниц, что мистер Фанейл замышлял другие благодеяния для города — что его смерть была внезапной — что вотумы благодарности были приняты за его пожертвование зала «несколькими месяцами ранее» — что собрание, на котором была произнесена речь 14 марта 1742 года, было самым первым ежегодным собранием в Фанейл-холле — что Питер Фанейл был владельцем «большого и обильного состояния» — что «никто не управлял своими делами с большей осмотрительностью и прилежанием» — что «он кормил голодных и одевал нагих; утешал сирот и вдов в их скорби, и его щедрость посещала заключенных».

Мастер Ловелл не без изящества замечает о намеренных благодеяниях Фанейла, которые были предотвращены его смертью: «Его намеренные благотворительные дела, хотя они и потеряны для нас, не будут потеряны для него. Замыслы добра и милосердия, предотвращенные, как эти, встретят награду действий». Этот отрывок, по-видимому, нашел одобрение в глазах покойного доктора Бойла, который, соответственно, на странице 21 своей биографии Бостонского епископального благотворительного общества, говоря о Фанейле, сделал очень свободное и фамильярное заимствование из него с небольшим словесным изменением.