«Любопытные факты из литературы, том 3»

Когда художнику удавалось передать глазу самые смехотворные представления о смерти, поэты также обнаружили в ней плодотворный источник бурлеска. Любопытный коллекционер знаком со многими томами, где самые необычные темы были объединены с этим предметом. Они заставляли тело и душу спорить друг с другом и высмеивать жалобы проклятой души! Большая часть поэтов того времени всегда сочиняли на тему Смерти в своих юмористических произведениях. 141 Такие исторические записи общественного мнения историки, занятые политическими событиями, редко замечали.

Из произведений такого рода популярным фаворитом долгое время был том под названием «Le faut mourir, et les Excuses Inutiles qu’on apporte à cette Necessité; Le tout en vers burlesques, 1658». Жак Жак, каноник из Амбрёна, был автором, который с юмором говорит о себе, что он излагает свои мысли так, как они лежат у него на сердце, без притворства: «Ибо у меня нет ничего двойного, кроме моего имени! Я говорю тебе некоторые из самых важных истин, смеясь; тебе же стоит d’y penser tout à bon». Этот маленький томик был добыт для меня с некоторым трудом во Франции; и он считается одним из самых удачных в этом классе стихов о смерти, о которых я не знаю ни одного в нашей литературе.

Наш каноник из Амбрёна в шутливых рифмах и с наивностью выражения, которая принадлежит его веку, и идиоматическим оборотом, фатальным для переводчика, превосходит в остроумии; его высокомерный герой снисходит до того, чтобы вести очень забавные диалоги со всеми классами общества, и любит смущать их «excuses inutiles». Самые несчастные из людей, каторжник, нищий, все хотели бы сбежать, когда он появляется перед ними. «Если бы я не был абсолютен над ними, — восклицает Смерть, — они смутили бы меня своими длинными речами; но у меня есть дела, и я должен скакать дальше!» Его географические рифмы забавны.

То, что я сделал в Африке

Я делаю хорошо и в Америке;

Ее называют новым светом

Но это все пустые слова;

Никакая земля для меня не нова

Я хожу везде, не дожидаясь приглашения;

Моя рука во все времена командовала

В стране Канада;

Я держал во все времена в узде

Вирджинию и Флориду,

И я хорошо дал по носу

Французам из форта Кебек.

Когда хочу, я показываю фигу

Инкам, королям Мексики;

И показываю Новым Гренадинцам

Что они дураки и шуты.

Каждый знает хорошо, как я матую

Тех из Бразилии и Ла-Платы,

Так же как и Тапинамбу

Одним словом, я показываю всем

Что то, что рождается в природе,

Должно играть под мою дудку! 142

Постоянные занятия Смерти демонстрируют обильное изобретение с легкостью юмора.

Равным образом я иду, выстраивая

Советника и сержанта,

Дворянина и пастуха,

Бюргера и пекаря,

И госпожу, и служанку

И племянницу, как и тетю;

Месье аббата, месье его монаха,

Маленького клерка и каноника;

Без выбора я кладу в свою добычу

Мастера Клода, мастера Мартена,

Даму Люс, даму Перрет и т. д.

Я беру одного в то время, когда он плачет

Другого же, напротив, в час

Когда он безудержно смеется;

Я наношу удар, который его жарит.

Я беру одного, пока он встает;

Ложась, другого я забираю.

Я беру больного и здорового

Одного сегодня, другого завтра.

Я застаю одного в его постели,

Другого в кабинете, когда он читает.

Я застаю одного с полным животом

Другого веду голодом.

Я хватаю одного, пока он молится,

А другого, пока он отрекается;

Я хватаю одного в кабаке

Между белым и кларетом,

Другого, который в своей молельне

Воздает своему Богу честь и славу:

Я застаю одного, когда он падает в обморок

В день, когда он женится на своей жене,

Другого в день, когда, полный скорби,

Он видит свою в гробу;

Одного пешком, другого на лошади,

Одного в игре, другого на балу;

Одного, который ест, и другого, который пьет,

Одного, который платит, и другого, который должен,

Одного летом, когда он жнет,

Другого на сборе винограда осенью,

Одного, кричащего «новые альманахи» —

Одного, который просит милостыню

Другого в то время, когда он ее дает,

Я беру доброго мастера Клемана,

В то время, когда он принимает клистир,

И беру даму Катрин

В день, когда она принимает лекарство.

Эта вуаль веселости старого каноника из Амбрёна скрывает более глубокие и философские мысли, чем необычный способ трактовки столь торжественной темы. Он представил множество сцен человеческой жизни, которые до сих пор интересны, и он обращается к «teste à triple couronne», так же как и к «forçat de galère», который восклицает: «Laissez-moi vivre dans mes fers», «le gueux», «le bourgeois», «le chanoine», «le pauvre soldat», «le médecin»; одним словом, все ранги жизни представлены, как и во всех «Плясках смерти». Но наша цель в упоминании этих бурлескных картин и стихов — показать, что после того, как монашеские готы открыли одну общую сцену меланхолии и скорби по всей Европе и породили тот мрачный скелет смерти, который до сих пор пугает воображение многих, народ испытал реакцию чувств, и в конце концов стал смеяться над мрачным призраком, который так долго пугал их!

136 Монфокон, «L’Antiquité Expliquée», i. 362.

137 Изображение Смерти в виде скелета появляется у египтян: существовал обычай, более необычный, чем варварский, заключать скелет прекрасной работы в маленький гроб, который носильщик носил с собой на их пиршествах, замечая: «После смерти вы будете похожи на эту фигуру: пейте же! и будьте счастливы». Символ Смерти на пиру был предназначен не для того, чтобы вызвать ужасные или мрачные идеи, а как напоминание о краткости человеческой жизни.

138 «The Accidence of Armorie», стр. 199.

139 Ксилография, хранящаяся в «Bibliographical Decameron» г-на Дибдина, i. 35.

140 Мой глубоко оплакиваемый друг, покойный г-н Дус, излил самые любопытные знания по этому необычному предмету «Пляски смерти». Этот ученый исследователь низвел Макабера до небытия, но не «Пляску Макабера», которая часто изображалась. Издание г-на Дуса сопровождается набором ксилографий, которые не без успеха скопировали изысканные оригиналы лионского резчика по дереву.

141 Гуже, «Bib. Françoise», том x. 185.

142 Tablature d’un luth, говорит Котгрейв, — это дека лютни, означающая «все в природе должно танцевать под мою музыку!»

БИОГРАФЫ-СОПЕРНИКИ ХЕЙЛИНА.

Питер Хейлин был одним из популярных писателей своего времени, подобно Фуллеру и Хауэллу, которые, посвящая свои занимательные перья темам, глубоко интересовавшим их собственную деятельную эпоху, не будут обойдены вниманием любознательных. 143 Мы почти пережили их богословие, но не их политику. Метафизические нелепости — это пышные сорняки, которые должны быть скошены косой Времени; но великие страсти, ветвящиеся от древа жизни, все еще «растут вместе с нашим ростом».

Существует две биографии нашего Хейлина, которые привели к литературной ссоре необычайного характера; и в ходе ее тайной истории были вызваны все чувства соперничества авторов.

Хейлин умер в 1662 году. Д-р Барнард, его зять и ученый, предоставил набросок жизни автора, который должен был быть помещен перед посмертным фолиантом, редактором которого был сын Хейлина. Эта Жизнь была дана сыном, но анонимно, что, возможно, не удовлетворило автора, зятя. 144

Прошло двадцать лет, когда в 1682 году появилась «Жизнь д-ра Питера Хейлина, написанная Джорджем Верноном». Автор, ссылаясь на предыдущую Жизнь, помещенную перед посмертным фолиантом, утверждает, что, заимствуя что-то у Барнарда, Барнард также «выдергивал отрывки из моих бумаг, самые слова, а также содержание, когда они были у него на хранении, как может заметить любой читатель, который возьмет на себя труд сравнить Жизнь, ныне опубликованную, с тем, что существует перед Keimalea Ecclesiastica»; причудливое, педантичное название, по моде того дня, посмертного фолианта.

Это сильное обвинение, казалось, было поддержано посвящением сыну и племяннику Хейлина. Возбужденный теперь к действию, негодующий Барнард вскоре создал более полную Жизнь, к которой он приложил «Необходимое оправдание». Это беспощадное бичевание Вернона, литературного любимца, которого Хейлины ласкали в предпочтение своему ученому родственнику. 145 Долго подавляемая семейная обида, подавленные унижения литературной гордости, после подземного ропота двадцати лет, теперь вырвались наружу, и вулканические частицы разлетелись в едких остротах и острых инвективах; вся лава авторской мести, униженной выбором низшего соперника.

Оказывается, Вернон был выбран сыном Хейлина в предпочтение его зятю, д-ру Барнарду, из-за некоторых семейных разногласий. Барнард говорит нам, описывая Вернона, что «Ни один человек, кроме него самого, который был совершенно невежественен в отношении доктора и всех обстоятельств его жизни, не взялся бы за такую работу, которая никогда не предназначалась для него изначально, но по причине некоторых несчастных разногласий, как это обычно бывает в семьях; и он, который любит совать свое весло в мутные воды, вместо того чтобы закрыть их, сделал их шире».

Барнард рассказывает свою историю просто. Хейлин-сын, намереваясь иметь более подробную Жизнь своего отца, помещенную перед его работами, д-р Барнард, из высокого почтения, в котором он держал память своего тестя, предложил внести ее. Было проведено много конференций, и сын доверил ему несколько бумаг. Но внезапно его каприз, скорее, чем его суждение, вообразил, что Джордж Вернон стоит Джона Барнарда. Доктор делает вид, что описывает свой отказ с самым стоическим безразличием. Он говорит нам: «Я был удовлетворен и терпеливо ожидал выхода работы, не только семестр за семестром, но год за годом — очень значительное время для такого трактата. Но наконец, вместо Жизни, пришло письмо ко мне от книготорговца в Лондоне, который жил под вывеской Черного Мальчика на Флит-стрит». 146

Теперь, кажется, что тот, кто жил у Черного Мальчика, объединился с другим, который жил у Флер-де-Лис, и что Флер-де-Лис заверил Черного Мальчика, что д-р Барнард участвует в написании Жизни Хейлина — это была сильная рекомендация. Но вот! оказалось, что «некий г-н Вернон из Глостера» должен быть тем самым человеком! нежный, тонкокожий автор, который блеял, как ягненок, и был так напуган, чтобы выскочить из своего укрытия, что позволил Черному Мальчику и Флер-де-Лис передавать свои бумаги любому, кого они выберут, и стирать или добавлять по своему усмотрению. 147

Черному Мальчику пришло в голову, при этой предложенной арифметической критике, что работа требует сложения, вычитания и деления; что самый подходящий критик, на чье имя, собственно, он изначально и взялся за работу, был наш д-р Барнард; и он отправил пакет доктору, который проживал недалеко от Линкольна.

У доктора, по-видимому, не было аппетита к блюду, приготовленному другим, в то время как он сам был в самом процессе готовки; и оно было оставлено остывать на три недели у перевозчика.

Но уговоренный и побежденный, добрый доктор в конце концов послал к перевозчику за жизнью своего тестя. «Я нашел ее, согласно описанию книготорговца, самой хромой и несовершенной; плохо начатой, хуже продолженной и внезапно законченной». Ученый доктор воспользовался той полнотой власти, которой наделил его Черный Мальчик — он очень любезно показал автору, в каком запутанном состоянии лежали его материалы, и как привести их в порядок —

Nec facundia deseret hunc, nec lucidus ordo.

Если его исключения были обильными, чтобы показать его добрую волю, а также его строгость, его дополнения были щедрыми, хотя он использовал предосторожность, тщательно различая «отдельными абзацами» свои собственные вставки среди массы Вернона, с мягким намеком, что «Он знал о Хейлине больше, чем любой ныне живущий человек, и поэтому должен был быть биографом». Он вернул рукопись джентльмену с большой вежливостью, но ничего не получил взамен! Когда Вернон притворялся, что просит об улучшениях, он не предполагал, что работа будет улучшена путем почти полного уничтожения; и когда он просил о коррекции, он, вероятно, ожидал, что все может закончиться комплиментом.

Повествование теперь может продолжаться в деталях д-ра Барнарда о его скорбных унижениях, будучи «измененным и изуродованным» г-ном Верноном.

«Вместо благодарности от него (Вернона) и возврата обычной вежливости, он изуродовал мои бумаги, которые, как только попали в его руки, он набросился на них, как лев яростный, или кот на бедного петуха в басне, говоря: Tu hodie mihi discerperis — так мои бумаги вернулись домой жалко исцарапанными, запятнанными и размытыми; целые предложения расчленены, а страницы вычеркнуты; несколько листов пропущены, которые должны быть напечатаны, — постыдно он использовал мою копию; так что прежде чем ее отнесли в печать, он полностью вырвал вторую часть Жизни из нее — вместо которой он подсунул нелепое заключение на последней странице, которое он напечатал другим шрифтом, однако не смог остаться честным, как говорит поэт,

Dicitque tua pagina, fur es.

Марциал.

Ибо он вынул из моей копии сон д-ра Хейлина, его болезнь, его последние слова перед смертью и оставил сожжение его стихаря. Он так изуродовал и метаморфизировал всю Жизнь, которую я сочинил, что я могу сказать, как Сосия: Egomet mihi non credo, ille alter Sosia me malis mulcavit modis — Плавт».

Д-р Барнард «терпеливо перенес бы эти обиды»; но обвинение, на которое отважился Вернон, что Барнард был плагиатором, потребовало от доктора «вернуть отравленную чашу к его собственным губам», что «он сам был плагиатором как слов, так и содержания». Дело в том, что это взаимное обвинение было вызвано тем, что Барнард имел предварительное ознакомление с бумагами Хейлина, которые впоследствии попали в руки Вернона: они оба черпали воду из одного источника. Эти бумаги сам Хейлин оставил как «правило, чтобы направлять писателя его жизни».

Барнард остро парирует Вернону за его тайное использование целых страниц из работ Хейлина, которые он присвоил себе без каких-либо знаков цитирования. «Я не такой эксцерптор (как он называет меня); он по характеру человек, который принял все корабли в Аттической гавани за свои, и все же сам не был хозяином ни одного судна».

Снова:—

«Но все это время я неправильно понимаю его, ибо, возможно, он имеет в виду свои собственные дорогие слова, которые я выдернул. Почему он не говорит на простом, прямом английском, чтобы мир мог увидеть мои ошибки? Ибо не каждый знает, что такое эксцерпирование. Если я был настолько смел, чтобы подобрать или выхватить слово у него, я надеюсь, что могу получить выгоду от духовенства. Каких слов я лишил его? — и как я стал богаче от них? Я никогда не был так увлечен им, чтобы хоть раз возникло искушение нарушить заповеди, потому что я люблю простую речь, простое письмо и простое дело, чего он не делает: я ненавижу слово «эксцерпированный» и действие, подразумеваемое в нем. Однако он причудливый человек и думает, что нет элегантности или остроумия, кроме как в его собственном способе разговора. Я должен сказать, как Туллий: Malim equidem indisertam prudentiam quam stultam loquacitatem».

В свою очередь он обвиняет Вернона в том, что он постоянный переписчик, и за мелочность его истории.

«Но как я выдернул его содержание? Тогда я уверен, что ограблю богадельню; ибо он так беден и поставлен в трудное положение, что ему с трудом удается сочинить сносную историю, которую он выковывал и вынашивал в своем уме четыре года подряд, прежде чем смог произвести на свет свой плод невыносимых транскрипций, чтобы досаждать терпению и памяти читателя. Как он выдыхается, иногда на двадцать страниц и более, в другое время пятнадцать, обычно девять и десять, собранных из старых книг д-ра Хейлина, прежде чем он сможет снова перевести дух, чтобы вернуться к своей истории! Я никогда не встречал такого переписчика во все свои дни; из-за нехватки материала, чтобы заполнить пустоту, в которой его книга была в большой опасности, он записал историю Вестминстера, такую же длинную, как «Сказка пахаря» у Чосера, которая для читателя была бы более уместной и приятной. Я удивлен, что он не переписал счета Канцелярии, особенно о утомительном процессе, который мой отец вел несколько лет по поводу аренды в Нортоне».

В своей насмешке над напыщенными метафорами и сравнениями Вернона, «его подобиями и неподобиями, странно зацепленными и притянутыми аж из Антиподов», Барнард замечает: «Человек также имеет странное мнение о себе, что он д-р Хейлин; и потому что он пишет его Жизнь, что он обладает его природными способностями, если не приобретенными. Душа св. Августина (говорят школы) была пифагорейски перенесена в труп Аквинского; так душа д-ра Хейлина в узкую душу. Я знаю, есть вопрос в философии, An animæ sint æquales? — одинаковы ли души? Но есть разница между духами Илии и Елисея: такой маленький пророк с таким великим!»

Д-р Барнард заключает, сожалея, что добрый совет пришел теперь не вовремя, иначе он посоветовал бы автору передать свою задачу тому, кто был давним другом д-ра Хейлина, вместо того чтобы амбициозно брать ее на себя, будучи профессиональным незнакомцем для него, по причине чего от него нельзя было ожидать лучшего отчета, чем тот, который он дал. Он точно определяет характер этого произведения биографии — «Жизнь наполовину; несовершенное существо, которое не только хромое (как сказал честный книготорговец), но и лишенное ног и всех других неотъемлемых частей человека; более того, самой души, которая должна оживлять тело, подобное д-ру Хейлину. Так что я должен сказать о нем, как Плутарх о Тиб. Гракхе, «что он смелый предприниматель и опрометчивый болтун о тех делах, которых не понимает». И на этом я закончил с ним, если только он не создаст себе и мне будущую неприятность!»

Вернон, по-видимому, ускользнул от дуэли. Сын Хейлина был исправлен превосходной Жизнью, созданной их родственником; ученый и живой Барнард, вероятно, больше никогда не отваживался изменять и улучшать работы автора, стоящего на коленях и молящего о коррекции. Эти блеющие ягнята, кажется, часто превращаются в рычащих львов! 148

143 Основная работа д-ра Хейлина, «Ecclesia Restaurata; или История Реформации Церкви Англии», была переиздана в издательстве Кембриджского университета для «Общества церковной истории» в 2 томах, 8vo, 1849, под умелым редакторством Дж. К. Робертсона, магистра искусств, викария Бекесборна, Кент. Вводный отчет о Хейлине позволил нам исправить настоящую статью в некоторых деталях и добавить несколько полезных примечаний.

144 Д-р Джон Барнард женился на дочери Хейлина, когда жил в Абингдоне, недалеко от Оксфорда. Впоследствии он стал ректором богатого прихода Уоддингтон, недалеко от Линкольна, пожизненное право на который он приобрел, владея также синекурой Гедни в том же графстве. В конечном итоге он был сделан пребендарием Асгарби в церкви Линкольна и умер в Ньюарке, в пути, в августе 1683 года. Его богатая и праздная жизнь естественно давала мало стимулов для литературного труда.

145 Г-н Джордж Вернон, согласно Вуду (Athen. Oxon. iv. 606), был сделан капелланом колледжа Всех Душ, впоследствии ректором Сарсдена, недалеко от Черчилля, в Оксфордшире, Бертон-он-зе-Уотер в Глостершире и св. Иоанна и св. Михаила в городе Глостер. Вуд перечисляет несколько работ, написанных им, так что он был явно в большей степени «литературным человеком», чем Барнард, который наслаждался «ученым досугом» в значительной степени и был явно возбудим только чем-то вопиющим.

146 Это был Харпер, книготорговец, который предпринял переиздание Ecclesia Vindicata и других трактатов Хейлина, к которым должна была быть приложена Жизнь.

147 Автор «попросил г-на Харпера передать бумаги кому угодно и вычеркнуть или добавить то, что считается удобным». Разрешение, которое дали бы немногие литературные люди!

148 Самая любопытная часть истории еще не рассказана. Д-р Барнард ошибался в своих обвинениях, и Вернон не был действительно виновной стороной. Мы рассказываем эту историю словами г-на Робертсона в уже упомянутой работе: «Кто был стороной, виновной в этих бесчинствах? Барнард предположил, что это мог быть только Вернон; но правда, кажется, в том, что ректор Бертона не имел никакого отношения к этому делу. Издатель призвал более важного советника — д-ра Барлоу, епископа Линкольнского (Ath. Oxon. iii. 567; iv. 606); изуродования рукописи Барнарда были на самом деле делом рук не безвестного глостерширского священника, а собственного епархиального епископа негодующего автора; и мы можем без колебаний приписать внезапность заключения и малый шрифт, которым оно напечатано, экономическому желанию г-на Харпера сэкономить на расходах на дополнительный лист». Таким образом, «епископ Барлоу и книготорговец создали раздор между сторонами, которые, вместо того чтобы попытаться объясниться в частном порядке, атаковали друг друга в печати».

О ЛАНГЛЕ ДЮ ФРЕНУА.

«Метод изучения истории» (Méthode pour étudier l’Histoire) аббата Лангле дю Френуа — это главный ключ ко всем запертым сокровищам древней и новой истории, а также к более тайным хранилищам малоизвестных мемуаристов всех народов. История этого труда и его автора в равной степени примечательны. Этот человек был своего рода диковинкой в человеческой природе, подобно тому как его труды являются диковинками в литературе. Лангле дю Френуа — не просто трудолюбивый писатель; лишенный гениальности, он все же обладает стойкой оригинальностью в манере письма и мышления; его обширное и беспокойное любопытство, подогреваемое колоссальными книжными познаниями, в сочетании со свободой, граничащей с циничной язвительностью, побуждало его к исследованию необычных тем. Даже предисловия к работам, которые он редактировал, на редкость любопытны; обычно он добавлял к ним «библиотеки», или критические каталоги авторов, к которым мы можем обращаться и по сей день за сведениями о писателях романов, о литераторах, об алхимии или герметической философии, о тех, кто писал о привидениях, видениях и т. д., об историческом трактате о тайне исповеди и т. д., не говоря уже о тех «Оправдательных документах» (Pièces Justificatives), которые составляют одни из самых необычайных материалов по философии истории. Его манера письма обеспечивала ему читателей даже среди необразованных людей; его едкость, сарказм, насмешливость, многозначительные междометия, его неосторожная откровенность и зачастую странные суждения развлекают читателя больше, чем того требуют его более серьезные задачи. Однако его особенности не могут умалить ценность его знаний, что бы они ни отнимали у его мнений; и мы можем смело восхищаться его изобретательностью, не споря об искренности писателя, который, сочинив труд «Об использовании романов» (L’Usage des Romans), где он весело оспаривал подлинность всей истории, чтобы доказать, что он не был его автором, ловко опубликовал другой — «История, оправданная против романов» (L’Histoire justifiée contre les Romans); и, возможно, не его вина, что нападение было бойким, а оправдание — скучным.

Этот «Метод» и его «Хронологические таблицы» (Tablettes Chronologiques), наряду с почти сорока другими публикациями, — единственные, которые пережили своего автора; тома, представляющие лишь любопытный интерес, сосланы на полки коллекционеров; само имя автора, чьи труды представляют лишь любопытный интерес — эта тень тени, — не всегда даже сохраняется составителем словаря в универсальном милосердии его алфавитного некролога.

История этого труда — яркий пример тех несовершенных начинаний, которые часто завершались важнейшими трудами. Этот замечательный «Метод» впервые появился в двух томах в 1713 году. Вскоре он был переиздан на родине и за границей, а также переведен на различные языки. В 1729 году он обрел достоинство четырех томов формата кварто; но на этом этапе он столкнулся с бдительностью правительства и карающей рукой знаменитого цензора Гро де Боза. Говорят, что из личной неприязни к автору он вычеркнул сто пятьдесят страниц из печатного экземпляра, представленного на его цензуру. Ранее он одобрял этот труд и молча пропускал некоторые из этих предосудительных мест: несомненно, что Гро де Боз в диссертации о Янусе древних в этой книге фактически вычеркнул высокую похвалу самому себе, которую Лангле с необычной любезностью расточал Гро де Бозу; ибо как критик он крайне скуп на панегирики, и даже в его каплях меда всегда есть едкий привкус. Этот цензор либо притворялся, что презирает похвалу, либо воспользовался ею как политическим трюком. Это была тяжелая ситуация для автора, гордившегося великим трудом и обладавшего скорее нравом быка, нежели агнца. Тот, кто вздрагивал от царапины эпитета, видел, как его совершенные члены оказываются в синяках от исправлений и изувечены купюрами. Впрочем, подобные неприятности были не в новинку для Лангле. Он так часто занимал свою старую комнату в Бастилии, что при виде офицера, который обычно препровождал его туда, Лангле просил свой ночной колпак и табакерку и заканчивал работу, которой был занят в тот момент, в Бастилии, где, как он рассказывал Джордану, он подготовил свое издание Маро. Он часто молча восстанавливал эпитет или предложение, осужденные цензором, рискуя вернуться туда снова; но в нынешнем отчаянном деле он отомстил тем, что собрал вычеркнутое в отдельный том кварто, который продавался тайно. Я обнаружил у Джордана в его «Литературном путешествии» (Voyage Littéraire), который навещал его, что он гордился тем, что читал эти купюры своим друзьям, которые в большинстве своем, хотя и тайно, были того мнения, что решение цензора было не столь ошибочным, как настаивал упрямый Лангле. Все это усилило общественные слухи и подняло цену на купюры. Лангле в совершенстве владел ремеслом и тайнами авторства; он часто ликовал не только из-за уловок, с помощью которых он парировал своих цензоров, но и из-за сделок с книготорговцами, которые в равной степени желали обладать его сомнительными или опасными авторскими правами, но наполовину боялись ими пользоваться. Когда единственный экземпляр «Метода» в первозданном виде, до того как он подвергся каким-либо повреждениям, появился на распродаже любопытной библиотеки цензора Гро де Боза, он спровоцировал соревнование в духе Роксбурга, где коллекционеры, азартно перебивая друг друга, подняли цену на этот неизувеченный экземпляр до 1500 ливров; что еще более необычно для истории французской библиографии, чем для нашей собственной. Любопытствующие теперь могут найти все эти вычеркнутые листы, или «кастрации», сохраненные в одном из тех трудов по истории литературы, в которые немцы внесли больший вклад, чем другие европейские народы, и я обнаружил, что даже исправления, или «синяки», в изобилии представлены в другом библиографическом источнике.

Этот «Метод» после нескольких последующих изданий продолжал расширяться за счет новых дополнений; будучи переведенным литераторами Европы — Колети в Италии, Менкеном в Германии и доктором Роулинсоном в Англии, — эти переводчики обогатили свои собственные издания более полными статьями, предназначенными для их соответствующих стран. Проницательность оригинального автора теперь обновляла его труд вливаниями его переводчиков; подобно старому Эсону, его вены наполнялись живительными соками; и таким образом его старый труд постоянно подвергался магическому процессу омоложения.

Личный характер нашего автора был столь же своеобразен, как и многие необычные темы, занимавшие его исследования; можно было бы заключить, что они возникли из простой эксцентричности или были выбраны наугад. Но Лангле не проявил недостатка суждения в ряде работ, признанных полезными; и его критические мнения, как показал его последний редактор, по большей части были одобрены общественным мнением. Любопытно наблюдать, как первое направление, которое может принять ум стойкого исследователя, часто объясняет то разнообразие необычных тем, которыми он наслаждается и которые при более внимательном рассмотрении могут оказаться невидимо связанными с каким-то предыдущим исследованием. Как существует ассоциация идей, так и в истории литературы существует ассоциация исследований; и весьма рассудительный писатель может быть побужден сочинять на темы, которые могут показаться странными или неблагоразумными.

Это наблюдение можно проиллюстрировать литературной историей Лангле дю Френуа. Он начал свою карьеру с письма и трактата, адресованных Сорбонне, по поводу необычайного дела Марии д’Агреды, аббатисы монастыря Непорочного зачатия в Испании, чья мистическая «Жизнь Девы», опубликованная после кончины аббатисы и встреченная с таким восторгом в Испании, только что появилась в Париже, где вызвала ропот благочестивых и расспросы любопытствующих. Эта мистическая «Жизнь» была объявлена основанной на явлениях и откровениях, испытанных аббатисой. Лангле доказал или утверждал, что аббатиса не была автором этой мнимой «Жизни», хотя рукопись существовала в ее собственном почерке; и, во-вторых, что записанные явления и откровения противоречили всем правилам явлений и откровений, которые он с таким трудом открыл. Дело было деликатного свойства. Писатель был молод и недоверчив; седобородый старец, более глубоко сведущий в теологии, ответил, и сорбоннисты заставили замолчать нашего философа в зародыше.

Лангле ограничил эти исследования своим портфелем; и прошло пятьдесят пять лет, прежде чем они увидели свет. Именно когда Кальме опубликовал свои «Диссертации о привидениях», эта тема побудила Лангле вернуться к своим заброшенным изысканиям. Теперь он опубликовал все, что ранее сочинил по делу Марии д’Агреды, и две другие работы: одну — «Исторический и догматический трактат о привидениях, видениях и частных откровениях» (Traité historique et dogmatique sur les Apparitions, les Visions, et les Révélations particulières) в двух томах; и «Сборник древних и новых диссертаций о привидениях и т. д.» (Recueil de Dissertations anciennes et nouvelles, sur les Apparitions, &c.) с каталогом авторов по этой теме в четырех томах. Когда он редактировал «Роман о Розе», составление глоссария к этой древней поэме привело его к переизданию многих ранних французских поэтов; к выпуску расширенного издания «Судов любви» (Arrêts d’Amour), того произведения о любви и рыцарстве, в которое его воображение было теперь так глубоко погружено; в то время как сама тема романа естественно привела к интересу к романтическим произведениям, которые появились в «Об использовании романов» (L’Usage des Romans) и сопровождающей его обширной номенклатуре всех романов и романистов, древних и современных. Наш живой аббат был очарован работами химического философа; и хотя он не верил в существование привидений и, безусловно, был более чем скептиком в истории, тем не менее несомненно, что «великое делание» было пунктом его веры; оно разорило бы его на экспериментах, если бы он был достаточно богат, чтобы быть разоренным. Это подорвало его здоровье; и самым важным результатом его химических исследований, по-видимому, стало изобретение сиропа, в котором он был очень уверен; но его испытание раздуло его до тимпанита, от которого он избавился, лишь прибегнув к лекарству, также открытому им самим, которое, нейтрализуя сироп, довело его до тревожного состояния атрофии. Но злоключения историка не входят в его историю: и наше любопытство должно по-прежнему жаждать открыть «Историю герметической философии» Лангле, сопровождаемую каталогом писателей этой таинственной науки, в двух томах, а также его расширенное издание работ великого последователя Парацельса, Никола Лефевра. Этот философ был назначен Карлом II суперинтендантом королевской лаборатории в Сент-Джеймсе: он также был членом Королевского общества и другом Бойля, которому он сообщил секрет вливания молодой крови в старые вены, с представлением, что он может обновить то, что не допускает второго творения. Таково было происхождение активного любопытства Дю Френуа к целому ряду необычных тем, зачатки которых можно проследить в трех или четырех главных трудах нашего автора.

Наш аббат обещал написать свою собственную жизнь, и его воинственная живость и стойкая откровенность приправили бы автобиографию; однако один любитель написал ее в том стиле, который нравится любителям, со всей правдой, которую он смог обнаружить, оживив ее некоторой тайной историей, написав жизнь Лангле с самим духом Лангле: это маска, снятая с самих черт человека, а не безвкусная восковая фигура гиперболического панегириста.

Хотя Лангле дю Френуа начал свою карьеру в ранней молодости как литератор, поначалу он был вовлечен в большую погоню за политическими приключениями; и записаны некоторые поразительные факты, которые показывают его успешную деятельность. Мишо описывает его занятия с парафрастической деликатностью языка, которую англичанин, возможно, не смог бы так удачно сочинить. Министр иностранных дел, маркиз де Торси, отправил Лангле в Лилль, где тогда находился двор курфюрста Кёльнского: «У него были особые приказы следить за тем, чтобы два министра курфюрста не делали ничего, что могло бы повредить делам короля». Однако он, по-видимому, следил за многими другими лицами и обнаружил многое другое. Он разоблачил капитана, который согласился открыть ворота Монса Мальборо за 100 000 пиастров; капитан был арестован на плацу, письмо Мальборо было найдено в его кармане, и предатель был колесован. Лангле донес на иностранного генерала, состоявшего на французской службе, и событие оправдало предсказание. Его самым важным открытием был знаменитый заговор принца Челламара, один из химерических планов Альберони; к чести Лангле, он не хотел участвовать в его раскрытии, если министр не пообещает, что не будет пролита кровь. Эти успешные эпизоды в жизни почетного шпиона были вознаграждены умеренной пенсией. Лангле не мог быть вульгарным интриганом; он не только постоянно подвергался заключению своими же покровителями, когда жил дома, за свободу своего пера, но я обнаружил, что он был рано заключен в цитадель Страсбурга на шесть месяцев: говорят, за кражу нескольких любопытных книг из библиотеки аббата Биньона, за которой он присматривал. Несомненно, что он знал цену редчайшим трудам и был одним из тех любителей библиографии, которые временами торгуют дорогостоящими редкостями. В Вене он близко познакомился с поэтом Руссо и принцем Евгением. Принц, однако, подозревавший характер нашего автора, долго избегал его. Лангле втерся в доверие к библиотекарю принца; и таково было его библиографическое мастерство, что это знакомство закончилось тем, что принц Евгений отбросил свой политический страх и предпочел совет Лангле совету своего библиотекаря, чтобы обогатить свою великолепную библиотеку. Когда мотив пребывания Лангле в Вене стал все более подозрительным, Руссо был нанят следить за ним; и, еще не поссорившись со своим собратом-шпионом, он мог лишь доложить, что аббат Лангле каждое утро занят работой над своими «Хронологическими таблицами», трудом, не заслуживающим того, чтобы тревожить правительство; что он проводит вечера у скрипача, женатого на француженке, и возвращается домой в одиннадцать. Как только наш историк обнаружил, что поэт был собратом-шпионом и разносчиком новостей на стороне принца Евгения, их взаимные любезности остыли. Лангле теперь вообразил, что обязан своим шестимесячным уединением в цитадели Страсбурга тайному вмешательству Руссо: каждый стал подозревать верность другого; а шпионы подобны любовникам, ибо их взаимная ревность переросла в самую закоренелую ненависть. Одним из самых клеветнических пасквилей является задуманное Лангле посвящение его издания Маро Руссо, которое, будучи вынужденным подавить в Голландии по приказу Генеральных штатов; в Брюсселе при посредничестве герцога Аренбергского; и всеми средствами, которые могли придумать друзья несчастного Руссо, было, однако, много лет спустя наконец приложено Лангле к первому тому его труда о романах; где обычный читатель может удивиться его появлению, не связанному ни с какой частью работы. В этом посвящении, или «Историческом панегирике», он часто обращается «Mon cher Rousseau», но ирония не тонка, а клевета тяжела. Руссо был слишком открыт для нелицензированной язвительности своего обвинителя. Поэт был тогда изгнан из Франции за ложное обвинение против Сорена, в попытке приписать ему те преступные куплеты, которые так долго нарушали покой литературного мира во Франции и автором которых обычно считали Руссо; но в которых на смертном одре он торжественно поклялся, что был невиновен. «Удар милосердия» наносится поэту, растянутому на этой дыбе инвектив, справедливыми обвинениями в связи с теми позорными эпиграммами, которые появляются в некоторых изданиях произведений этого поэта; урок для поэта, если бы поэты хотели учиться, которые потакают своему воображению ценой своего счастья и, кажется, изобретают преступления, как если бы они сами были преступниками.

Но вернемся к нашему Лангле. Если бы он сочинил свою собственную жизнь, она предложила бы набросок политического рабства и политических приключений человека, слишком неуступчивого для первого и слишком литературного для второго. И все же, к чести его способностей, мы должны заметить, что он мог бы выбирать своих покровителей, если бы подчинился покровительству. Принц Евгений в Вене, кардинал Пассионеи в Риме или г-н Ле Блан, французский министр, держали бы его на его собственных условиях. Но «Свобода и мои книги!» — было тайным восклицанием Лангле; и с того момента все в жизни было принесено в жертву ревнивому духу независимости, который проявлялся в его действиях так же, как и в его писаниях; и страсть к учебе навсегда раздавила червя честолюбия.

Он был столь же своеобразен в своем разговоре, который, по словам Джордана, был чрезвычайно приятен иностранцу, ибо он высказывался без всяких оговорок обо всем и обо всех, приправляя речь тайными и литературными анекдотами. Он отказался от всех удобств, предложенных состоятельной сестрой, чтобы не терпеть ограничений установленного обеденного часа. Он дожил до восьмидесяти лет, все еще будучи занятым, а затем умер от одного из тех прискорбных случаев, которым подвержены пожилые литераторы: наш едкий критик задремал над какой-то современной работой и, упав в огонь, сгорел заживо. Многие характерные анекдоты об аббате Лангле были сохранены в «Историческом словаре» (Dictionnaire Historique), но я не буду повторять то, что легко встречается.

149 Этот факт приводится в описании более мелких исправлений.

150 «Кастрации» находятся в «Историко-критических записках о редких книгах» Бейера (Beyeri Memoriæ historico-criticæ Librorum rariorum), стр. 166. «Синяки» тщательно отмечены в «Каталоге герцога де ла Вальера», 4467. Те, кто интересуется подобными сингулярностями, будут удовлетворены необычайными мнениями и результатами у Бейера; которые, в конце концов, были украдены из рукописного «Сокращения всемирной истории», составленного графом де Буленвилье и более ловко, чем деликатно, вставленного Лангле в свой собственный труд. Оригинальная рукопись существует в различных копиях, которые были обнаружены позже. Более мелкие исправления в каталоге герцога де ла Вальера представляют собой самую оживляющую статью в сухости библиографии.

151 Последнее издание, расширенное Друэ, состоит из пятнадцати томов, но оно не позднее 1772 года. Это по-прежнему бесценное руководство для историка, как и его «Хронологические таблицы».

152 «Исторический словарь» 1789 года в статье о Никола Лефевре упоминает третье издание его «Курса химии» 1664 года в двух томах; но нынешнее издание Лангле дю Френуа более позднее, 1751 года, расширенное до пяти томов, два из которых содержат его собственные дополнения. Я никогда не встречал этого издания, и его нет в Британском музее. Лефевр опубликовал трактат о великом сердечном средстве сэра Уолтера Роли, который может быть любопытен.

153 Эта анонимная работа «Мемуары господина аббата Лангле дю Френуа», хотя посвящение подписано Г. П., написана Мишо из Дижона, как доказывает имеющийся у меня экземпляр с дарственной надписью графу де Вьенну. Мишо — автор двух томов приятных «Исторических и филологических смесей»; и это очень любопытный кусок литературной истории. «Исторический словарь» составил статью о Лангле целиком из этой работы; но «Журнал ученых» (Journal des Sçavans) был слишком аскетичен в этом мнении: «Стоило ли писать книгу, чтобы сообщить публике, что литератор был шпионом, мошенником, странным, вспыльчивым, циничным, неспособным к дружбе, к подчинению законам и т. д.?» И все же они не претендуют на то, что библиография Лангле дю Френуа вовсе лишена любопытства.

СЛОВАРЬ ТРЕВУ.

Один ученый друг в своем весьма приятном «Триместре, или Трехмесячном путешествии по Франции и Швейцарии» не мог проехать через маленький городок Треву без литературной ассоциации идей, которая должна сопровождать каждого литератора в его поездках, за границей или дома. Хорошо информированный ум не может путешествовать, не обнаруживая, что постоянно встречаются объекты, которые наводят на литературные, исторические и моральные факты. Мой друг пишет: «По мере приближения к Лиону вы останавливаетесь пообедать в Треву, на левом берегу Соны. На склоне холма, спускающегося к воде, возвышается амфитеатр, увенчанный древним готическим замком в почтенных руинах; под ним находится маленький городок Треву, хорошо известный своим Журналом и Словарем, который почти является энциклопедией, так как мало вещей, о которых не было бы сказано что-то в этом ценнейшем сборнике, и все это было напечатано в Треву. Знание этого обстоятельства значительно усиливает удовольствие любого посетителя, который консультировался с книгой и знаком с ее достоинствами; и должно значительно приумножить его местные удовольствия».

Труд, из которого каждый литератор может постоянно черпать столь разнообразные знания и который мало известен, кроме как самым любопытным читателям, претендует на место в этих томах; да и история самой работы не лишена интереса. Восемь больших фолиантов, каждый из которых состоит из тысячи плотно напечатанных страниц, стоят как огромная гора, о безопасности прохода по которой мы можем беспокоиться, прежде чем начнем восхождение. История словарей — самая изменчивая из всех историй; это картина непостоянства человеческих знаний; знания одного поколения уходят вместе с другим; и словарь такого рода всегда нуждается в исправлении, сокращении и расширении.

Маленький городок Треву дал свое имя отличному литературному журналу, долгое время ведомому иезуитами, и этому словарю — как Эдинбург дал его своему «Критическому обозрению» и «Ежегодному регистру» и т. д. Он впервые стал выделяться как литературный город благодаря герцогу дю Мэну, как суверенному принцу Домба, перенесшему в этот маленький городок Треву не только свой парламент и другие государственные учреждения, но и основавшему великолепную типографию в начале прошлого века. Герцог, вероятно, чтобы обеспечить своих печатников постоянной работой, учредил «Журнал Треву»; и это, возможно, в значительной степени способствовало тому, что типография стала известной, так что она стала любимой многими хорошими писателями, которые, по-видимому, не имели никакой другой связи с этим местом; и этот словарь заимствовал свое первое название, которое он всегда сохранял, просто от места, где он был напечатан. И журнал, и словарь, однако, были переданы на попечение некоторых ученых иезуитов; и, возможно, место всегда указывало на принципы писателей, среди которых никто не был более выдающимся в изящной словесности, чем иезуиты.

Первое издание этого словаря возникло из духа соперничества, вызванного французским словарем, опубликованным в Голландии протестантом Банажем де Бовалем. Герцог поспешно заставил своих иезуитов взяться за работу; которые, после помпезного объявления о том, что этот словарь составлен по плану, предложенному их покровителем, сделали не что иное, как разграбили Фюретьера, перерыли Банажа и выпустили три новых фолианта без каких-либо новинок; они угодили герцогу дю Мэну, и никому больше. Это было в 1704 году. Двадцать лет спустя он был переиздан и улучшен; и по мере увеличения числа изданий тома следовали один за другим, пока в 1771 году он не достиг своего нынешнего объема и ценности в восьми больших фолиантах, единственное издание, которое ценится сейчас. Многие имена авторов этого превосходного собрания слов и вещей были раскрыты усердием господина Барбье в его «Словаре анонимов», ст. 10782. Работа в течение столетия явно стала любимым вместилищем для литераторов Франции, которые охотно вносили самые маленькие или самые большие статьи с рвением, почетным для литературы и весьма полезным для публики. Они сделали этот словарь своей записной книжкой для всех своих любопытных приобретений; каждый, кто был способен написать короткую статью, сохраняющую важный факт, не стремился составить словарь или даже целую статью в нем; но это была сокровищница, в которой такие крупицы, собранные вместе, составляли его богатство; и можно сказать, что все литераторы участвовали в совершенствовании этих томов в течение столетия. Таким образом, из скромных начал трех томов, в которых плагиат был виден гораздо больше, чем вклад, восемь томов были в конце концов построены из более прочных материалов, которые требуют внимания и благодарности студента.

Работа, по-видимому, интересовала само правительство как национальное дело, судя по содержанию следующих анекдотов.

Большинство мелких авторов этого великого сборника были довольны тем, что оставались анонимными; но, как и следовало ожидать среди такого количества, иногда автор стремился стать известным в своем кругу; и ему не нравилось это покаянное воздержание от славы. Анекдот, записанный об одном из этого класса, позабавит: некий господин Латур дю Шатель, адвокат при парламенте Нормандии, добровольно посвятил свои ученые часы улучшению этой работы и предоставил почти три тысячи статей для дополнения к изданию 1752 года. Этот пылкий ученый имел живую ссору тридцать лет назад с первыми авторами словаря. Он послал им тысячу триста статей при условии, что даритель будет достойно поблагодарен в предисловии нового издания и, кроме того, получит экземпляр на большой бумаге. Они были приняты. Руководители нового издания в 1721 году забыли все обещания — ни благодарности, ни экземпляра! Наш ученый адвокат, который был немного раздражителен, как признает его племянник, написавший его биографию, как только вышел великий труд, удивленный, подобно Деннису, тем, что «они гремят его собственным громом», не говоря ни слова, покидает свой провинциальный город и отправляется, полуживой от болезни и негодования, в экспедицию в Париж, чтобы подать жалобу канцлеру; и работа была сочтена столь важной в глазах правительства, а столь усердный автор был признан имеющим столь почетное право, что канцлер приказал, во-первых, немедленно доставить господину Латуру экземпляр на большой бумаге, богато переплетенный и с бесплатной доставкой; и, во-вторых, в качестве возмещения невыполненного обещания и признания благодарности, пропуск благодарности должен быть вставлен и объяснен в трех великих литературных журналах Франции; любопытный пример, среди прочих, того, как французское правительство часто выступало посредником, когда возникали трудности в великих литературных начинаниях, и не легкомысленно относилось к претензиям и почестям литераторов.

Другое доказательство того же рода, касающееся настоящей работы, произошло после издания 1752 года. Некий Жаме-старший, который вместе с другими полезно трудился над этим изданием, адресовал правительству предложение об улучшенном издании, датированное из Бастилии. Он предложил, чтобы правительство выбрало ученого человека, привыкшего к труду исследований, которых требует такая работа; и он подсчитал, что если предоставить трех переписчиков, такой редактор выполнил бы свою задачу примерно за десять или двенадцать лет, а доход от издания вскоре окупил бы все расходы и вложенный капитал. Этот литературный прожектор не хотел оставаться без дела в Бастилии. Пятнадцать лет спустя появилось последнее улучшенное издание, опубликованное ассоциированными книготорговцами Парижа.

Что касается самой работы, то она разделяет характер наших энциклопедий; но в этом отношении к ней нельзя безопасно обращаться, ибо наука широко расширила свои владения и исправила свои ошибки с 1771 года. Но она драгоценна как обширная коллекция древних и современных знаний, особенно в том роде знаний, который мы обычно называем антикварным и филологическим. Это не просто грамматический, научный и технический словарь, но он полон богословия, права, моральной философии, критических и исторических знаний и изобилует бесчисленными разнообразными курьезами. Было бы трудно, каков бы ни был предмет исследования, открыть его, не получив удовлетворения от каких-то знаний, ни очевидных, ни тривиальных. Я слышал, как человек великих знаний заявил, что всякий раз, когда он не мог вспомнить свои знания, он открывал «Универсальный исторический лексикон» Гофмана, где он был уверен, что найдет то, что потерял. Работы схожи; и сколь бы ценны ни были четыре фолианта немца, восемь фолиантов француза можно смело рекомендовать в качестве их замены или дополнения. Как словарь французского языка он имеет особую черту, которая была самонадеянно отброшена в «Словаре Академии»; последний изобретает фразы для объяснения слов, которые поэтому не имеют иного авторитета, кроме самого писателя! Этот словарь Треву снабжен не только простыми авторитетами, но и цитатами из классических французских писателей — улучшение, которое, вероятно, было подсказано английским словарем Джонсона. Одна нация совершенствуется за счет другой.

154 Он всегда признавался независимым государством французскими королями со времен Филиппа Августа. У него был свой парламент, а также привилегия чеканить собственную монету.

155 Дом, в котором проживали иезуиты, имеющий над порталом щит с гербом их ордена, до сих пор сохранился в Треву.

ОПИСАНИЕ АНГЛИЙСКОЙ ПОЭЗИИ КВАДРИО.

Пожалуй, несколько досадно в наших литературных исследованиях обнаруживать, что наша собственная литература была известна другим народам Европы сравнительно недавно. Мы наконец восторжествовали над нашими континентальными соперниками в благородных битвах гения, и наши авторы теперь видят свои работы напечатанными даже в иностранных типографиях, в то время как мы снабжаем нашими безвозмездными трудами почти всю литературу новой империи; и все же еще в правление Анны наши поэты были известны только латинским стихотворцам «Английских муз» (Musæ Anglicanæ); и когда Буало рассказали о публичных похоронах Драйдена, он был доволен национальными почестями, возданными гению, но заявил, что никогда раньше не слышал его имени. Этот великий законодатель Парнаса никогда не упоминал ни одного из наших поэтов, столь островной тогда была наша литературная слава! Самый примечательный факт, или, возможно, утверждение, которое я встречал относительно малых знаний, которые Континент имел о наших писателях, — это французский перевод «Характеров добродетелей и пороков» епископа Холла. Это двенадцатимо, напечатанное в Париже, 109 страниц, 1610 год, с таким заглавием: «Характеры добродетелей и пороков, извлеченные из английского языка г-на Джозефа Холла» (Charactères de Vertus et de Vices; tirés de l’Anglois de M. Josef Hall). В посвящении графу Солсбери переводчик сообщает его светлости, что «эта книга — первый перевод с английского, когда-либо напечатанный на каком-либо вульгарном языке» — первый перевод с английского, когда-либо напечатанный на каком-либо современном языке! Является ли переводчик смелым лжецом или невежественным болваном, еще предстоит выяснить; во всяком случае, это унизительная демонстрация того, какой малый прогресс сделала наша отечественная литература за рубежом в 1610 году!

Теперь я перехожу к упоминанию современного писателя, открыто пишущего историю нашей поэзии, знания о которой откроются нам по мере того, как мы будем продвигаться с нашим просвещенным историком-любителем.

«История и разум всякой поэзии» (Della Storia e dell’ ragione d’ ogni Poesia) отца Квадрио — это гигантский труд, который мог быть задуман и доведен до конца только каким-нибудь ипохондриком-монахом, который, чтобы избавиться от скуки жизни, не мог найти более приятного способа, чем заживо похоронить себя в семи чудовищных, плотно напечатанных томах кварто и каждый день компилировать что-то на тему, которую он не понимал. К счастью для отца Квадрио, не имея вкуса, чтобы чувствовать, и проницательности, чтобы судить, в ходе этой истории литературы и критики не произошло ничего, что могло бы сократить его тома и его развлечения; и с усердием и эрудицией, не имеющими себе равных, он построил здесь вместилище для своих огромных, любопытных и пустяковых знаний о поэзии каждого народа. Квадрио принадлежит к тому классу авторов, которых мы принимаем с большей благодарностью, чем удовольствием, к которым иногда обращаемся, чтобы процитировать, но никогда не задерживаемся, чтобы прочитать; и которые ставим на наши полки, но редко держим в руках.

Я был очень огорчен, просматривая этого объемного компилятора, обнаружив, хотя он писал так поздно, около 1750 года, как мало история английской поэзии была известна иностранцам. Это, безусловно, наша собственная вина. Мы слишком долго пренебрегали библиографией и историей литературы нашей собственной страны. Италия, Испания и Франция наслаждались выдающимися библиографами — у нас нет никого, кто мог бы с ними сравниться. Италия может по праву гордиться своими Тирабоски и Маццукелли; Испания — библиотеками Николаса Антонио; а Франция, столь богатая библиографическими сокровищами, дает модели каждой литературной нации для любого вида истории литературы. У нас частичный труд отшельника Энтони об оксфордских писателях, составленный до того, как в нации существовала философская критика; и «История поэзии» Уортона, которая осталась незаконченной в самый критический период, когда этот восхитительный антиквар вкуса только что коснулся порога своего рая, — это единственные великие труды, к которым могли бы обратиться иностранцы, но они не найдут их очень полезными для себя. Пренебрежение нашей собственной историей литературы, таким образом, стало причиной ошибок, иногда очень смешных, иностранных писателей в отношении наших авторов. Даже живой Шодон в своем «Историческом словаре» дает самые необычайные сведения о большинстве английских писателей. Не имея английского гида, который сопровождал бы таких усталых путешественников, они слишком часто обманывались миражами нашей литературы. Они давали нелепые отчеты о работах, которые существуют, и записывали другие, которых никогда не существовало; и часто составляли личную историю наших авторов, смешивая двух или трех в одного. Шодон, упоминая трагедии Драйдена, замечает, что Аттербери перевел две на латинские стихи под названием «Ахитофел» и «Авессалом»!

Из всех этих иностранных авторов никто не потерпел более вопиющей неудачи, чем этот добрый отец Квадрио. В этой всеобщей истории поэзии мне было любопытно наблюдать, какую фигуру мы представляем и поразил ли плодовитый гений наших оригинальных поэтов иностранного критика восхищением или критическим порицанием. Но мало была известна наша английская поэзия ее всеобщему историку. В главе о тех, кто культивировал «la melica poesia in propria lingua tra, Tedeschi, Fiamminghi e Inglesi», мы находим следующий список английских поэтов.

«О Джоне Гауэре, чьи рифмы и стихи хранятся в рукописи в колледже Пресвятой Троицы в Кембридже».

«Артур Келтон, процветал в 1548 году, искусный английский поэт: он сочинил различные стихи на английском языке; также он восхваляет камбрийцев и их генеалогию».

«Работы Уильяма Уичерли, в английской прозе и стихах».

Это были единственные английские поэты, которых Квадрио поначалу смог собрать вместе! В своих последующих дополнениях он уловил имя сэра Филипа Сидни с авантюрной критикой: «le sue poesie assai buone». Затем ему посчастливилось подобрать название — не том, конечно, — которое было одним из самых редких: «Fiori poetici de A. Cowley», которые он называет «poesie amorose»: это должно означать тот ранний том Коули, опубликованный на тринадцатом году его жизни под названием «Поэтические цветы». Далее он ухватил за полу «Джона Донна» и «Томаса Крича», на котором он сделал полную паузу, сообщая своим итальянцам, что «его стихи считаются его нацией как assai buone». У него также есть «Le opere di Guglielmo»; но к этому христианскому имени, как кажется, он не решился добавить фамилию. Наконец, в ходе своих изысканий, в четвертом томе (ибо они публиковались в разные периоды), он внезапно обнаруживает множество английских поэтов — Уоллера, герцога Бекингема, лорда Роскоммона и других, среди которых доктор Свифт; но он признает, что их работы до него не дошли. Шекспир наконец появляется на сцене; но представления Квадрио почерпнуты у Вольтера, которого, возможно, он смело переводит. Вместо того чтобы улучшить нашу драму, он привел ее «a totale rovina nelle sue farse monstruose, che si chiaman tragedie; alcune scene vi abbia luminose e belle e alcuni tratti si trovono terribili e grandi». Говорят, что Отвей сочинил трагическую драму на тему «Венеция спасенная»; он добавляет с удивлением: «ma affatto regolare». Регулярность — это сущность гения для таких критиков, как Квадрио. Драйден также упомянут; но единственная указанная драма — «Король Артур». Аддисон — первый англичанин, создавший классическую трагедию; но хотя Квадрио много пишет о жизни Аддисона, он никогда не упоминает «Зритель».