«Переписка Вагнера и Листа. Том 1»

2. Твердо и решительно настаивайте на том, чтобы певцы исполняли в решительном и живом темпе то, что они считают речитативами в моей опере. Благодаря этому, по моему опыту, продолжительность оперы сократится почти на час.

3. Далее, я желаю, чтобы, за исключением второй части рассказа Лоэнгрина, которую я с самого начала решил сократить, моя опера исполнялась как есть, без каких-либо купюр.

Если делать купюры, цепь понимания будет разорвана, и мой стиль, который публика только начинает воспринимать, вместо того чтобы стать более доступным, еще больше отдалится от публики и актеров. Капитулировать перед врагом — не значит победить; враг сам должен сдаться; а этот враг — лень и дряблость наших актеров, которых нужно силой заставить чувствовать и мыслить. Если я не одержу победу и буду вынужден капитулировать, несмотря на моего могущественного союзника, я больше не вступлю в битвы. Если мой «Лоэнгрин» может быть сохранен только путем разрывания его хорошо продуманного и художественного контекста, иными словами, если его приходится сокращать из-за лени актеров, я вообще откажусь от оперы. Веймар в таком случае не будет представлять для меня больше интереса, и я напишу свою последнюю оперу. От вас, дорогой Лист, так храбро принявшего мой бой, зависит одержать для меня полную победу. Не знаю, что еще я мог бы сказать; вам я сказал достаточно. Генасту, для которого также предназначено это письмо, я напишу отдельно, как только узнаю, что мое требование его не обидело. Зигезару я напишу завтра.

Тем временем я отправляю это письмо, чтобы не навлечь на себя упрек в промедлении.

Прощайте же, дорогой, великолепный друг. Вы как освежающий летний дождь. Прощайте. Благодарю вас, и привет моим друзьям.

Всегда ваш, глубоко обязанный

РИХАРД ВАГНЕР ZURICH, September 8th, 1850

Еще одно: так как у вас нет органа и фисгармонии (physharmonika), я хочу, чтобы короткий органный пассаж в конце второго акта исполняли духовые инструменты за сценой.

Лоэнгрин должен петь слова «Heil dir, Elsa! nun lass vor Gott uns gehen!» с нежным волнением.

42.

(ГОСПОДИНУ ФОН ЗИГЕЗАРУ.) ВЫСОКОУВАЖАЕМЫЙ ГОСПОДИН ИНТЕНДАНТ, По возвращении из небольшой поездки в Альпы я нахожу экземпляры либретто «Лоэнгрина», которые вы любезно прислали мне, и у меня есть все основания искренне радоваться той удивительной заботе, с которой вы это сделали. Это еще одно наглядное доказательство симпатии, с которой вы подошли ко всему, что касается моей последней оперы, и я не должен упустить возможность выразить вам свою самую горячую благодарность. Ваше последнее письмо, в котором вы любезно приложили гонорар за моего «Лоэнгрина», сообщает мне об успехе всех ваших необычайных усилий по постановке оперы, и я с сожалением вижу из вашего дружеского сообщения, что удовлетворение в желаемой вами мере не было достигнуто и что постоянный успех кажется вам сомнительным. Поскольку с этим утверждением вы не связываете никаких возражений против самого произведения, а, напротив, заверяете меня, что в меру своих намерений и сил будете стараться обеспечить этот желаемый успех моей опере, я чувствую себя обязанным добавить к выражению моей благодарности за ваше доброе отношение свое мнение о том, как наши взаимные желания могли бы быть реализованы.

Глубокоуважаемый господин интендант, с полным знанием дела вы взялись постановкой в своем театре дать жизнь драматическому произведению, сущность которого заключается в том, что оно во всех своих частях является непрерывным целым, а не чем-то несообразным, составленным из множества разных частей. Автор этого произведения не желает блистать эффектом отдельных музыкальных номеров; музыка для него — всего лишь самое возвышенное и всеобъемлющее средство выражения того, что он хотел выразить, — драмы. Даже там, где музыка становилась лишь украшением, я оставался в сознании того, что действовал в соответствии с определенной художественной необходимостью, и каждый необходимый эффект достигался только тем, что, подобно звену хорошо выкованной цепи, он черпал свою значимость из предыдущих звеньев. Если бы эта цепь была разорвана удалением целого, или половины, или четверти звена, весь контекст был бы разорван вместе с ним, и мой замысел был бы разрушен. Вы сами признались мне, что в определенных случаях, в которых поначалу сомневались, вы в конечном итоге убедились в необходимости этой связи, но впечатление, произведенное на вас исполнением, вновь возобновило это сомнение, по крайней мере в той степени, что вы считаете целесообразным, из уважения к публике, согласиться на некоторые купюры в моей опере. Позвольте мне быть лучшего мнения о публике. Аудитория, которая собирается в хорошем настроении, довольна, как только она отчетливо понимает, что происходит, и большая ошибка думать, что театральная публика должна обладать специальными музыкальными знаниями, чтобы получить правильное впечатление от музыкальной драмы. К этому совершенно ошибочному мнению нас привел тот факт, что в опере музыка ошибочно была сделана целью, в то время как драма была лишь средством для демонстрации музыки. Музыка, напротив, должна делать не более чем вносить свой полный вклад в то, чтобы драма была ясно и быстро понятна в каждый момент. Слушая хорошую — то есть разумную — оперу, люди должны, так сказать, вообще не думать о музыке, а лишь чувствовать ее бессознательно, в то время как их полнейшее сочувствие должно быть полностью занято представленным действием. Любая аудитория, обладающая неиспорченным чувством и человеческим сердцем, поэтому желанна для меня до тех пор, пока я могу быть уверен, что драматическое действие становится более непосредственно понятным и волнующим благодаря музыке, вместо того чтобы скрываться за ней. В этом отношении исполнение моего «Лоэнгрина» в Веймаре пока еще не кажется адекватным, поскольку чисто музыкальная часть была гораздо совершеннее драматической, собственно говоря, и вину я приписываю исключительно общему состоянию нашей оперы, которая с самого начала оказывает самое запутывающее и пагубное влияние на всех наших певцов. Если во время исполнения моего «Лоэнгрина» была замечена только музыка, да почти только оркестр, вы можете быть уверены, что актеры остались далеко позади своей задачи. Вчера я подробно писал об этом моему несравненному другу Листу и объяснил ему свои взгляды на то, как можно было бы уладить дело, чтобы представить исполнение в правильном свете. Если в будущем так называемые речитативы будут петься так, как я просил Листа настаивать на их исполнении, заторможенное и леденящее впечатление от целых длинных пассажей исчезнет, а продолжительность исполнения значительно сократится. Если прибегнуть к купюрам, вы выиграете сравнительно мало времени и принесете в жертву нашей современной театральной рутине всякую возможность коренной реформы. Я могу себе представить, например, что речи короля и глашатая могли произвести утомительное впечатление, но если это произошло потому, что певцы пели их вяло, лениво и небрежно, без настоящего высказывания, то разве интересам искусства поможет сокращение или пропуск этих речей? Конечно, нет. Искусство и артисты выиграют в равной степени только в том случае, если этих певцов серьезно попросят произносить эти речи с энергией, огнем и решительным выражением. Где нет эффекта, там не может быть произведено впечатление, а где нет впечатления, там людям скучно; но правильно ли ради сокращения этой скуки убирать то, что при правильном выражении произвело бы необходимый эффект? В таком случае лучше было бы бросить все произведение, которое из-за отсутствия правильного выражения рисковало бы не произвести необходимого эффекта. Ибо если мы уступаем в малом и единичном, если мы идем на уступки лени и некомпетентности, мы можем быть уверены, что вскоре будем вынуждены делать то же самое повсюду; иными словами, что мы должны отказаться от всякой попытки добиться успеха такого произведения, как это. Мне кажется предпочтительным со всей тщательностью выяснить, где кроется реальная причина существующего зла, а затем атаковать врага в его собственном лагере с настойчивостью и силой. Вы увидите из этого, глубокоуважаемый господин интендант, насколько важно для меня не добиться терпимости к моему «Лоэнгрину» путем приспособления его к существующим порокам, а обеспечить ему решительный успех, заставив его победить существующие пороки. В противном случае я открыто признаюсь, что будущие шансы этой оперы не имели бы для меня никакой ценности; в таком случае я лишь пожалел бы о количестве усилий, хлопот и сочувствия, которые вы любезно потратили на это произведение. Славы я не ищу, от выгоды мне пришлось отказаться давно, и если теперь мне наконец приходится испытать, что даже мои самые энергичные друзья и покровители считают себя обязанными идти на уступки ради моей выгоды там, где только реальная победа может иметь ценность, я потеряю всякое желание и всякую силу продолжать действовать в своем искусстве. Если вы можете поддерживать моего «Лоэнгрина» только путем усечения его здорового организма, а не путем оперирования в меру своих сил над больным организмом нашего усеченного оперного тела, то я буду сердечно рад, если вы будете вознаграждены за свои труды в соответствии с обстоятельствами, но я должен просить вас не сердиться на меня, если я буду смотреть на такой успех с безразличием. То, что для вас является вопросом благожелательности ко мне, для меня, к сожалению, является жизненным вопросом всего моего духовного существования в искусстве, к которому мое существо цепляется кровоточащими волокнами.

Пусть Небеса даруют, чтобы вы, глубокоуважаемый господин и покровитель, приняли содержание и выражение этих строк благосклонно и чтобы вы ни на мгновение не усомнились в том, что всегда и при любых обстоятельствах я буду видеть в вас одно из самых симпатичных явлений, вошедших в мое существование. Во всех отношениях я обязан вам любовью и безграничной благодарностью. Если я никогда не смогу показать это вам, как я желаю всем сердцем, я горячо прошу вас приписать это не желанию моей сокровенной души, а той позиции, которую я, как артист со страстным сердцем, должен, согласно моему твердому убеждению, занимать по отношению к состоянию глубокого разложения нашей общественной художественной жизни.

С глубочайшим уважением и почтением, остаюсь ваш покорный слуга,

РИХАРД ВАГНЕР ZURICH, September 9th, 1850

43.

ДОРОГОЙ ЛИСТ, Я должен сегодня написать вам несколько дополнительных строк в связи с моим недавним длинным письмом.

Карл Риттер прибыл сюда вчера вечером из своего путешествия; и из его рассказа я вижу, что в своих предположениях относительно некоторых моментов исполнения «Лоэнгрина», основанных главным образом на некоторых поразительных замечаниях в записках Дингельштедта, я не попал в точку. Риттер говорит мне, что, вопреки тому, что я думал, вы сохранили темп речитативов в соответствии с моими указаниями и что, следовательно, пресловутый каприз певцов, по крайней мере в том, что касалось темпа, не имел никакой свободы. За это я также должен вас поблагодарить, но я немного озадачен советом, который недавно дал вам. Сохраняя темпы речитативов, я главным образом намеревался сократить продолжительность исполнения, но теперь вижу, что вы уже сделали все правильно, и поэтому остаюсь пораженным своей собственной ошибкой относительно длины оперы, что, безусловно, вредно. Мое мнение таково: если, как я очень желаю, высший контекст не должен быть разрушен купюрами, публика должна быть обманута относительно продолжительности исполнения тем, что вы заставите певцов произносить речитативы как можно живее и выразительнее; для них вполне возможно петь их в надлежащем темпе, не придавая им интереса теплотой и правдивостью декламации. Более того, исполнение само по себе станет более компактным с течением времени. У меня был такой опыт на исполнениях моих опер, которыми я дирижировал сам, первые исполнения всегда длились немного дольше, чем последующие, хотя в них ничего не было сокращено. Вероятно, так будет и с исполнением «Лоэнгрина» в Веймаре, которое только теперь, когда я смог расспросить о многих сложных деталях, я могу оценить по его превосходству и совершенству в отношении музыкальной части.

Теперь я перехожу к главному. Вы не можете поверить, как я был рад услышать некоторые подробности вашей музыки к «Прометею». Наш друг Улиг, которому я приписываю отличный вкус, пишет мне, что он ценит эту единственную увертюру больше, чем всего Мендельсона. Мое желание познакомиться с ней возросло до предела. Дорогой друг, не будете ли вы так любезны дать мне копию в ближайшее время, если я попрошу вас особенно? Вы бы доставили мне огромное удовольствие, и я уже подумываю о возможности исполнить ее для меня на концерте здесь, в Цюрихе. Время от времени я буду проявлять интерес к местным музыкальным исполнениям, и обещаю вам, что ваше произведение будет услышано не иначе как в самых адекватных условиях, которые можно получить. Могу ли я также получить вашу увертюру к «Тассо»? Когда я смотрю на всю вашу жизнь и созерцаю энергичный поворот, который вы придали ей в последние годы, когда я далее предвкушаю ваши достижения, вы легко можете представить, как я буду счастлив отдать самую искреннюю и радостную симпатию вашим произведениям. Вы, необыкновенный и любезный человек, пришлите мне скорее то, о чем я прошу.

Достаточно на сегодня.

Я всегда и полностью ваш,

РИХАРД ВАГНЕР ZURICH, September 11th, 1850

44.

ДОРОГОЙ ДРУГ, Второе исполнение вашего шедевра оправдало мои ожидания, а третье и четвертое донесут до каждого мнение, которое я высказал, как только мы начали репетировать «Лоэнгрина», а именно: это произведение принесет публике, которая сделает себя достойной того, чтобы понимать и наслаждаться им, больше чести, чем эта публика могла бы принести произведению любым количеством аплодисментов.

«Погибни вся театральная грязь!» — воскликнул я, когда мы впервые пробовали первые сцены «Лоэнгрина». «Погибни вся критическая грязь и рутина артистов и публики!» — добавлял я сотни раз за последние шесть недель. Наконец, и очень даже наконец, я имею удовлетворение заверить вас очень положительно, что ваше произведение будет исполняться, слушаться и пониматься все лучше от представления к представлению. Этот последний пункт, на мой взгляд, самый важный из всех, ибо не только певцы и оркестры должны быть доведены до нужного уровня, чтобы служить инструментами в драматической революции, которую вы так красноречиво описываете в своем письме к Зигезару, но также, и прежде всего, публика, которая должна быть поднята на уровень, где она становится способной ассоциировать себя через сочувствие и интеллектуальное понимание с концепциями более высокого порядка, чем те ленивые развлечения, которыми она ежедневно питает свое воображение и чувствительность в наших театрах. Это должно быть сделано, если нужно, насилием, ибо, как говорит нам Евангелие, Царство Небесное силою берется, и только употребляющие усилие восхищают его.

Я полностью понимаю мотив, который заставил вас говорить с дипломатической сдержанностью об аудитории «Лоэнгрина» в вашем письме к Зигезару, и одобряю его. В то же время несомненно, что для полной реализации драмы, которую вы задумываете и о которой вы даете нам такие великолепные примеры в «Тангейзере» и «Лоэнгрине», абсолютно необходимо пробить брешь в старой рутине критики, длинных ушах и близорукости «филистерства», а также в глупом высокомерии той самодовольной части публики, которая считает себя назначенным судьей произведений искусства по праву рождения.

Враг, перед которым, как вы, мой великий герой искусства, правильно заметили, не следует капитулировать, — этот враг не только в глотках певцов, но и очень существенно в ленивых и в то же время тиранических привычках слушателей. На них, как и на других, нужно произвести впечатление, если необходимо, хорошей трепкой. Это вы понимаете лучше, чем я мог бы вам сказать.

В соответствии с вашим желанием, на втором представлении «Лоэнгрина» мы не пропустили ни одного слога, ибо после вашего письма, на мой взгляд, было бы преступлением решиться на малейшую купюру. Как я имел случай сказать тем из моих друзей, которые были здесь 28 августа, исполнение ваших произведений, пока вы доверяете мне их абсолютное руководство, для меня является вопросом принципа и чести. В этих двух вещах никогда нельзя идти на уступки; и, что касается меня лично, вы можете быть совершенно уверены, что я не упущу ничего, что вы имеете право ожидать от меня. Несмотря на это, и господин фон Зигезар, и Генаст чувствуют себя обязанными, в интересах вашего произведения, обратиться к вам с некоторыми замечаниями, которые я, со своей стороны, отказался представить вам, хотя и считаю их отчасти оправданными пределами нашего театра и нашей публики, которые пока еще далеко позади моих желаний и даже моих надежд. Если вы считаете целесообразным согласиться на некоторые купюры, любезно сообщите мне ваше решение по этому вопросу. Примете ли вы те, что предложены Генастом, или решите другие, или, что вероятно, предпочтете сохранить свое произведение таким, каким мы давали его дважды, я обещаю вам на своей чести, что ваше желание будет строго выполнено, со всем уважением и всей покорностью, которых вы имеете право требовать в силу вашего гения и ваших достижений.

Какое бы решение вы ни приняли в этом отношении, будьте уверены, что при любых обстоятельствах вы найдете во мне рвение, равное моему восхищению и моей преданности.

Полностью ваш,

Ф. ЛИСТ. 16 сентября 1850 г.

P.S. — Передайте мой любезный привет господину Риттеру. Я очень благодарен ему за то, что он не слишком плохо отозвался о нашем первом исполнении «Лоэнгрина»; второе было гораздо более удовлетворительным, а третье и четвертое, несомненно, будут еще лучше. Господин Бек, исполняющий главную роль, самым похвальным образом старается не быть ниже возложенной на него задачи. Более того, он начинает чувствовать энтузиазм к своей роли и к композитору. Если справедливо рассмотреть огромную трудность постановки такого произведения в Веймаре, я могу искренне сказать вам, что нет причин для неудовлетворенности результатом, который был достигнут до сих пор и который, вне всякого сомнения, будет улучшаться с каждым представлением.

Не знаю, ослепляет ли меня возвышенность произведения до несовершенства исполнения, но мне кажется, что если бы вы могли присутствовать на одном из наших следующих представлений, вы не были бы слишком строги к нам.

45.

ДОРОГОЙ ДРУГ, Через неделю или около того я пришлю вам свою очень длинную статью о «Лоэнгрине». Если личные причины не помешают этому, она появится в Париже в течение октября. Вы достаточно знакомы с привычками парижской прессы, чтобы знать, как неохотно она допускает полное и абсолютное восхваление произведения иностранного композитора, особенно пока он еще жив. Несмотря на это, я попытаюсь преодолеть это большое препятствие, ибо считаю делом чести опубликовать свое мнение о вашем произведении; и если вы останетесь вполне довольны моей статьей, вы, возможно, могли бы доставить мне удовольствие, которое не стоило бы вам больше дня или двух скуки. Это было бы сделать перевод, пересмотренный, исправленный, дополненный и аутентичный, который с помощью ваших и моих друзей мог бы быть вставлен в два или три номера «Аугсбургской всеобщей газеты» (Allgemeine Zeitung) или журнала Брокгауза, подписанный моим именем.

Если бы вы предпочли, чтобы она была напечатана отдельно в виде небольшой брошюры у Вебера в Лейпциге, я бы не возражал; и если бы вы сказали слово Веберу, я убежден, что он охотно взялся бы за это. Но прежде всего вы должны ознакомиться с моей статьей и сказать мне очень откровенно, хотите ли вы, чтобы она была опубликована в Германии. Во Франции я устрою это немного раньше или немного позже, но в случае немецкой публикации я поставил бы абсолютным условием, чтобы вы взяли на себя труд перевести ее и проследить за тем, чтобы она была скопирована под вашим присмотром, чтобы меня не обвиняли в ошибках переводчика и т. д. Вы увидите, что стиль тщательно французский, и поэтому было бы очень важно не разрушить нюансы чувства и мысли при их переходе на другой язык.

Всегда и полностью ваш,

Ф. ЛИСТ. ВЕЙМАР, 25 сентября 1850 г.

46.

ДОРОГОЙ ДРУГ, Мне мало что можно сказать, если только я не буду писать вам обо всех вещах, которые нам двоим вряд ли нужно обсуждать. После вашего последнего письма, которое доставило мне огромную и подлинную радость, какую мало что могло бы доставить, мы почти так абсолютно близки друг к другу по самым важным вопросам, что можем поистине сказать: мы едины. Я лишь жажду удовольствия от вашего общества, от наслаждения быть соединенным с вами на некоторое время, чтобы мы могли взаимно не говорить больше, а делать друг другу то, чего не можем выразить письменно. На самом деле, сделать что-то всегда лучше и ведет к цели гораздо быстрее, чем умнейшая дискуссия. Не можете ли вы освободиться на некоторое время и осмотреться в Швейцарии? Или не можете ли вы хотя бы прислать мне свои партитуры, о которых я недавно просил вас? Вы игнорируете мою просьбу в своем письме; почему это?

У меня снова много мыслей — увы! только мыслей. Я снова пришел к точке, где отступление невозможно; я должен обдумать свои мысли, прежде чем снова стать наивным и уверенным артистом, хотя я снова буду таким и с удовольствием предвкушаю пожинание богатейших плодов. Вы подчеркиваете в своем письме тот факт, что враг, с которым мы должны бороться, находится не только в глотках наших певцов, но и в ленивом филистерстве нашей публики и в ослиности наших критиков. Дорогой друг, я согласен с вами настолько полно, что даже не упоминал об этом вам. Против чего я возражаю, так это против извращенных требований, которые предъявляются к публике. Я не допущу, чтобы публику обвиняли в недостатке художественного интеллекта и чтобы спасение искусства ожидалось от процесса прививания художественного интеллекта публике сверху; с момента существования знатоков искусство пошло к черту. Вдалбливая в нее художественный интеллект, мы только делаем публику совершенно глупой. Я сказал следующее: что я не хочу от публики ничего, кроме здорового чувства и человеческого сердца. Это звучит не как много, но это так много, что весь мир должен был бы перевернуться с ног на голову, чтобы это осуществить. Благородные, утонченные, те, у кого есть мужество своих чувств, считают себя на вершине дерева; они ошибаются! В нашем нынешнем порядке вещей филистер, вульгарный, пошлый, дряблый и в то же время жестокий человек рутины правит бал. Он, и никто другой, является опорой существующего, и против него мы все боремся напрасно, как бы благородно ни было наше мужество; ибо, к сожалению, все вещи находятся в этом рабстве кожаного обычая, и только испуг и неприятности всех видов могут превратить филистера в человека, основательно выбив его из колеи. В ожидании совершенно нового порядка вещей мы должны, дорогой друг, довольствоваться собой и теми, кто, как и мы, знает только одного врага — филистера. Давайте покажем друг другу, что мы можем сделать, и будем чувствовать себя высоко вознагражденными, если сможем доставить радость друг другу. «Здоровое чувство и человеческое сердце!» — мы не просим большего, и все же это все, если мы осознаем бездонную испорченность этого чувства, порочную трусость сердца так называемой публики. Признайтесь, потоп был бы необходим, чтобы исправить этот маленький недостаток. Чтобы исправить эти беды, боюсь, наши самые горячие усилия не сделают ничего эффективного. Все, что мы можем сделать — пока мы существуем, а с лучшей волей в мире не можем существовать в другое время, кроме настоящего, — это думать о сохранении нашего достоинства и свободы как артистов и как людей. Давайте покажем друг другу в самих себе, что в человеке есть ценность.

В том же смысле я был намерен, в связи с моим «Лоэнгрином», рассматривать только вещь в себе; то есть ее адекватное воплощение со стороны актеров. О публике я думал лишь постольку, поскольку созерцал одну возможность направить полубессознательное, здоровое чувство этой публики к реальному ядру вещи — драме — посредством драматического совершенства исполнения. Что в остальном это ядро упускается из виду самыми эстетичными и самыми умными слушателями, мне, к сожалению, снова было показано яснейшими доказательствами, и я признаюсь, что в этом отношении отчет Дингельштедта о моей опере присутствует в моем сознании, причиняя мне глубокую скорбь. Вы, лучший из друзей, проявили такую бесконечную заботу обо мне во всех отношениях, что я могу только искренне сожалеть, что на ваши усилия иногда отвечают столь извращенным образом. В отчете Дингельштедта я узнаю две вещи: его дружеское расположение ко мне, которым он был вдохновлен вами, и его абсолютную неспособность, при всем его эстетизме, составить малейшее представление о том, что должно было быть задумано. Полную путаницу, порожденную в нем прослушиванием моей оперы, он переносит со смелой уверенностью на мои намерения и на само произведение. Он, который, по-видимому, не может видеть в опере ничего, кроме литавр, тромбонов и контрабасов, естественно, в моей опере не видел леса за деревьями; но, будучи умным и бойким литератором, он создает остроумный и многоцветный набор примечаний, чего он не мог бы сделать лучше, если бы его намерением было высмеять меня, и этот материал он посылает в газету с самым большим тиражом на немецком языке. Если бы я хоть немного заботился о том, чтобы быть в определенном смысле признанным, я должен был бы заметить, что Дингельштедт основательно навредил мне. Я читал в некоторых газетах заметки о моей опере, очевидно основанные на заметке Дингельштедта, примерно такого содержания: «Вагнер написал еще одну оперу, в которой он, кажется, превзошел грубый шум своего «Риенци»» и т. д. Мне больно, что это произошло в той же «Всеобщей газете» (Allgemeine Zeitung), где пять лет назад доктор Герман Франк рассуждал о моем «Тангейзере» в умной, спокойной и ясной манере. Если вам интересно, пожалуйста, прочитайте эту статью. Она напечатана в A.A.Z., № 311, 7 ноября 1845 г. Вы можете представить, что я должен чувствовать, когда сравниваю эти две статьи.

Если вы не оставили надежды быть полезным мне в более широких кругах, я осмелился бы спросить вас, не могли бы вы устроить так, чтобы другая и более подходящая заметка о моем «Лоэнгрине» была вставлена в A.A.Z. Она, как я сказал ранее, имеет самый большой тираж.

Как я был рад, с другой стороны, видеть ваши указания и намеки, проработанные в умный очерк французом, который так далек от меня. Это было сделано Нервалем в фельетоне «Прессы» (Presse). Много ошибок, но это не имеет значения. Человек сформировал для себя из ваших высказываний картину меня, которая по крайней мере ясно и отчетливо указывает на мое намерение. Самое ужасное из всех вещей — это немецкий эстетический литератор.

Но вернемся еще раз к вам. Я хотел бы почти ради вас приобрести широкую репутацию. Вы взрываете сотню мин, и куда бы я ни посмотрел, я натыкаюсь на вас и вашу более чем дружескую заботу обо мне; это трогательно и почти не имеет примеров. Передайте мой самый любезный привет господину Раффу и поблагодарите его от моего имени. Некоторые из моих друзей думали, что было бы лучше, если бы он говорил о моих «недостатках как человека», а не о моих «недостатках как субъекта»; но это, конечно, не имеет значения, и каждый должен был понять это в том смысле. Лучшего намерения служить мне я не могу ожидать ни от кого, кроме вас.

Генасту я писал несколько дней назад. Этот противный торг из-за двух с половиной пенсов в вопросе купюр мне отвратителен; но Генаст остается прекрасным, храбрым малым.

Смотрите, моя бумага закончилась, а я не сделал ничего, кроме как болтал. У меня есть много и более важных вещей, о которых вам написать. Господи, прости меня! Я сегодня не в настроении для этого. Я скоро напишу снова. Мои лучшие приветы Зигезару. Поистине это теплое, верное сердце делает мне много добра. Прощайте на сегодня, благороднейший и лучший из людей.

Ваш

РИХАРД ВАГНЕР ЦЮРИХ, АБЕНДШТЕРН, ЭНГЕ October 2nd, 1850

47.

ДОРОГОЙ ЛИСТ, Вы заставляете меня краснеть! без румянца я едва могу читать то, что вы собираетесь сказать миру обо мне; и теперь вы хотите, чтобы я интерпретировал это. Только если вы искренне желаете этого, я исполню вашу просьбу, просьбу, которая льстит мне слишком сильно, чтобы называть ее «просьбой». Если бы я мог быть вам полезен! Мое последнее письмо должно было показаться вам диссонирующим. Не знаю, что побудило меня говорить горько о газетных заметках. Одну причину, однако, я могу вам сказать: многие вещи заставили меня наконец снова заговорить в литературном плане. Я занят работой, название которой должно быть «Сущность оперы». В ней я намерен ясно и определенно говорить об опере как о типе искусства и указать как можно яснее, что нужно сделать с ней, чтобы развить скрытые зародыши до полного расцвета. Я хотел бы посвятить эту книгу вам, потому что в ней я провозглашаю спасение и оправдание музыканта как музыканта. Я сделал бы это, если бы не считал лучшим не втягивать вас в это обращение к музыкальному миру. Таким образом, я сохраню большую свободу для вас. Книга поэтому будет для вас сюрпризом. Поскольку в этой книге я намерен объяснить свой взгляд на сущность музыкальной драмы, я не могу найти ничего более раздражающего, чем видеть самые противоречивые мнения обо мне, распространяемые среди публики остроумными литераторами. Мир должен принимать меня за путаного и лживого жреца, если я проповедую драму словами, в то время как о моих произведениях говорят, что в них царят музыкальная путаница и шум. Но довольно об этом.

Ваше письмо матери Б. было еще одним вашим благородным поступком. Большое спасибо.

Я снова иду в бой с моим смертельным врагом — зимой. Я должен много думать о сохранении своего здоровья, и до весны я не могу работать над «Зигфридом» с желанием, но летом он будет готов. Дайте мне скоро услышать что-нибудь о ваших произведениях.

Еще одно слово по секрету: к концу этого месяца я потрачу все свои деньги; Зигезар прислал мне меньше, чем вы заставили меня надеяться. К новому году я снова надеюсь на некоторую помощь от фрау Р. в Д., но это тоже неопределенно. Можете ли вы — но как мне это выразить? Если вам нужно сделать что-то ниже вашего или моего достоинства, вы не можете; это я знаю. Остальное будет в порядке. Да благословит вас Бог. Думаю, дьявол не доберется до меня прямо сейчас.

Прощайте, лучший из людей. Пришлите мне свои партитуры. Прощайте и оставайтесь добры ко мне.

Ваш

РИХАРД ВАГНЕР ZURICH, October 8th, 1850

48.

(КНЯГИНЕ ВИТГЕНШТЕЙН.) ВЫСОКОУВАЖАЕМАЯ ГОСПОЖА, Ваше любезное письмо, как вы можете себе представить, произвело большое впечатление. Я вижу, к моей подлинной радости, что могу причислить вас к небольшому числу друзей, которые весом своего сочувствия с избытком компенсируют мне отсутствие народных оваций. То, что вы остались верны мне, важнее для меня, чем, возможно, вы сами знаете. Примите мою сердечную благодарность за дружбу, которую вы сохранили ко мне.

Вы спрашиваете меня о моем «Виланде». У меня больше замыслов, чем сил для их исполнения. Поэтому мне нужен помощник, да, больше чем помощник, художественный закадычный друг, который работает в том же духе и, надеюсь, лучше, чем мог бы работать я сам. Я прошу вас убедить Листа взять на себя музыкальное исполнение «Виланда» вместо меня. Поэма в ее нынешнем состоянии, такой, какой я прилагаю ее здесь для вас, является результатом печального и глубоко эмоционального энтузиазма, который побудил меня к воображениям, которыми как артист я могу, я думаю, поздравить себя. Но она возвращает меня к времени, к которому я не хочу возвращаться. Я не могу закончить поэму сейчас, ни в словах, ни в музыке. Если бы позже я мог обрести достаточный покой для этой цели, я бы боялся, что охладел к ней. В результате я в последнее время привык к мысли вообще отказаться от поэмы.

Но если этот «Виланд», когда Лист впервые познакомится с ним, вдохновит его так, как я был когда-то вдохновлен им, я прошу его считать его своей собственностью. Замысел вполне завершен; все, что остается сделать, — это простое стихосложение, которое мог бы выполнить любой довольно искусный стихоплет: Лист легко найдет такого. В более важных местах я написал стихи сам. Сделать больше в настоящее время невозможно для меня; даже переписывание доставило мне много хлопот.

Надеюсь, дорогая госпожа, вы не сочтете мою поэму недостойной вашей теплой рекомендации другу, которого, как вы сообщаете мне к моей великой радости, вы скоро сделаете счастливым, назвав своим.

С искренней благодарностью за вашу доброту и с сердечным уважением остаюсь, дорогая госпожа, ваш покорный слуга,

РИХАРД ВАГНЕР ZURICH, October 8th, 1850

49.

ДОРОГОЙ ДРУГ, Я действительно не знаю, как вас благодарить; ибо единственным эквивалентом, который я мог бы предложить вам, очевидно, было бы прислать вам шедевр в обмен; и этот вид возврата трудно сделать даже с лучшим намерением в мире. Позвольте мне смотреть на вашу рукопись «Виланда» как на священный залог, который я буду держать в вашем распоряжении до времени, когда вы потребуете его обратно. Мои очень многочисленные обязательства не позволят мне заниматься им в течение года или восемнадцати месяцев; и если после этого времени вы все еще будете думать, что я способен взяться за сочинение, мы можем легко уладить дело либо устно, либо письменно. Сегодня я посылаю вам по почте чистовую копию моей статьи о «Лоэнгрине». Поскольку это единственная, которой я обладаю, я должен просить вас любезно вернуть ее мне в Эйльзен (Бюккебург), где я проведу месяцы ноябрь и декабрь. Я предвижу трудности, с которыми мне придется столкнуться при публикации через парижскую прессу статьи столь обширной и столь искренне восхваляющей немецкую оперу немецкого композитора, в успехе которого никто не заинтересован, скорее наоборот. Тем не менее я не абсолютно отчаиваюсь когда-нибудь вставить ее в какой-нибудь обзор, и, следовательно, мне нужна рукопись.

Если тем временем вы сочтете мою статью достойной публикации в Германии, я повторяю просьбу, уже сделанную, чтобы вы взялись перевести ее свободно и улучшить ее, дополнив.

В цитатах было бы естественно лучше воспроизвести точно стихи вашей поэмы, и, возможно, можно было бы сделать понимание вашего произведения легче, добавив две страницы музыкального шрифта, показывающие пять или шесть основных тем,

[Рисунок: музыкальный пример]

и две или три детали оркестровки.

Однако, что касается как перевода, так и публикации, я придаю им значение только в той мере, в какой вы одобряете; ибо эта статья была написана исключительно с намерением служить, насколько это было в моих силах, великому и прекрасному делу искусства с французской публикой, такой, какая она есть в 1850 году. Если вы думаете, что я не преуспел, я прошу вас не колебаться ни на мгновение, сказав мне об этом откровенно. В этом, как и в других вещах, вы не найдете во мне никакого глупого самолюбия, а только очень скромное и искреннее желание привести свои слова и действия в соответствие со своими чувствами. Я только что получил письмо от Сегера, директора «Союза музыкального» (Union Musicale), Париж, который сообщает мне, что ваша увертюра к «Тангейзеру» будет исполнена на первом концерте Общества (24 ноября). Вы можете положиться на его рвение и интеллект в подготовке хорошего исполнения.

Кстати, слышали ли вы о предполагаемом исполнении «Лоэнгрина» в Дрездене? Я не знаю, насколько это дрезденское исполнение принесло бы вам пользу в текущих обстоятельствах, пока вы насильственно лишены возможности следить за репетициями и т. д.

Улиг, вероятно, сказал вам, что Тичачек будет изучать партию Лоэнгрина с ним. Вскоре после моего возвращения господин фон Зигезар намерен дать четвертое представление, а для пятого у нас будет Тичачек.

Я действительно очень обязан вам за проявление интереса к моим увертюрам и должен просить вас простить меня за то, что не поблагодарил вас раньше; но дело в том, что большая часть моего времени занята другими вещами, а не мной и моими произведениями.

К сожалению, я обладаю только единственной копией «Прометея» и «Тассо», и ею я не могу распоряжаться, так как она принадлежит театру. Если, как я надеюсь, следующим летом я смогу наконец совершить поездку на Рейн, мы должны встретиться где-нибудь, возможно, в Базеле, и тогда я распакую свой ночной саквояж, полный неясных партитур.

Тем временем я очень счастлив узнать, что вы не упустили своего «Зигфрида», который наверняка будет una gran bella cosa, как говорят итальянцы. Я благодарю вас за это заранее.

Послезавтра я отправляюсь в Эйльзен, куда, пожалуйста, адресуйте меня до дальнейшего уведомления. Не забудьте вернуть рукопись моей статьи о «Лоэнгрине», с которой, если необходимо, вы могли бы сделать копию в Цюрихе. Она понадобится мне между 5 и 10 ноября.

Еще раз будьте сердечно поблагодарены за вашего «Виланда» и будьте уверены, что, с приваренными крыльями гения или без них, я всегда остаюсь

Ваш истинно преданный друг,

Ф. ЛИСТ WEYMAR, October 18th, 1850

50.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ, Не сердитесь на меня за то, что я так поздно отвечаю на ваше последнее письмо. Я должен был позаботиться о возвращении рукописи, доверенной мне, и это я не смог сделать раньше. Ваше письмо от 22 октября вместе с рукописью не доходило до меня здесь до 8 ноября, через Берлин. Поскольку вы хотели получить свою рукопись обратно к 10 ноября, я должен предположить, что произошла некоторая задержка, которую вы не предвидели. Я возвращаю herewith французский оригинал, и через несколько дней я пришлю перевод, который к тому времени получит свою надлежащую форму.

Дорогой друг, ваша статья произвела на меня грандиозное, возвышающее, волнующее впечатление. То, что мне удалось таким образом подействовать на вас моей художественной работой, что вы склонны посвятить немалую часть вашего необычайного дара открытию не только внешнего, но и внутреннего пути к моему движению — это наполняет меня глубочайшим и радостнейшим волнением. Я чувствую, как будто в нас двоих встретились люди, которые вышли из двух самых отдаленных точек, чтобы проникнуть в ядро искусства, и которые теперь, в радости своего открытия, по-братски сжали руки. Эта радость одна позволяет мне принять ваши восхищенные восклицания без застенчивости; ибо я чувствую, что, когда вы хвалите мои дары и мои достижения, вы выражаете тем самым только свою радость от того, что встретили меня в ядре искусства. Будьте поблагодарены за удовольствие, которое вы таким образом доставили мне.

Я скажу что-то еще о переводе, когда пришлю его вам, что, как я упоминал ранее, будет через несколько дней.

Я также прочитал ваш фельетон в «Журнале де Деба» (Journal des Debats). Вашу неутомимую энергию в служении мне я могу сравнить только с духом, в котором вы это делаете. Действительно, дорогой, хороший Лист, я обязан вам тем, что скоро смогу снова быть полностью артистом. Я смотрю на это окончательное возобновление моих художественных планов, к которым я теперь обращусь, как на один из самых решительных моментов в моей жизни. Между музыкальным исполнением моего «Лоэнгрина» и моего «Зигфрида» лежит для меня бурный, но, я чувствую убежденность, плодотворный мир. Я должен был оставить всю жизнь, лежащую позади меня, чтобы привести в полное сознание все, что зарождалось в ней, победить любое возникающее отражение его собственными средствами — то есть самым тщательным вхождением в его предмет — чтобы броситься снова с ясным и веселым сознанием в прекрасную бессознательность художественного творчества. Зиму я проведу в завершении этого отказа. Я хочу войти в новый мир необремененным, свободным и счастливым, не принося с собой ничего, кроме радостной художественной совести. Моя работа над «Сущностью оперы», последний плод моих размышлений, принимает большие размеры, чем я сначала ожидал. Если я покажу, что музыка, женщина, становится сородительницей с поэтом, мужчиной, я должен позаботиться о том, чтобы эта великолепная женщина не была отдана первому встречному, который желает ее, а только человеку, который жаждет женщины с истинной, непреодолимой любовью. Необходимость этого союза с полной силой музыки, желаемой самим поэтом, я не смог доказать одними абстрактными эстетическими определениями, которые обычно не понимаются и остаются без эффекта. Я должен был вывести эту необходимость с осязаемой отчетливостью из состояния современной драматической поэзии, и я надеюсь, что полностью преуспею. Когда я закончу эту книгу, я намерен, при условии, что смогу найти издателя, выпустить мои три романтические оперные поэмы с предисловием, представляющим их и объясняющим их генезис. После этого, чтобы очистить все остатки, я должен собрать лучшее из моих парижских сочинений десятилетней давности (включая мою новеллу о Бетховене) в, возможно, не лишенный забавности том; в нем те, кто проявляет интерес ко мне, могли бы изучить начало моего движения. Таким образом, я приятно и в легком настроении доберусь до весны и тогда буду работать над своим «Зигфридом» без перерыва и завершу его. Дайте свое благословение на это.

Недавно я получил письмо от друга из Парижа, который присутствовал на нескольких репетициях увертюры к «Тангейзеру» под управлением Зегера. Он полностью убедил меня в том, что исполнение тщательно подготовлено и что пониманию публики будет максимально способствовать программа, составленная на основе вашей статьи о моей опере. Несмотря на это, я очень сомневаюсь, что в самом благоприятном случае я извлеку из этого какую-либо пользу.

Мою просьбу принять мою поэму «Виланд» вы, по-видимому, не совсем поняли. Это искреннее желание и просьба. Ваши нынешние и предстоящие дела могут задержать исполнение моего желания, которое, однако, стало бы невозможным только в том случае, если бы мой набросок не вдохновил вас на его завершение. В таком случае, пожалуйста, будьте со мной откровенны. Если же вы намерены, пусть и с опозданием, закончить «Виланда», я возьму на себя его надлежащее стихотворное оформление.

А пока, дорогой друг, я должен с вами проститься; делаю это с сердечными пожеланиями вашего благополучия. Поручите меня княгине самым лучшим образом, чтобы и она могла сохранить обо мне дружескую память.

Прощайте, и примите привет от всего сердца от Вашего благодарного друга,

РИХАРД ВАГНЕР ZURICH, November 25th, 1850

51.

ДОРОГОЙ ДРУГ, Совершенно вопреки своему обыкновению, я только что провел около десяти дней в постели, борясь с сильной лихорадкой. Поскольку прошло уже очень много времени с тех пор, как я получал от вас известия, я начинаю немного беспокоиться о судьбе моей статьи о «Лоэнгрине», которую перед отъездом из Веймара я передал Раффу, попросив его переслать ее вам, как только он ее прочтет. Если вы ее получили, напишите мне несколько строк, чтобы успокоить меня по этому поводу, и в то же время скажите откровенно, без всяких комплиментов, понравился вам этот анализ или нет, считаете ли вы его достойным публикации и что мне лучше с ним сделать.

Вся моя переписка пришла в самое плачевное состояние из-за печального положения, в котором я пребывал более двух недель. Я особенно обязан ответом господину Риттеру, который сделал мне самое любезное предложение, ценность которого я вполне осознаю. Будьте добры, дорогой друг, поблагодарить его от моего имени (прежде чем я смогу сделать это сам) за его дружеское отношение, за которое я при каждом удобном случае докажу свою признательность, насколько хватит моих сил.

Как далеко вы продвинулись с «Зигфридом»? Продолжили ли вы свой том об опере и когда он выйдет?

Пришлите мне скорее одно из тех длинных писем, которые вы пишете так прекрасно. Оно послужит отличным средством, чтобы облегчить его горе и печаль.

Ваш любящий и преданный друг,

Ф. ЛИСТ EILSEN, November 26th, 1850

Адрес: Эйльзен (Бюккебург) до 30 декабря. В первую неделю нового года я буду обратно в Веймаре.

52.

МОЙ ДОРОГОЙ ЛИСТ, Наконец-то я могу прислать вам перевод вашей статьи. Поскольку вы, вероятно, не можете понять, почему он так задержался, и, возможно, даже подозреваете, что я был равнодушен к вашему более чем любезному намерению, я должен прежде всего рассказать вам, как это произошло.

Я был настолько тронут вашей работой, что сразу отчетливо почувствовал одно: в чем-то столь ободряющем и глубоко волнующем я не могу участвовать сам. Я чувствовал себя максимально смущенным и робким, когда думал о том, чтобы собственноручно написать ту похвалу, которую вы продиктовали мне в своей чрезвычайно блестящей статье. Я колебался и сомневался, не зная, с чего начать. Тогда мой юный друг Риттер пришел мне на помощь и попросил позволить ему сделать перевод. Я согласился, оставив за собой право впоследствии отредактировать его, чтобы выразить не столько мою похвалу, сколько живость вашего оригинального стиля. Р. и Б. перевели ее вместе, а я просмотрел ее вместе с ними. Затем Р. снова взялся за работу, и результат этих тщательных усилий я теперь представляю вам, прося вас понять из этих указаний, почему все так сильно задержалось. О самой версии я могу с чистой совестью заверить вас, что, по моему твердому убеждению, она не недостойна вашего оригинала, который она адекватно передает в том смысле, что никто не заподозрит в ней кропотливый перевод, а может принять без колебаний за немецкий оригинал не самого бездарного немецкого автора. Поэтому я могу без колебаний посоветовать вам поставить свою подпись под этой версией и оставляю на ваше усмотрение, объявлять ли ее переводом. Во всем, что вы сказали о произведении и его авторе, версия не содержит ничего, кроме абсолютно верного перевода оригинала, при этом были приложены все мыслимые усилия, чтобы передать его весьма блестящий, новый и всецело художественный язык настолько адекватно, насколько позволяли его индивидуальный колорит и полнота. Однако в тех местах, где вы указываете на предмет содержания и материальный аспект ситуаций и сцен, переводчик позволил себе немного больше свободы. Он посчитал, что в этих отношениях немецкий оригинал поэмы был ближе ему, чем автору французского описания. Поэтому ситуации проработаны немного более исчерпывающе, и немецкий текст был использован непосредственно, как, собственно, и было вашим собственным желанием. Возможно, сцены местами получились немного слишком полными; но поскольку в печати стихи будут набраны более мелким шрифтом, я надеюсь, что это в целом также поспособствует пониманию драматических ситуаций. Поэтому я живу с надеждой, что вы не останетесь недовольны этой работой; и если вы все еще намерены оказать мне почти чрезмерное доказательство вашей любви к моему художественному существу и снабдить моих друзей важным средством осознания того, что они любят в моем искусстве, я буду весьма польщен и обрадован публикацией этой версии, которая, как мне кажется, лучше всего приняла бы форму отдельной брошюры, тем более что таким образом было бы возможно важное музыкальное приложение, предложенное вами.

Если бы я мог рассказать вам, что я чувствовал, читая эту статью неоднократно и с величайшим вниманием, я едва ли смог бы найти слова. Пусть будет достаточно этого: я чувствую себя более чем полностью вознагражденным за свои усилия, жертвы и художественную борьбу, осознавая то впечатление, которое я произвел на вас, прежде всего. Быть настолько полно понятым — это было моим единственным стремлением, и быть понятым — это самое блаженное удовлетворение этого стремления.

Поистине, дорогой друг, вы превратили маленький Веймар в настоящий центр моей славы. Когда я читаю многочисленные, всеобъемлющие и часто весьма блестящие статьи о «Лоэнгрине», которые теперь приходят из Веймара, и сравниваю их с той ревнивой враждебностью, с которой, например, дрезденские критики постоянно нападали на меня, работая с печальной последовательностью над систематическим запутыванием публики, я смотрю на Веймар как на благословенное убежище, где я наконец могу свободно дышать и облегчить свое встревоженное сердце. Поблагодарите Лобе от моего имени; его суждение удивило и обрадовало меня. Также передайте Биденфельду и автору статьи во «Франкфуртском листке бесед» («Frankfort Conversationsblatt»), что я все еще надеюсь отблагодарить их, стараясь изо всех сил оправдать новыми работами их высокое мнение обо мне. Поприветствуйте их любезно, а также Раффа, Генаста и Цигезара, не забывая о храбрых артистах, которым я так многим обязан.

Я глубоко погружен в работу над «Оперой и драмой»; она, как я вам говорил, имеет для меня величайшее значение, и я надеюсь, что она будет не без значения и для других. Но это будет большой, толстый том. Ах, если бы была весна и я мог бы снова стать полнокровным, сочиняющим стихи музыкантом! Мне живется не очень хорошо; заботы, заботы, одни лишь заботы — вот погребальный гимн, который я вынужден петь каждому новому дню.

Вы также оказались в весьма плачевном положении. Ваше серьезное недомогание и подавленное настроение, которое оно оставило после себя, были для вас чем-то странным и очень сильно на меня повлияли. Для своего успокоения я полагаю, что ваша болезнь прошла; но разве я не был прав, дорогой друг, когда предупреждал вас и выражал вам свою тревогу за ваше здоровье, потому что знал, на какие неслыханные усилия вы пошли ради меня? Пожалуйста, поскорее развейте мой страх и утешьте меня этим.

Наконец, прошу вас передать мои самые искренние и сердечные поклоны вашему верному, высокочтимому другу. Да будете вы, двое необыкновенных людей, счастливы! Прощайте и примите мою сердечную благодарность за вашу дружбу, которая теперь является богатейшим источником моей радости.

Ваш

Р. В. ZURICH, December 24th, 1850

53.

ДОРОГОЙ ДРУГ, Я только что получил письмо из Брюсселя, присланное по желанию дирекции Королевского театра. Вследствие блестящего успеха — так они пишут — которого моя опера «Лоэнгрин» недавно добилась, и видя, что сюжет оперы относится к бельгийской истории, они подумывают о том, чтобы перевести произведение на хороший французский язык, если это будет возможно, и немедленно поставить его в Королевском театре. Поэтому им срочно нужна копия партитуры и либретто.

Дорогой друг, я кладу все это дело к вашим ногам. Если вы хотите, чтобы из этого что-то вышло, и если вы думаете, что из этого может что-то выйти, то приобретите дополнительную заслугу, взяв это дело в свои руки, что в вашем положении покровителя и вообще говоря, вы бесконечно более способны сделать, чем я. Вы наверняка знаете Брюссель. Если вы возьметесь за это, я попросил бы вас прежде всего позаботиться о партитуре. Люттихау требует свою копию как свою собственность, а Цигезар был вынужден заказать еще одну копию. Видя, что Люттихау, как я достоверно слышу из Дрездена, не намерен ставить оперу, по крайней мере пока, можно было бы надеяться, что он вернет партитуру на время, если бы вы его попросили. Конечно, я не могу к нему обратиться.

Отправлять свою собственную оригинальную партитуру так далеко я совсем не хотел бы; это все небольшое имущество, которое у меня есть. Заказать копию здесь было бы выше моих ограниченных средств, да и заняло бы слишком много времени, так как в Брюсселе торопят. Либретто я пришлю им прямо отсюда.

Посмотрите, что вы можете и хотите сделать, дорогой друг. Если это удастся и из этого выйдет что-то хорошее, я хотел бы быть обязанным этим целиком вам, так как вы полностью взяли на себя отеческую ответственность за эту оперу со всеми сопутствующими заботами. Я попрошу их в Брюсселе обратиться к вам, так как вы имеете полные полномочия действовать в этом деле. Прощайте на сегодня; тысяча благословений в ответ на вашу любовь

от вашего искренне благодарного

РИХАРДА ВАГНЕРА ZURICH, December 27th, 1850

Мне нужно ответить «г-ну Шарлю Ханссенсу-младшему, дирижеру и директору Королевского театра в Брюсселе».

54.

ДОРОГОЙ ДРУГ, Я только что получил ваше письмо, адресованное в Веймар, и спешу с радостью предложить свои скромные услуги в отношении партитуры «Лоэнгрина» и переписки с господином фон Люттихау. Вероятно, его превосходительство будет не очень охотно одалживать произведение во второй раз; но я все же надеюсь на благоприятный результат.

На вашем месте (простите мою дружескую дерзость) я бы, безусловно, принял предложение Брюсселя, но с одним условием — conditio sine qua non — чтобы они позволили вам пересмотреть перевод и присутствовать на генеральных репетициях. У исполнения и успеха будут совсем другие шансы, если вы поедете в Брюссель, и я боюсь, что в ваше отсутствие ваш «Лоэнгрин» может быть немного скомпрометирован. Нынешнее состояние Брюссельского театра я не знаю; несколько лет назад там был некоторый беспорядок, и он был очень мало приспособлен к серьезной работе. В любом случае потребуется некоторое время для перевода и репетиций, но я советую вам сразу и твердо поставить условие вашего присутствия. Расходы на поездку настолько малы, что дирекция легко может их покрыть; и если вы согласны, я отвечу господам в этом духе, как только они напишут мне.

Господин фон Цигезар несколько дней назад настоятельно просил меня не откладывать дольше мое возвращение в Веймар. К сожалению, я буду задержан здесь еще примерно на две недели из-за серьезной болезни княгини М. Около 20 января снова будут давать «Тангейзера» и «Лоэнгрина», а к концу сезона Тичачек, вероятно, будет там и исполнит партию.

По неоднократным просьбам я решил опубликовать свою статью о празднике Гердера вместе с анализом «Лоэнгрина» в отдельном виде. Если вы хотите добавить к ней какие-либо дальнейшие замечания, пусть это будет скоро, чтобы я мог ими воспользоваться.

Прилагаю несколько строк Риттеру. Пожалуйста, извините меня перед ним и позвольте мне вернуть вам владение и полное распоряжение вашей собственностью после моего возвращения в Веймар. Как ни велико искушение поработать над вашим «Виландом», я должен придерживаться своего решения никогда не писать немецкую оперу.

Я не чувствую к этому призвания, и мне не хватает необходимого терпения, чтобы возиться с немецкими театральными делами. В целом я считаю более уместным и легким рискнуть своим первым драматическим произведением на итальянской сцене (что, вероятно, может случиться весной следующего года — 1852 — в Париже или Лондоне) и остаться там, если мне повезет.

Германия — ваша собственность, а вы — ее слава. Скорее заканчивайте своего «Зигфрида». Силы и гения у вас в достатке; только не теряйте терпения. Возможно, мы скоро снова увидимся в Германии; тогда вы пожнете то, что так благородно посеяли.

Ваш искренне преданный

Ф. ЛИСТ EILSEN, January 3rd, 1851

Вы сильно продвинулись со своей книгой об опере? Мне очень любопытно увидеть эту работу.

55.