«Любопытные факты из литературы, том 3»

Другим заметным событием в жизни этого английского патриота была вторая благородная позиция, которую он занял против королевской власти, когда она была в оппозиции к общественному благу. Тайная история ссоры между Георгом I и принцем Уэльским, впоследствии Георгом II, при рождении сына, появляется в этой жизни; и когда принц в опале покинул дворец, его королевское высочество предложил взять своих детей и принцессу с собой; но король задержал детей, претендуя на заботу о королевском потомстве как на королевскую прерогативу. Теперь стало юридическим вопросом установить, «принадлежит ли воспитание внуков его величества и забота об их браках и т. д. по праву его величеству как королю этого королевства или нет?» Десять судей подобострастно признали прерогативу в полной мере. Роберт Прайс и другой судья решили, что воспитание и т. д. было правом отца, хотя браки были делом его величества как короля этого королевства, но не исключая принца, их отца. Он заверил короля, что десять подобострастных судей не имели полномочий поддерживать свое поспешное мнение; все книги и прецеденты не могут сформировать прерогативу для короля этого королевства иметь заботу и воспитание своих внуков при жизни и без согласия их отца — прерогатива, неизвестная законам Англии! Он выступает за права отца с духом того, кто чувствует их, а также с юридической наукой и историческим знанием.

Таковы были два великих инцидента в жизни этого валлийского судьи! И все же, если бы семья не нашла того, кто увековечил бы эти памятные события в жизни их предка, мы потеряли бы благородный образ конституционного толкователя законов, независимого сельского джентльмена и англичанина, ревнивого к чрезмерному преобладанию министерского или королевского влияния.

Цицерон и другие сообщили нам, что древняя история самого Рима была составлена из таких отчетов частных семей, к которым, конечно, мы должны добавить те летописи или регистры общественных событий, которые, несомненно, сохранялись в архивах храмов жрецами. Но история личности может вовлекать общественный интерес, всякий раз, когда мастерство писателя сочетается с важностью события. Мессала, оратор, гордился тем, что составил много томов генеалогий знати Рима; а Аттик написал генеалогию Брута, чтобы доказать, что он происходит от Юния Брута, изгнавшего Тарквиниев и основателя Республики, почти пятьсот лет назад.

Другой класс этой сентиментальной биографии был спроектирован покойной Элизабет Гамильтон. Он должен был состоять из серии того, что она называла сравнительной биографией, и древний характер должен был быть сопоставлен с современным. Занятая своим историческим романом с характером Агриппины, она искала в современной истории партнера своего пола, и «того, кто, как она, испытал превратности судьбы»; и она не нашла никого более квалифицированного, чем принцесса пфальцская, Елизавета, дочь Якова I. Ее следующей жизнью должна была быть жизнь Сенеки, с «сценами и лицами которых ее Жизнь Агриппины сделала ее знакомой»; и контрастом или параллелью должен был быть Локк; что, хорошо управляемое, она думала, было бы достаточно поразительным. Мне кажется, что это скорее дало бы доказательство ее изобретательности! Такой биографический проект напоминает параллели Плутарха и может подвергнуться опасности проявления большего остроумия, чем истины. Мудрец из Херонеи должен был часто напрягать свою изобретательность, чтобы помочь своим параллелям, сгибая вместе, чтобы сделать их похожими, самые несвязанные события и самые различные чувства; и, чтобы держать свои параллели в двух прямых линиях, он, вероятно, свободно использовал увеличительные и уменьшительные средства, чтобы помочь своей паре, которые могли быть равными, и все же не одинаковыми!

Наша отчизна расточительна на бессмертные имена, или имена, которые могли бы быть сделаны бессмертными; Гиббон однажды созерцал с удовлетворением самый идеал СЕНТИМЕНТАЛЬНОЙ БИОГРАФИИ, и мы можем сожалеть, что он оставил только проект! «Я долго вращал в своем уме том биографического письма; жизни или скорее характеры самых выдающихся лиц в искусствах и оружии, в церкви и государстве, которые процветали в Британии от правления Генриха VIII до настоящего века. Предмет дал бы богатое отображение человеческой природы и домашней истории и мощно обратился бы к чувствам каждого англичанина».

«Комментарий к Божественной комедии Данте» на английском языке, напечатанный в Италии, только что дошел до меня. Я в восторге от того, что эта биография Любви, как бы романтична она ни была, правдива! На девятом году жизни Данте был любовником и поэтом! Нежный сонет, свободный от всякой неясности, который он сочинил о Беатриче, сохранен в вышеупомянутом необычном томе. Не может быть больше никаких сомнений в истории Беатриче; но сонет и страсть должны быть «классифицированы среди любопытных природных явлений», или насколько они апокрифичны, остается для будущего исследования.

Эта работа была опубликована в 1742 году, и редкость этих томов ощущалась во времена Грейнджера, ибо они получали тогда значительную цену в четыре гинеи; некоторое время назад прекрасный экземпляр был продан за тридцать на распродаже, а дешевый экземпляр был предложен мне за двенадцать гиней. Эти тома должны содержать семнадцать портретов. Первый был написан мистером Андерсоном, который, умерев до того, как появился второй, лорд Эгмонт, из материалов, которые оставил Андерсон, завершил свою семейную историю — con amore.

Мистер Андерсон, писатель первого тома, был феодальным энтузиастом; он высказал странное понятие, что коммерческий или богатый класс вторгся в достоинство древней знати; но поскольку богатство подняло такие высокие цены на труд, товары и т. д., оно достигло своего ne plus ultra, и коммерция больше не могла продолжаться! Он рискнул сделать это забавное предсказание: «Поскольку поэтому очевидно, что новые люди никогда больше не поднимутся ни в каком веке с такими преимуществами богатства, по крайней мере в значительном количестве, их партия будет постепенно уменьшаться».

Много любопытного материала о старой графине Уэстморленд и ее семи замках можно найти в «Истории Крейвена» Уитакера и у Пеннанта.

ЛИТЕРАТУРНЫЕ ПАРАЛЛЕЛИ.

Мнение по этому предмету в предыдущей статье привело меня к дальнейшему исследованию. Может быть правильным признать, что столь привлекательно это критическое и моральное развлечение сравнения великих характеров друг с другом, что, среди прочих, епископ Херд однажды предложил написать книгу Параллелей и предоставил образец в той, что о Петрарке и Руссо, и намеревался для другой — Эразма с Цицероном. Забавно наблюдать, как живой и тонкий ум может высекать сходства и заставлять противоречия согласовываться, и в то же время это может показать мучительные трудности, через которые проталкивается параллель, пока она не заканчивается парадоксом.

Херд говорит о Петрарке и Руссо: «Оба были движимы равным энтузиазмом, хотя направленным на разные объекты: Петрарка — к славе римского имени, Руссо — к своему идолу состояния природы; один религиозный, другой un esprit fort; но не может ли неприязнь Петрарки к Вавилону считаться в его время видом свободомыслия» — и заключает, что «оба были сумасшедшими, но разной природы». Несомненно, были черты, весьма похожие и почти специфические для этих двух литературных характеров; но я сомневаюсь, охватил ли Херд их в параллели.

Я теперь даю образец тех параллелей, которые причинили столько вреда в литературном мире, когда нарисованы рукой, которая скрыто склоняется на одну сторону. Тщательная параллель такого рода была составлена Лонголиусом или Лонгюэлем между Бюде и Эразмом. Этот человек, хотя и голландского происхождения, притворялся французом и, чтобы угодить своему избранному народу, отдает предпочтение косвенно французскому Бюде; хотя, чтобы показать видимость беспристрастности, он признает, что Франциск I присудил его Эразму; но вероятно, он не сделал вывод, что короли были самыми способными рецензентами! Эта параллель была выпущена при жизни обоих этих великих ученых, которые долго были корреспондентами, но публикация параллели прервала их дружеское общение. Эразм вернул свои комплименты и благодарности Лонголиусу, но в то же время намекает на мягкий намек, что он не был чрезмерно доволен. «Что мне больше всего нравится, — пишет Эразм, — это справедливое предпочтение, которое вы отдали Бюде передо мной; я признаю, что вы даже слишком экономны в своей похвале ему, как вы слишком расточительны в моей. Я благодарю вас за то, что сообщили мне, что именно ученые желают найти во мне; мое самолюбие подсказывает много маленьких оправданий, с которыми, вы замечаете, я склонен потворствовать своим недостаткам. Если я небрежен, это возникает отчасти из моего невежества, и больше из моей лени; я так устроен, что не могу победить свою природу; я спешу, а не сочиняю, и мне гораздо более утомительно пересматривать, чем писать».

Эта параллель между Эразмом и Бюде, хотя сама параллель не была злокачественной природы, все же нарушила покой и прервала дружбу обоих. Когда Лонголиус обнаружил, что парижанин превзошел голландца в греческой литературе и знании гражданского права и работал более учено и трудолюбиво, как это умаляло более тонкий гений и разнообразную эрудицию более восхитительного писателя? Параллелист сравнивает Эразма с «рекой, раздувающей свои воды и часто переполняющей свои берега; Бюде катился как величественный поток, всегда сдерживающий свои волны в своем русле. Француз имеет больше нервов, и крови, и жизни, а голландец больше полноты, свежести и цвета».

Вкус к биографическим параллелям должен был дойти до нас от Плутарха; и есть что-то злобное в нашей природе, что склоняет нас формировать сравнительные оценки, обычно с целью возвысить одного великого человека за счет другого, которого мы хотели бы тайно обесценить. Наши политические партии дома часто предавались этим ошибочным параллелям, и Питт и Фокс однажды уравновешивали весы, не стандартными весами и мерами, которые должны были быть использованы, а ловкостью руки, которая давила на чашу. В литературе эти сравнительные оценки оказались наиболее вредными. Более тонкой модели не существует, чем параллель Драйдена и Поупа, сделанная Джонсоном; ибо, не задумывая никакого чрезмерного предпочтения, его энергичное суждение проанализировало их своими контрастами и скорее показало их различие, чем их сходство. Но литературные параллели обычно заканчиваются созданием партий; и, как я заметил в другом месте, часто возникают из недооценки одного человека гения за его недостаток в каком-то выдающемся качестве, которым обладает другой человек гения; они нередко происходят из противоположных вкусов и формируются со скрытым замыслом установления какого-то любимого. Мир литературы был глубоко заражен этой глупостью. Вергилий, вероятно, часто был раздражен в свои дни параллелью с Гомером, и гомеристы сражались с вергилианцами. Современная Италия долго была разделена на такие литературные секты: постоянная стычка ведется между ариостоистами и тассоистами; и вражды, столь же ужасные, как те между двумя горными кланами, были подняты относительно петраркистов и кьябреристов. Старый Корнель дожил до того, чтобы склонить свой почтенный гений перед параллелью с Расином; и никто не пострадал более несправедливо от таких произвольных критиков, чем Поуп, ибо странная неестественная гражданская война часто возобновлялась между драйденистами и поупистами. Два человека великого гения никогда не должны быть обесценены неправильно примененной изобретательностью параллели; в таких случаях мы должны заключить magis pares quam similes.

Это отмечено Джортином в его «Жизни Эразма», том I, стр. 160.

ЖЕМЧУЖНЫЕ БИБЛИИ И ШЕСТЬ ТЫСЯЧ ОПЕЧАТОК.

Как литературную диковинку я отмечаю предмет, который мог бы скорее войти в историю религии. Он относится к необычайному состоянию наших английских Библий, которые некоторое время позволяли быть настолько испорченными, что никакие книги еще не кишели такими бесчисленными опечатками!

Эти опечатки, несомненно, были в значительной части добровольными комиссиями, интерполированными отрывками и поддельными смыслами для определенных целей; иногда для санкционирования нового вероучения полувылупившейся секты, а иногда с намерением уничтожить всякий библейский авторитет путем путаницы или пропуска текстов — все было оставлено открытым для выбора или злобы редакторов, которые, вероятно, подобно некоторым изобретательным виноторговцам, ухитрялись приспособить «воды жизни» к особому вкусу своих клиентов. У них также был проект печатать Библии так дешево и в такой сокращенной форме, как они только могли для простого народа; и они продолжали, пока это почти не закончилось тем, что Библии не стало вовсе: и, как Фуллер, в своих «Смешанных размышлениях о лучших временах», намекая на это обстоятельство, с не одним из своих удачных каламбуров, замечает: «Малая цена Библии вызвала малое почитание Библии».

Эта необычайная попытка на английскую Библию началась еще до свержения Карла I и, вероятно, возникла из необычного спроса на Библии, поскольку сектантский фанатизм возрастал. Печатание английских Библий было предметом открытой торговли; каждый печатал по самой низкой цене и так быстро, как позволяли их прессы. Даже те, кто был удостоен звания «королевских печатников», были среди этих производителей; ибо у нас есть отчет о скандальном пропуске ими важной отрицательной частицы в седьмой заповеди! Печатники были вызваны в Суд Высокой комиссии, и это «не» послужило основанием для штрафа в три тысячи фунтов! Предшествующее обстоятельство, действительно, произошло, которое побудило правительство быть более бдительным к Библейской прессе. Ученый Ашер, однажды спеша проповедовать у Пола Кросс, вошел в лавку одного из станционеров, как тогда называли книготорговцев, и, спрашивая Библию лондонского издания, когда он пришел искать свой текст, к своему изумлению и ужасу обнаружил, что стих был пропущен в Библии! Это дало первый повод для жалобы королю на невыносимую небрежность и неспособность лондонской прессы: и, говорит рукописный автор этого анекдота, впервые породило тот великий спор, который последовал между Кембриджским университетом и лондонскими станционерами о праве печатать Библии.

Тайная библиографическая история тех времен показала бы необычайное состояние прессы в этой новой торговле Библиями. Автор любопытного памфлета разоблачает комбинацию тех, кого называли королевскими печатниками, с их ухищрениями поддерживать цены на Библии; их переписку с книготорговцами Шотландии и Дублина, посредством чего они удерживали привилегию в своих собственных руках: королевские лондонские печатники получали Библии, напечатанные дешевле в Эдинбурге. В 1629 году, когда требовались Библии в фолио, кембриджские печатники продавали их по десять шиллингов в листах; на это лондонцы пустили в работу шесть печатных домов и, чтобы уничтожить кембриджцев, напечатали похожую Библию в фолио, но продавали с ней пятьсот Библий в кварто на латыни и пятьсот в кварто на английском по пять шиллингов за книгу; что доказало разорение Библий в фолио, удерживая их ниже себестоимости. Другая конкуренция возникла среди тех, кто печатал английские Библии в Голландии, в дуодецимо, с английским колофоном, за полцены даже самой низкой в Лондоне. Двенадцать тысяч этих Библий в дуодецимо, с примечаниями, изготовленных в Голландии, обычно нашими беглыми сектантами, были конфискованы королевскими печатниками как противоречащие статуту. Такова была эта постыдная война Библий — фолио, кварто и дуодецимо, даже во времена Карла I. Общественный дух растущих сект был реальным поводом для этих возросших требований на Библии.

Во время гражданских войн они вели ту же открытую торговлю и конкуренцию, помимо частных предприятий контрабандных Библий. Большой тираж этих голландских английских Библий был сожжен по приказу Ассамблеи богословов за эти три ошибки:

Быт. xxxvi. 24. — Это тот осел, который нашел правителей в пустыне — вместо мул.

Руфь iv. 13. — Господь дал ей развращение — вместо зачатие.

Лука xxi. 28. — Взгляните и поднимите руки ваши, ибо приближается ваше осуждение — вместо искупление.

Эти опечатки были не печатника; но, как выражается писатель тех времен, «вопиющие богохульства и проклятые опечатки» какого-то сектанта или какого-то редактора Беллами того дня!

Печатание Библий в конце концов было привилегией, уступленной одному Уильяму Бентли; но ему противостояли Хиллс и Филд; и возникла бумажная война, в которой они взаимно обвиняли друг друга с равной правдой.

Филд напечатал в 1653 году то, что называлось Жемчужной Библией; намекая, я полагаю, на тот миниатюрный тип в печати, ибо она не могла получить свое название от своей ценности. Она в двадцать четвертую долю листа; но чтобы сократить могучую книгу до этой карликовости, весь оригинальный еврейский текст, предваряющий Псалмы, объясняющий повод и предмет их сочинения, полностью вычеркнут. Эта Жемчужная Библия, которую можно осмотреть среди великой коллекции наших английских Библий в Британском музее, отличается многими примечательными опечатками, из которых замечены следующие:

Римлянам vi. 13. — И не предавайте члены ваши в орудия праведности греху — вместо неправедности.

Первое Коринфянам vi. 9. — Или не знаете, что неправедные наследуют Царство Божие? — вместо не наследуют.

Эта опечатка послужила основанием опасной доктрины; ибо многие либертины использовали текст из этой испорченной Библии против упреков богослова.

Этот Филд был великим фальсификатором; и говорят, что он получил подарок в 1500 фунтов от индепендентов, чтобы испортить текст в Деяниях vi. 3, чтобы санкционировать право народа назначать своих собственных пасторов. Испорченность была самой легкой из возможных; нужно было только поставить «вы» вместо «мы»; так что право в Библии Филда исходило от народа, а не от апостолов. Единственный отчет, который я помню об этом необычайном состоянии наших Библий, — это удачная аллюзия в строке Батлера:

Религия породила разнообразную толпу,

Из дерзких, капризных сект,

Личинок испорченных текстов.

В других Библиях Хиллса и Филда мы можем найти такие обильные опечатки, сводящие текст к бессмыслице или к богохульству, делая Писания презренными для множества, которые приходили молиться, а не насмехаться.

Утверждается в рукописном отчете, на который уже ссылались, что одна Библия кишела шестью тысячами ошибок! Действительно, из другого источника мы обнаруживаем, что «Стерн, солидный ученый, был первым, кто суммировал три тысячи шестьсот ошибок, которые были в наших печатных Библиях Лондона». Если одна книга может быть сделана содержащей около четырех тысяч ошибок, мало изобретательности требовалось, чтобы достичь шести тысяч; но, возможно, это первый раз, когда столь примечательный инцидент в истории литературы был когда-либо записан. И то знаменитое издание Вульгаты папы Сикста V, памятная книга ошибок, которая требует таких высоких цен, должна теперь упасть в цене перед Жемчужной Библией в двадцать четвертую долю листа господ Хиллса и Филда!

Мистер Филд и его достойный соратник, кажется, несли благосклонность правящих сил над своими противниками; ибо я нахожу кусок их тайной истории. Они обязались платить 500 фунтов в год некоторым, «чьи имена я воздерживаюсь упоминать», осторожно замечает рукописный автор; и более 100 фунтов в год мистеру Марчмонту Нидхэму и его жене из прибыли от продаж их Библий; высмеивая, оскорбляя и торжествуя над другими, из своей уверенности в своих великих друзьях и кошельке, как если бы они были беззаконны и свободны, как от правонарушения, так и от наказания. Этот Марчмонт Нидхэм достаточно печально известен, и его тайная история, вероятно, правдива; ибо в Mercurius Politicus этого беспринципного Коббета своего дня я нашел тщательную рекламу издания, опубликованного дарителем аннуитета этому достойному и его жене!

Библия не только страдала от подобных унижений, связанных с форматом и ценой, но и Молитвенник однажды был напечатан неразборчивым и изношенным шрифтом; когда на печатника пожаловались, он твердо ответил, что «это настолько хорошо, насколько позволяет цена; а поскольку это книга, которую все должны знать наизусть, не имеет значения, читают ее или нет, лишь бы она истрепалась у них в руках». Пуритане, по-видимому, не были столь щепетильны в отношении самого источника чистоты.

Эти карманные библии сектантов с их шестью тысячами опечаток, подобно лживой Дуэссе, скрывали свое коварное уродство под прекрасными одеждами; ибо когда великий Селден в собрании богословов любил опровергать их, используя их же собственные знания, он, как сообщает Уайтлок, когда они цитировали текст для доказательства своего утверждения, говорил: «Возможно, в вашей маленькой карманной библии с позолоченными краями», которую они часто вынимали и читали, «перевод именно такой, но греческий или еврейский текст означает иное».

Пока происходили эти события, по-видимому, подлинный перевод Библии, такой, каким мы его имеем сейчас, выполненный учеными переводчиками во времена Якова I, оставался без внимания. Копии оригинальной рукописи находились у двух королевских печатников, которые из трусости, соглашательства и попустительства препятствовали публикации, полагая, что Библия, полная опечаток и зачастую, вероятно, приспособленная к представлениям определенных сектантов, более ценна, чем та, что была утверждена иерархией! Таково было состояние английской Библии до 1660 года!

Пословичное выражение «глава и стих», по-видимому, свойственно только нам, и я подозреваю, что оно возникло в пуританский период, вероятно, как раз перед гражданскими войнами при Карле I, из-за частого обыкновения ссылаться на Библию по самым пустяковым поводам, практикуемого теми, кого Саут называет «теми могучими мужами по части главы и стиха». Своего рода религиозным кокетством было их тщеславное стремление постоянно открывать свои позолоченные карманные Библии; они выставляли их напоказ с таким самодовольством и полным невежеством в отношении оригинала, что ученый Селден находил значительное развлечение в том, чтобы ходить на их «собрание богословов» и ставить их в тупик или опровергать, как мы уже отмечали. Забавный анекдот об одном из таких случаев приводится современником, который показывает, как удивительно этот ученый муж забавлялся с этим «собранием богословов»! Они обсуждали расстояние между Иерусалимом и Иерихоном, будучи в полном неведении относительно священной или древней географии; один сказал, что это двадцать миль, другой — десять, и наконец было решено, что всего семь, по той странной причине, что рыбу привозили из Иерихона на иерусалимский рынок! Селден заметил, что «возможно, упомянутая рыба была соленой», и заставил замолчать этих проницательных спорщиков.

Вероятно, это сильно смутило бы этих людей «главы и стиха», если бы им сообщили, что в Писании нет ни глав, ни стихов! Отнюдь не ясно, как священные тексты были разделены в древности и еще менее ясно, как их цитировали или ссылались на них. Честь изобретения нынешнего расположения Писания приписывается Роберту Стефану его сыном в предисловии к его Конкордансу — задача, которую он выполнил во время путешествия верхом из Парижа в Лондон в 1551 году; и было ли это сделано, как сделал бы Йорик в своей манере Шенди, развалившись на муле, или во время промежуточных остановок, он получил всю возможную благодарность за это занятие. Два года спустя он завершил работу над Библией. Но поскольку честь любого изобретения может быть оспорена, Библия Санктуса Панинуса, напечатанная в Лионе в 1527 году, по-видимому, проложила путь к этим удобным делениям; Стефан, однако, усовершенствовал метод Панинуса с помощью знаков абзацев и маргинальных стихов; а наши нынешние «глава и стих», более многочисленные и более удобно пронумерованные, были проектом этого ученого печатника, чтобы рекомендовать свое издание Библии; торговля и наука когда-то были объединены! Последовало ли в результате этого расположения какое-либо нарушение непрерывности текста — вопрос, не подходящий для моего исследования.

270 Харлианская рукопись 6395.

271 «Scintilla, или свет, проникающий в темные склады; о некоторых печатниках, спящих книготорговцах и объединяющихся продавцах книг; в которой лишь намек на их перехват и скупку книг по патентам и взвинчивание цен на них до чрезмерных размеров. Оставлено на рассмотрение высокого и достопочтенного парламента, ныне собранного. Лондон: нигде не продается, но кое-где раздается». 1641.

272 Технический печатный термин для листа, содержащего двадцать четыре страницы.

273 Отрывок гласит следующее и адресован апостолами «множеству учеников», которые желали улучшенного церковного правила: «Итак, братия, выберите из среды себя семь человек изведанных, исполненных Святого Духа и мудрости, которых мы поставим на эту службу».

274 Письмо Дж. Гаррарда графу Страффорду, том I, стр. 208.

275 Харлианская рукопись 7580.

276 См. «Плач лондонских печатников о притесняемой прессе». Харлианская коллекция, III, 280.

ОБЗОР ОПРЕДЕЛЕННОГО ПЕРИОДА СОСТОЯНИЯ РЕЛИГИИ В НАШИ ГРАЖДАНСКИЕ ВОЙНЫ.

Просматривая рукописный дневник сэра Симондса Д’Эвеса, я был поражен картиной домашней религиозной жизни, которая в тот период была распространена среди семей. Сэр Симондс был трезвым антикваром, не разгоряченным никаким фанатизмом, однако в его дневнике я обнаружил, что по своей натуре он был визионером, изнуряющим свое тело частными постами и спиритуализирующим в поисках тайных знаков. За этими аскетическими покаяниями в нации последовала эра лицемерной святости; и мы можем проследить, как эта последняя стадия безумия и безнравственности заканчивается нечестием. Это была бы ужасная картина религии, если бы мы хоть на мгновение предположили, что это и есть религия; та утешительная сила, которая имеет источник в наших чувствах и, согласно этимологии своего выразительного термина, связывает людей вместе. У нас это было сектантство, происхождение и причины которого мы сейчас не будем затрагивать, которое прорвалось в столь многих чудовищных формах, когда каждый претендующий на роль реформатора руководствовался своими собственными причудами: мы дожили до того, чтобы доказать, что глупость и порочность редко устаревают.

Эпоха сэра Симондса Д’Эвеса, который жил во времена Карла I, была религиозной; ибо характер этого монарха обладал всей серьезностью и благочестием, которых не было в bonhomie и беспечных непристойностях его отца, чьи манеры шотландского двора были сформированы по образцу французских увеселений, благодаря древним связям между французским и шотландским правительствами. Но эта религиозная эпоха Карла I представляет странный контраст с распущенностью, которая впоследствии возобладала среди народа: кажется, существует тайная связь между религиозным и нерелигиозным периодом: легкомыслие народных чувств гонимо туда и обратно своей реакцией; когда человека однажды научили презирать свою простую человечность, его абстрактные фантазии открывают тайную окольную тропу к его предполагаемому спасению; он блуждает, пока не теряется — он дрожит, пока не впадает в меланхолию — он бредит, пока сама истина перестает быть неизменной. Переход к совершенно противоположному состоянию столь же быстр и неистов. Такова история человека, когда его религия основана на неверно направленных чувствах; и такова же реакция, столь постоянно действующая во всех человеческих делах.

Автор этого дневника не принадлежал к тем нонконформистам, которые выстроились во враждебности к установленной религии и политическому управлению нашей страны. Частный джентльмен и флегматичный антиквар, сэр Симондс, тем не менее, был ревностным протестантом Церкви Англии. И все же среди мистических аллюзий эпохи религиозных споров мы видим, как они завершаются в сценах, которые мы собираемся открыть, и находим этого тихого джентльмена, мучающего себя и свою леди высматриванием «определенных очевидных отметин и знаков уверенности в лучшей жизни» с помощью, не знаю скольких, различных видов «Благодати».

Я привожу отрывок из рукописного дневника:—

«Я провел этот день главным образом в частном посте, молитве и других религиозных упражнениях. Это был первый раз, когда я когда-либо практиковал этот долг, всегда до этого отказываясь от него из-за суеверных злоупотреблений папистов. Я участвовал ранее в публичных постах, но никогда не знал пользы и блага того же долга, исполняемого в одиночестве в тайне или с другими членами моей собственной семьи в частном порядке. В этих деталях мои знания были значительно расширены благодаря религиозному общению, которым я наслаждался в Олбери Лодж, ибо там же я вскоре после этого приступил к составлению свидетельства отметин и знаков для моей уверенности в лучшей жизни».

«Я нашел много пользы от своего тайного поста из ученого рассуждения о посте мистера Генри Мейсона и соблюдал его правило, что христиане должны иногда сидеть отдельно для своего обычного смирения и поста, и поэтому намерен продолжать тот же курс, пока мое здоровье позволит мне. Однако я варьировал время и продолжительность своего поста. Сначала, прежде чем я закончил отметки и знаки моей уверенности в лучшей жизни, каковое исследование и поиск стоили мне около шестидесяти дней поста, я исполнял его иногда дважды в течение пяти недель, затем раз в месяц, или немного раньше или позже, а затем я также иногда заканчивал обязанности дня и принимал немного пищи около трех часов пополудни. Но в течение последних нескольких лет я постоянно воздерживался от всякой пищи весь день. Я постился до ужина, около шести вечера, и проводил обычно около восьми или девяти часов в исполнении религиозных обязанностей; одной из частей которых была молитва и исповедь грехов, для чего я записывал каталог всех моих известных грехов, упорядоченно. Это были все грехи немощи; ибо, по благодати Божьей, я был настолько далек от того, чтобы позволить себе практику и совершение какого-либо действительного греха, что не смел брать на себя никакие спорные грехи, такие как ростовщичество, игра в карты, кости, смешанные танцы и тому подобное, потому что я был убежден в собственном суждении, что они незаконны. Пока я не закончил свою уверенность сначала на английском, а затем на латыни, с большим и обстоятельным предисловием на латыни также к ней; я проводил большую часть дня за этой работой и т.д.

«Суббота, 1 декабря 1627 года, я посвятил своему обычному курсу тайного поста и извлек различные знаки моей уверенности в лучшей жизни из благодати покаяния, пройдя до этого через благодати знания, веры, надежды, любви, рвения, терпения, смирения и радости; и извлекая несколько отметин из них в подобные дни смирения большую часть времени. Моя дорогая жена также начала извлекать самые верные знаки своего собственного будущего счастья после смерти из нескольких благодатей».

«19 января 1628 года. — Субботу я провел в тайном смирении и постах и закончил всю свою уверенность в лучшей жизни, состоящую из шестидесяти четырех знаков или отметин, извлеченных из нескольких благодатей. Позже я внес некоторые небольшие изменения в знаки; и когда я перевел их на латинский язык, я обогатил поля дальнейшими доказательствами и авторитетами. Я нашел много утешения и покоя духа от них, что показывает дьявольские софизмы папистов, анабаптистов и псевдолютеран, а также нечестивых атеистических людей, которые говорят, что уверенность порождает самонадеянность и беспечную порочную жизнь. Верно, когда люди претендуют на цель, а не используют средства».

«Моя жена присоединилась ко мне в частный день поста и извлекла несколько знаков и отметин с моей помощью и содействием для своей уверенности в лучшей жизни».

Это была эра религиозных дневников, особенно среди нонконформистов; но они, как мы видим, использовались и другими. О графине Уорик, которая умерла в 1678 году, нам говорят, что «она вела дневник и советовалась с двумя лицами, которых называла друзьями своей души». Она называла молитвы отрадой сердца, ибо находила их таковыми. «Ее собственный лорд, зная ее часы молитв, однажды провел благочестивого служителя в тайное место в пределах слышимости, который, будучи человеком, весьма способным судить, очень восхищался ее смиренным рвением; ибо в молитве она молилась вслух; но когда она не делала этого слышным голосом, ее вздохи и стоны можно было услышать на хорошем расстоянии от чулана». Мы не удивлены, обнаружив эту практику религиозных дневников среди более пуританского сорта: какими они были, мы можем судить по этому описанию одного из них. Мистер Джон Дженуэй «вел дневник, в котором записывал каждый вечер, каков был настрой его духа весь тот день; он отмечал, какие доходы он имел, какую прибыль получил в своем духовном трафике: какие возвраты пришли из той дальней страны; какие ответы на молитвы, какая мертвость и плоскость духа» и т.д. И так мы находим у мистера Джона Картера, что «он вел дневную книгу и подводил свои счета с Богом каждый день». К таким мирским понятиям они унизили дух религии; и этот стиль, и этот способ религии долгое время сохранялся среди нас, даже среди людей с превосходными приобретениями: как свидетельствует «Духовный дневник и солилоквии» ученого врача нашего времени, доктора Ратти, который является большим курьезом в своем роде.

Таково было домашнее состояние многих благонамеренных семей: они отвергали с крайним отвращением всякое сходство с тем, что называли идолопоклонством Рима, в то время как, по сути, мрак монашеской кельи опускался на дома этих меланхоличных пуритан. Частные посты практиковались больше, чем когда-либо; и леди, сказано, выдающаяся своим гением и образованностью, которая пережила эту эру, заявила, что едва не лишилась жизни из-за распространенного мнения, что никакой толстый человек не может попасть на небеса; и таким образом испортила и истощила свое тело чрезмерными постами. Квакер, чтобы доказать текст, что «не хлебом единым будет жить человек, но словом Божьим», упорствовал в отказе от еды. Буквальный текст оказался для него мертвой буквой, и этот практический комментатор умер от метафоры. Этот квакер, однако, был не единственной жертвой буквы текста; ибо знаменитый Ориген, интерпретируя слишком буквально 12-й стих 19-й главы Евангелия от Матфея, который намекает на тех лиц, которые становятся скопцами ради Царства Небесного, собственными руками вооружился против самого себя, как достаточно известно. «Retournons à nos moutons!» Парламент впоследствии имел как периодические, так и случайные посты; и Карл I противостоял «лицемерному посту каждую среду месяца, назначив один на вторую пятницу»; две несчастные стороны, которые алкали и жаждали крови друг друга, постились назло друг другу!

Не вникая в причины, даже если бы мы думали, что можем их установить, того ужасного разложения религии, которое так долго преобладало в нашей стране и от которого само разложение, оставленное им, все еще порождает чудовищные формы, будет достаточно заметить, что разрушение монархии и церковного порядка было моральным землетрясением, опрокидывающим все умы и открывающим все изменения. Богословская логомахия была заменена угрюмыми и гордыми аскетами, которые пришли к власти. Эти, не утомляя себя, утомляли всех остальных и торжествовали друг над другом своей взаимной неясностью. Двумя великими гигантами в этой богословской войне были знаменитый Ричард Бакстер и доктор Оуэн. Они оба написали библиотеку книг; но бесконечной полемикой между ними был необычайный и непостижимый предмет: была ли смерть Христа solutio ejusdem или только tantundem; то есть, была ли это уплата того самого, что по закону мы должны были уплатить, или чего-то, что Бог считал эквивалентным. Таков был пункт, по которому этот спор между Оуэном и Бакстером длился без конца.

И все же эти метафизические абсурды были безвредны по сравнению с тем, что происходило среди более горячих фанатиков, которые стремились воплотить дикие фантазии, порождаемые их меланхоличными мозгами; люди, которые из мест, куда они себя втиснули, теперь могли называться «высшими слоями общества!» Эти две стороны одинаково посылали злого духа гулять среди множества. Каждый хотел стать своим собственным законодателем и даже своим собственным пророком; самый ничтожный стремился дать свое имя своей секте. Все вещи должны были прийти в движение согласно пляске святого Вита последнего нового святого. «Долой Закон! который отрезает человеку ноги, а затем велит ему идти!» — кричал один со своей кафедры. «Пусть верующие грешат так быстро, как хотят, у них открыт источник, чтобы омыть их», — заявлял другой учитель. У нас были браунисты, от Роберта Брауна, вейнисты, от сэра Гарри Вейна, затем мы опускаемся до мистера Траска, мистера Уилкинсона, мистера Робинсона и Г. Н., или Генри Николаса из Семьи Любви, помимо миссис Хатчинсон и семьи Гриндлтониан, которые предпочитали «движения мотивам» и удобно предполагали, что «их дух не должен быть испытан Писанием, но Писание их духом». Эдвардс, автор «Gangræna», противник Мильтона, чья работа все еще может быть сохранена из-за своей любопытности, хотя и увековечена бичом гения, предоставил список из около двухсот таких сект в те времена. Богослов Церкви Англии заметил великому сектанту: «Вы говорите об идолопоклонстве Рима: но каждый из вас, когда бы вы ни сделали и ни поставили тельца, будет танцевать вокруг него».

Это смешение религий, если, конечно, эти претендующие на веру способы можно было классифицировать среди религий, тревожило совесть добрых людей, которые читали себя в своем колеблющемся вероучении и вне его. Это заставило, по крайней мере, даже одного из самих пуритан, которые ранее жаловались, что не пользовались достаточной свободой при епископах, кричать против «этой проклятой невыносимой терпимости». И факт в том, что когда пресвитериане утвердились в правительстве, они опубликовали несколько трактатов против терпимости! Параллель между этими дикими представлениями о реформе и представлениями другого характера проходит близко друг к другу. Примерно в это время благонамеренные люди, которые не были энтузиастами из амбиций основания сект или прикрытия своей безнравственности своим нечестием, были заражены religiosa insania. Один случай может стоять за многих. Мистер Гресволд, джентльмен из Уорикшира, которого браунист постепенно сманил из его приходской церкви, был впоследствии убежден вернуться в нее — но он вернулся с обеспокоенным умом и потерялся в преобладающих богословских спорах. Ужас его будущего существования закрыл его, так сказать, от его настоящего: удалившись в свой собственный дом с детьми, он перестал общаться с живым миром. Он получал еду через окно; и когда его дети лежали больные, он никого не допускал для их облегчения. Его дом в конце концов был взломан, и они нашли двух детей мертвыми, а отца прикованным к постели. Он изуродовал свою Библию и вырезал титулы, содержание и все, кроме самого текста; ибо кажется, что он думал, что все человеческое греховно, и он полагал, что титулы книг и содержание глав должны быть вырезаны из священного Писания, как составленные людьми.

Еще страшнее было, когда безумие, которое до сих пор было более ограничено высшими классами, прорвалось среди простого народа. Если бы мы стали подробно останавливаться на этом периоде, мы бы в ужасе отпрянули от картины: мы могли бы, возможно, утешить себя неверием в ее истинность; но лекарство, хотя и горькое во рту, мы должны иногда переваривать. Наблюдение за тем, до какой степени может дойти население, лишенное закона и религии, всегда оставит памятное воспоминание.

То, что произошло во время Французской революции, случилось здесь — эпоха нечестия! Само общество казалось растворенным, ибо каждая связь личной привязанности и общественного долга была развязана. Даже природа была странно нарушена! От первого противостояния пристойным церемониям национальной церкви простыми пуританами следующей стадией была стадия насмешки, а последней — поношения. Они начали с того, что называли стихарь льняной тряпкой на спине; крещение — крестом Христовым на лице младенца; а орган сравнивали с мычанием, хрюканьем и лаем соответствующих животных. Они действительно крестили лошадей в церквях у купелей; и шуткой того дня было то, что Реформация теперь стала полной в Англии, поскольку наши лошади ходят в церковь. Собор Святого Павла был превращен в рынок, а проходы, стол для причастия и алтарь служили для самых грязных целей. Свобода, которую каждый теперь принял высказывать свои собственные мнения, привела к актам столь отвратительным, что я не могу найти им параллели, кроме как в безумные времена Французской революции. Некоторые утверждали, что не существует различия между моральным добром и моральным злом; и что действия каждого человека были продиктованы Творцом. Проституция исповедовалась как религиозный акт; стекольщик был объявлен пророком, а женщина, с которой он сожительствовал, как говорили, готова была родить Мессию. Мужчина женился на жене своего отца. Происходили убийства самого необычайного характера; одна женщина распяла свою мать; другая, подражая Аврааму, принесла в жертву своего ребенка; мы слышим также о отцеубийствах. Среди резни гражданских войн добыча и кровь приучили людей созерцать самые ужасные сцены. Один безумец из многих, мы находим, пьет за здоровье на коленях, посреди города, «дьяволу! чтобы можно было сказать, что его семья не вымрет, не совершив какого-то позорного акта». Шотландец, некий Александр Эгнью, обычно называемый «Джок из широкой Шотландии», которого нельзя назвать атеистом, ибо он, кажется, не отрицает существования Творца, ни будущей жизни, обладал проницательностью местного юмора в своих странных понятиях. Опуская некоторые оскорбительные вещи, другие, столь же странные, могут показать состояние, до которого реакция лицемерной системы религии довела простой народ. «Джок из широкой Шотландии» сказал, что он ничем не обязан Богу, ибо Бог не дал ему ничего; он был не более обязан Богу, чем дьяволу; ибо Бог был очень жадным. Ни Бог, ни дьявол не давали плодов земли; жены страны давали ему его еду. Когда его спросили, во что он верит, он ответил: «Он верит в белую муку, воду и соль. Христос не был Богом; ибо он пришел в мир после того, как он был создан, и умер, как другие люди». Он заявил, что «он не знает, Бог или дьявол обладает наибольшей силой; но он думал, что дьявол был величайшим. Когда я умру, пусть Бог и дьявол борются за мою душу, и пусть тот, кто сильнее, возьмет ее». Он, несомненно, был научен пресвитерией насмехаться над религиозными обрядами; и когда его просили воздать Богу благодарность за его еду, он сказал: «Возьми мешок молитв на мельницу и смоли их, и возьми свой завтрак из них». Другим он сказал: «Я дам вам два пенса, чтобы молиться, пока бол муки и один стоун масла не упадут с небес через крышу дома к вам». Когда хлеб и сыр были положены на землю рядом с ним, он сказал: «Если я оставлю это, я буду долго кричать Богу, прежде чем он даст мне это снова». Другим он сказал: «Возьми баннок, и разломи его пополам, и положи одну половину, и вы будете долго молиться Богу, прежде чем он приложит другую половину к ней снова!» Он, кажется, был антитринитарием. Он сказал, что получает все от природы, которая всегда царствовала и всегда будет. Он не хотел соответствовать никакой религиозной системе, ни называть три Лица, — «На все эти вещи я давно потряс своей шапкой», — сказал он. «Джок из широкой Шотландии», кажется, был одним из тех, кто воображает, что Бог должен был снабдить их банноками, готовыми к выпечке.

Экстравагантный пыл, работавший тогда в умах людей, отмечен историей, рассказанной Клементом Уокером о солдате, который вошел в церковь с фонарем и горящей в нем свечой, а в другой руке четыре свечи не зажженные. Он сказал, что пришел передать свое послание от Бога и показать его этими типами свечей. Загнанный на церковный двор, а ветер дул сильно, он не мог зажечь свои свечи, и новый пророк был неловко вынужден завершить свои пять обличений, отменяющих субботу, десятину, служителей, магистратов и, наконец, саму Библию, не гася каждую свечу, так как он не мог их зажечь; замечая, однако, каждый раз: «И здесь я должен был бы погасить первый свет, но ветер такой сильный, что я не могу его зажечь».

Идеальную сцену эффектов, которые состояние нерелигиозного общества произвело среди низших слоев, я могу дать из рукописной жизни Джона Шоу, викария Ротерхэма; с небольшой утомительностью, но с бесконечной наивностью он рассказывает то, что случилось с ним самим. Этот честный богослов был пуритански настроен, но в этих неприкрашенных фактах не может быть никакого преувеличения. Он рассказывает замечательную историю о состоянии религиозных знаний в Ланкашире, в месте под названием Картмел: некоторые из людей казались желающими религиозного наставления, заявляя, что они без какого-либо служителя и полностью пренебрегли всяким религиозным обрядом, и поэтому настаивали, чтобы он оставил свою должность в Лимме на короткий период. Он может теперь рассказать свою собственную историю.

«Я нашел очень большую просторную церковь, почти нет мест в ней; народ очень невежественный, и все же желающий учиться; так что я часто имел несколько тысяч слушателей, я оглашал в сезон и вне сезона. Церкви были так переполнены в девять утра, что я с трудом пробирался к кафедре. Однажды старик около шестидесяти лет, достаточно разумный в других вещах и живущий в приходе Картмел, придя ко мне по какому-то делу, я сказал ему, что он принадлежит к моей заботе и попечению, и я желал быть информированным о его знаниях в религии. Я спросил его, сколько Богов есть? Он сказал, что не знает. Я, информируя его, спросил снова, как он думает спастись? Он ответил, что не может сказать. И все же подумал, что это был более трудный вопрос, чем другой. Я сказал ему, что путь к спасению был через Иисуса Христа, Бога-человека, который, будучи человеком, пролил свою кровь за нас на кресте и т.д. О, сэр, сказал он, я думаю, я слышал об этом человеке, о котором вы говорите, однажды в пьесе в Кендалле, называемой пьесой Тела Христова, где был человек на дереве и кровь текла вниз и т.д. И впоследствии он признался, что не может вспомнить, чтобы когда-либо слышал о спасении через Иисуса, кроме как в той пьесе».

Сцены, происходящие в метрополии, а также в стране, открываются нам в одной из хроникальных поэм Джорджа Уизерса. Наш разумный рифмоплет написал в ноябре 1652 года «Темный фонарь» по настоящему предмету.

Заметив, что Бог, чтобы умертвить нас, послал проповедников из «лавки и плуга»,

———Таких, которых мы, кажется, справедливо презираем,

Как делающих отвратительными истины, которые исходят от них;

он, однако, склонен думать, что эти самоучки «Учителя и Пророки» в своей тьме могут держать определенный свет внутри себя:

————Детей, дураков,

Женщин и безумцев мы часто встречаем

Проповедующих и угрожающих судами на улице,

Да, странными действиями, позами, тонами и криками,

Они предлагают себя нашим ушам и глазам

Как знамения этой нации.——

Они действуют как люди в экстазе делали——

Стараясь объявить свои облачные видения,

Пока они не потеряли понятия, которые имели,

И им не хватает лишь нескольких градусов до безумия. 283

Такова картина глупости и порочности, которые, после того как им предшествовало благочестие религиозной эпохи, сменились господством лицемерной святости, а затем завершились всеми ужасами безнравственности и нечестия. Парламент в конце концов издал один из своих указов о «наказании богохульных и отвратительных мнений», и это было приведено в исполнение с большей силой, чем пренебрегаемые прокламации Якова и Карла; но любопытная формулировка является комментарием к нашему настоящему предмету. Преамбула отмечает, что «мужчины и женщины недавно обнаружили чудовищные мнения, даже такие, которые вели к разложению человеческого общества, и злоупотребили и превратили в распущенность свободу, данную в вопросах религии». Он наказывает любого человека, не расстроенного в своем уме, который будет утверждать, что какое-либо творение является Богом; или что все акты неправедности не запрещены в Писании; или что Бог одобряет их; или что нет реальной разницы между моральным добром и злом и т.д.

К такому беспорядочному состоянию был приведен общественный ум, ибо эта прокламация лишь описывала то, что происходило среди людей! Взгляд на этот предмет охватывает более одного пункта, который я оставляю для размышления политику, а также религиоведу.

277 «Жизни разных выдающихся лиц в эту позднюю эпоху»; Сэмюэл Кларк. Фолио, 1683. Редкий том с любопытными портретами.

278 Трудоемкий «Обзор всех религий» Александра Росса также может быть изучен с пользой теми, кто хотел бы изучить этот предмет.

279 «Лицемер обнаружен и излечен», Сэм. Торшолл, 4-то, 1644.

280 Существует памфлет, который записывает странный факт. «Новости из Поулса: или новая Реформация армии, с правдивым рассказом о жеребенке, который родился в соборной церкви Святого Павла в Лондоне, и как он был публично крещен, и имя (потому что плешивый жеребенок) было названо Баал-Рекс!» 1649. Вода, которую они кропили из шлема солдата по этому случаю, описана. То же самое произошло в другом месте. См. «Историю заговоров и т.д. наших притворных святых» Фулиса. Эти люди, которые крестили лошадей и свиней во имя Троицы, пели псалмы, когда маршировали. Нельзя легко понять природу фанатизма, кроме как когда мы узнаем, что они отказывались платить арендную плату!

281 Тот любопытный сборник Бруно Ривса, опубликованный в 1646 году под названием «Mercurius Rusticus, или жалоба страны на варварские бесчинства, совершенные сектантами этого недавно процветающего королевства», предоставляет страшную детализацию «святотатств, осквернений и грабежей, совершенных в соборных церквях».

282 Праздник Тела Христова, проводимый в первый четверг после Троицына дня, был периодом, выбранным в старые времена для представлений мистерий духовенством или гильдиями различных городов; для отчета о них см. том I, стр. 352-362.

283 Существует небольшой «Трактат о смирении, опубликованный Э.Д. — пастором, секвестрированным» — 1654; в котором, настаивая на добродетели, которую защищает его книга, он с большой наивностью дает сильное мнение о своих угнетателях. «Мы признаем справедливость и милосердие Господа в наказании нас, так мы замечаем его мудрость в выборе таких инструментов для наказания нас, людей среднего и низкого ранга, и обычных частей и способностей. Этим он увещевает всех достопочтенных, доблестных, ученых и мудрых людей этой нации; и как бы пишет наш грех в характере нашего наказания; и в низком состоянии этих инструментов его гнева и неудовольствия, жезла его ярости, он хотел бы умерить и наказать нашу великую гордость».

ПОЛИТИЧЕСКОЕ КОКЕТСТВО БЕКИНГЕМА С ПУРИТАНАМИ.

Бекингем, замечает Юм, «чтобы укрепить себя против негодования Якова» — по поводу поведения герцога в испанском матче, когда Яков в последнее время слышал каждый день Бекингема против Бристоля и Бристоля против Бекингема — «затронул популярность и вступил в кабалы пуритан; но впоследствии, будучи уверенным в доверии Карла, он с тех пор оставил эту партию; и по этой причине был более подвержен их ненависти и негодованию».

Политическое кокетство министра, объединяющегося с оппозиционной партией, когда он был на грани позора, несомненно, открыло бы запутанную сцену интриг; и то, что один требовал, а другой был готов уступить, ради взаимного приспособления, могло бы добавить еще один пример к большой главе политической немощи. Оба работника, пытающиеся превратить друг друга в инструменты, сначала пробуя их соответствующую податливость на наковальне, подвержены тому, чтобы быть сбитыми с толку даже легким несчастным случаем, всякий раз, когда это доказывает, к полному убеждению, как мало они могут зависеть друг от друга, и что каждая сторона приходит, чтобы обмануть, а не быть обманутой!

Этот кусок тайной истории частично восстановим из хорошего авторитета. Двумя великими актерами были герцог Бекингем и доктор Престон, магистр Эммануэль-колледжа и глава пуританской партии.

Доктор Престон был выдающимся персонажем, который с юности не был лишен амбиций. Его схоластическая ученость, тонкость его гения и его более элегантные достижения привлекли внимание Якова, за чьим столом он был, возможно, не раз удостоен чести быть гостем; подозрение в его пуританских принципах было, возможно, единственным препятствием для его придворного продвижения; все же Престон, несомненно, намеревался играть политическую роль. Он сохранил расположение Якова надеждой короля на отстранение доктора от оппозиционной партии и командовал расположением Бекингема страхами этого министра; когда, используя причудливый стиль Хэкета, герцог предвидел, что «он может быть испытан в горниле следующей сессии парламента, и ему нужно сделать рефинеров своими друзьями»: большинство этих «рефинеров» были пуританской или оппозиционной партией. Назначенный одним из капелланов принца Карла, доктор Престон имел преимущество частого присутствия; и, как говорит нам Хэкет, «этот политический человек чувствовал пульс двора и не нуждался в разведке всех темных тайн через шотландцев в спальне его высочества». Тесная связь установилась между герцогом и Престоном, который, как описывает Хэкет, был «хорошей вороной, чтобы чуять падаль». Он получил легкий доступ в кабинет герцога по крайней мере трижды в неделю, и их примечательные конференции Бекингем, по-видимому, сообщал своим доверенным друзьям. Престон, намереваясь выполнить все свои пункты, искусно начал с меньших. Он обходил герцога окольными путями, — он работал над ним подпольно. Этот осторожный политик был слишком проницателен, чтобы предлагать то, что у него было на сердце — искоренение иерархии! Гром голоса Якова «Нет епископа! нет короля!» на конференции в Хэмптон-Корте все еще отдавался в ушах пуританина. Он уверял герцога, что любовь народа была его единственным якорем, который мог быть обеспечен только самыми популярными мерами. Новый вид реформации был легко осуществим. Соборы и коллегиальные церкви, поддерживаемые огромным богатством, и земли капитула только кормили «жирных, ленивых и бесполезных трутней». Растворение оснований деканов и капитулов открыло бы обширный источник для оплаты долгов короля и рассеяния потоков патронажа. «Вы тогда стали бы любимцем содружества»; я даю слова, как я нахожу их у Хэкета. «Если крошка застрянет в горле любого значительного человека, который пытается оппозицию, будет легко смыть ее поместьями, лесами, королевскими правами, десятинами и т.д.» Это было бы снабжением нужд ряда джентльменов; и он процитировал греческую пословицу, «что когда падает большой дуб, каждый сосед может бороться за хворост».

Доктор Престон был готов исполнить роль, которую Нокс сыграл в Шотландии! Он мог быть уверен в партии, чтобы поддержать это национальное нарушение собственности; ибо тот, кто кричит «Грабь!», всегда найдет банду. Эти акты национальной несправедливости, столь желаемые революционерами, никогда не бывают полезны народу; они никогда не участвуют в расхищении, и все заканчивается удовлетворением частной алчности.

Однако было нелегко получить такой постоянный доступ к министру и в то же время избежать бдительных. Архиепископ Уильямс, лорд-хранитель, получил достаточные намеки от короля; и в утомительной конференции с герцогом он хотел убедить его, что Престон предложил ему только «снятое молоко, из которого он не должен ничего сбить!» Герцог, однако, был поражен новым проектом и дал замечательный ответ: «Вы теряете себя в общих чертах: докажите мне, в частности, если можете, что движение, на которое вы намекаете, встретит отпор и будет сорвано в Палате общин. Я не знаю, как вы, епископы, можете бороться, но я сильно заблуждаюсь, если большая часть рыцарей и буржуа не была бы рада увидеть это изменение». Нам говорят об этом, что архиепископ Уильямс вынул список членов Палаты общин и убедил министра, что подавляющее большинство будет противостоять этой проектируемой революции, и что в результате герцог отказался от нее.