«Переписка Вагнера и Листа. Том 1»

Я не ожидаю достичь цели здесь очень скоро, но должен подготовиться. Либретто Скриба или Дюма я не могу положить на музыку. Если я когда-нибудь достигну верной цели в этой парижской охоте, я не сделаю это обычным путем; я должен в таком случае создать что-то новое, и этого я могу достичь, только сделав все сам. Я ищу молодого французского поэта, достаточно близкого по духу, чтобы отдаться моей идее. Свой сюжет я устрою сам, и он должен тогда написать свои французские стихи как можно более спонтанно; ни на что другое я не мог бы согласиться.

Во время этих медленных приготовлений мне придется занять свой досуг Лондоном; я готов отправиться туда как можно скорее, чтобы сделать все, что в моих силах, для исполнения моих работ. Насчет этого я жду твоего дружеского приказа.

Я благодарю тебя от всего сердца за Беллони; он способный, честный и очень активный человек; каждый день он заходит за мной, чтобы показать мне верный путь к парижской славе.

Это веселая часть моих новостей; в остальном этот ужасный Париж давит на меня тяжестью в сто фунтов. Часто я блею, как теленок по своему стойлу и по вымени своей дающей жизнь матери. Как я одинок среди этих людей! Моя бедная жена! У меня пока нет никаких известий, и я чувствую себя смертельно мягким и дряблым при каждом воспоминании. Пусть у меня скоро будут хорошие новости о жене! При всем моем мужестве, я часто самый жалкий трус. Несмотря на твои щедрые предложения, я часто с мертвенным ужасом думаю об уменьшении моих наличных после моего вдвойне затянувшегося путешествия в Париж. Я чувствую себя снова так, как когда приехал сюда десять лет назад, и когда воровские желания часто овладевали мной при наблюдении рассвета жарких дней, которые должны были светить на мой пустой желудок. Ах, как эта самая вульгарная из забот унижает человека!

Но одна новость снова пробудит во мне все, особенно если маленький Веймар остался верен мне. Одна единственная хорошая новость, и я снова плыву на гребне океанских волн.

Мой дорогой, славный друг, прими меня таким, каким этот отвратительный Париж взбудоражил меня сегодня. Я не благодарю тебя; я называю тебя благословенным. Поприветствуй дорогую княгиню, поприветствуй мой маленький кружок друзей и скажи им, что ты надеешься, что у меня все будет хорошо. Скоро ты услышишь обо мне больше. Будь счастлив и помни обо мне.

Твой,

РИХАРД ВАГНЕР PARIS, June 5th, 1849

(Получил ли ты партитуры, и увижу ли я некоторые из них здесь со временем?)

Я был у твоей матери, и она доставила мне необычайное удовольствие; она здоровая женщина! Я зайду к ней снова. Она передает тебе наилучшие пожелания.

19.

ДОРОГОЙ ДРУГ, Прошло почти четыре недели с тех пор, как моя жена покинула меня, и у меня до сих пор нет от нее ни малейшего известия. Мое горе и подавленность велики. Я должен обрести другой дом и очаг; иначе со мной все кончено. Мое сердце больше моего разума. С Беллони я был в тесном совещании, и мы сформировали следующее мнение и решение, вытекающее из него:—

В Париже я сейчас ничего хорошего сделать не могу; мое дело — написать оперу для Парижа; ни для чего другого я не годен. Эта цель не может быть достигнута штурмом; в самом благоприятном случае я закончу поэму через полгода, а исполнение — через полтора года. В Париже без дома или — что то же самое — мира в сердце, я не могу работать; я должен найти новое место, где я дома и могу решиться остаться дома. Для такого места я выбрал Цюрих. Я написал жене, чтобы она приехала туда со своей младшей сестрой, с остатками нашего домашнего скарба, чтобы снова воссоединиться со мной. У меня там есть друг, Александр Мюллер, который поможет мне обставить такой дешевый дом, какой только можно найти. Как только смогу, я отправлюсь туда отсюда. Когда у меня снова будет жена, я немедленно и с радостью приступлю к работе. Набросок сюжета для Парижа я пришлю оттуда Беллони, который договорится о французской версии с Гюставом Ваэзом. В октябре он может закончить свою работу, и тогда я на короткое время оставлю жену ради Парижа и попытаюсь всеми возможными средствами получить заказ на написание музыки к указанному сюжету. Я, возможно, по тому же случаю исполню кое-что из своей музыки, а после вернусь в Цюрих, чтобы заняться композицией. Тем временем я использую свое время, чтобы положить на музыку мою последнюю немецкую драму «Смерть Зигфрида». В течение полугода я пришлю тебе законченную оперу.

Я должен начать какую-нибудь настоящую работу, иначе погибну; но чтобы работать, мне нужны покой и дом. С женой и в приятном Цюрихе я найду и то, и другое. У меня есть одна цель, и одну вещь я всегда буду делать с радостью и удовольствием — работать, т. е. писать оперы. Ни для чего другого я не годен; играть роль или занимать должность я не могу, и я обманул бы тех, кому обещал взяться за любую другую задачу.

Вы, друзья, должны обеспечить мне небольшое ежегодное пособие, как раз достаточное, чтобы обеспечить мне и моей жене спокойное существование в Цюрихе, так как в настоящее время мне не позволено быть рядом с вами в Германии. Я говорил с тобой в Веймаре о жалованье в триста талеров, которое я хотел бы попросить у Великой герцогини за свои оперы, изменения к ним и тому подобное. Если бы, возможно, герцог Кобургский и, возможно, даже принцесса Прусская добавили что-то, я бы охотно отдал всю свою творческую деятельность этим трем покровителям в качестве своего рода эквивалента, и они получили бы удовлетворение от того, что сохранили меня свободным и готовым для моего искусства. Я не могу просить за себя или найти правильную форму для необходимого соглашения, но ты можешь, и ты и твое заступничество преуспеют. Возможные доходы от оперы, которую я напишу для Парижа, я мог бы тогда полностью посвятить уплате долгов, которые оставил в Дрездене.

Дорогой Лист, достаточно ли ясно я высказался?

С уверенностью совершенно беспомощного человека я далее прошу: сделай возможным, чтобы у меня вскоре были деньги, чтобы я мог уехать отсюда, отправиться в Цюрих и существовать там, пока не получу желаемое жалованье. Ты лучший судья того, что мне нужно для этого. Сможет ли моя жена, когда в соответствии с моей горячей молитвой она решит отправиться в Цюрих, собрать необходимые средства, я, к сожалению, сказать не могу. Не мог бы ты любезно спросить ее вскоре, нужно ли ей что-нибудь? Пиши ей на адрес Эдуарда Авенариуса, Мариенштрассе, Лейпциг.

Боже, как я всегда стараюсь не плакать! Моя бедная жена!

Лучшее, что я могу произвести, я произведу — все, все! Но сражаться в этом великом мире для меня невозможно. Позволь мне снова быть дома где-нибудь!

Я не смог написать больше сегодня; не сердись на это. Но я знаю твою доброту и полагаюсь на нее безоговорочно.

Прими тысячу приветствий от твоего

РИХАРД ВАГНЕР (Партитуры моя жена могла бы привезти мне в Цюрих, не так ли?)

(Я надеялся получить немного денег из Берлина через Тичачека; к сожалению, ничего не пришло, и я никак не могу облегчить твое положение, хотя и не знаю, где ты должен взять деньги.)

20.

ДОРОГОЙ ДРУГ, Извини меня за то, что обращаюсь к тебе снова так скоро. Наконец я получил письмо от жены, и многие угрызения совести были снова пробуждены им. Больше всего сегодня у меня на сердце лежит то, что я просил тебя ходатайствовать перед несколькими королевскими особами о жалованье для меня. Я забыл — не говоря уже о моем непосредственном прошлом — что мое достаточно публичное участие в Дрезденском восстании поставило меня по отношению к этим королевским особам в положение, которое должно заставлять их думать обо мне как о человеке, принципиально им противостоящем, и это, возможно, сделает странным то, что теперь, когда крах этого восстания довел меня до нищеты, я обращаюсь за помощью именно к ним. Мое положение тем более болезненно, что я не могу предпринять никаких шагов, чтобы освободиться от подозрения в таких чувствах, не навлекая на себя худшего подозрения в подлости и трусости. Тебя лично я могу заверить, что чувство, проявленное моей нескрываемой симпатией к Дрезденскому восстанию, было очень далеко от смехотворно фанатичного представления, что каждый принц является объектом активной ненависти. Если бы я согласился с этим странным фанатизмом, у меня, естественно, были бы сомнения в том, чтобы обращаться к Великой герцогине в Веймаре с полной открытостью. Перед тобой, я надеюсь, мне не нужно оправдываться; ты знаешь горький источник моего недовольства, которое проистекало из состояния моего любимого искусства, которое я питал со страстью и которое, наконец, перенес на любую другую область, связь которой с почвой моего глубокого неудовлетворения я должен был признать. Из этого чувства пришла та неистовая тоска, которая находит свое выражение в словах: «Должны быть перемены; так оставаться не может». Что теперь, наученный опытом моего участия в этом восстании, я никогда больше не мог бы ввязаться в политическую катастрофу, мне не нужно говорить; каждый разумный человек должен это знать. Что радует меня и что я могу с уверенностью утверждать, так это то, что во всех своих целях я снова стал целиком артистом. Но этого я никак не могу сказать принцам в тот момент, когда собираюсь требовать их помощи. Что бы они подумали обо мне! Общая и публичная декларация также принесла бы мне только позор. Она должна была бы выглядеть как извинение, а извинение в единственно правильном смысле могут принести только время и моя жизнь, а не публичная декларация, которая в нынешних угрожающих обстоятельствах и в моей беспомощности должна была бы выглядеть трусливой и низкой.

Я уверен, что ты согласишься с моим взглядом на это дело, и я предполагаю, что ты уже оказался в очень неловком положении по отношению к Великой герцогине из-за меня. Моя жена, которая все еще считает необходимым жить среди отбросов дрезденской вульгарности, сообщает мне тысячу неприятных вещей, которые в глазах жалких существ делают меня гораздо более скомпрометированным революцией, чем я есть на самом деле. Это чувство ко мне, вероятно, распространилось широко, и поэтому могло повлиять на Веймарский двор. Я могу хорошо представить, что ты считаешь в настоящее время нецелесообразным возвышать свой голос за меня при дворе, который с естественным предубеждением с первого взгляда признает во мне только политического революционера и забывает художественного революционера, которого в глубине души он научился любить.

Насколько ты сочтешь хорошим выполнить мою вчерашнюю просьбу в таких обстоятельствах, ты лучше всего решишь сам. Возможно ли, чтобы наши принцы в наши дни были достаточно великодушны, чтобы проявить прекрасную, старую привилегию, не тронутые течениями времени и не взвешивая условий? Подумай об этом; возможно, у тебя больше уверенности, чем у меня.

Моя жена страдает и ожесточена; для нее я надеюсь на все от времени. Я просил тебя вчера спросить ее о денежной помощи, которая ей может понадобиться; я прошу тебя сегодня не делать этого — не сейчас. Если ты хочешь сделать мне одолжение, пришли мне немного денег, чтобы я мог уехать — куда угодно, возможно, все-таки в Цюрих, к моему старому другу Мюллеру. Я хотел бы быть в покое, чтобы написать сценарий для Парижа; я сейчас не чувствую себя способным на многое. Что мне делать в Лондоне? Я ни на что не годен, кроме, может быть, написания опер, а этого я не могу делать в Лондоне.

Наилучшие пожелания любому, кто примет их от меня; таких будет немного. Прощай, дорогой, многострадальный друг. Если бы я мог отплатить тебе!

Твой самый верный

РИХАРД ВАГНЕР REUIL, June 19th, 1849

21.

ДОРОГОЙ ДРУГ, С содержанием твоего письма № 2 я согласен больше, чем с № 1. В настоящее время было бы не очень дипломатично стучаться в разбитые двери. Позже, когда ты предстанешь как сложившийся человек, даже как ты есть созданный, покровители легко найдутся; и если я смогу послужить тебе тогда связующим и удобным инструментом, я буду в полном твоем распоряжении всем сердцем и с определенным легким savoir-faire. Но переходного периода тебе не избежать, и Париж для всего и прежде всего — необходимость для тебя. Постарайся сделать возможным, чтобы твой «Риенци» (с несколькими модификациями, предназначенными для парижской публики) был исполнен в течение следующей зимы. Окажи немного внимания Роже и мадам Виардо. Роже — любезно-интеллигентный человек, который, вероятно, влюбится в эту партию. Я думаю, однако, что в любом случае тебе придется пощадить его немного больше, чем Тичачека, и придется облегчить его задачу некоторыми сокращениями. Также не пренебрегай Жаненом, который, я уверен, протянет тебе руку помощи и чье влияние в прессе может обеспечить раннее исполнение оперы.

Одним словом, очень дорогой и очень великий друг, сделай себя возможным в возможных условиях, и успех тебя, безусловно, не минует. Ваэз и А. Руайе будут для тебя большим подспорьем как для перевода и переработки «Риенци», так и для замысла твоей новой работы. Объединяйся и согласуй с ними строго реализацию того плана, с которого ты не должен сворачивать:—

1. Дать «Риенци» зимой 1850 года в Парижской опере, откуда он совершит свой полет во все театры Германии, а возможно, и Италии. Ибо Европе нужна опера, которая для нашей новой революционной эпохи будет тем, чем была «Немая из Портичи» для июльской революции, и «Риенци» задуман и написан для этих условий. Если тебе удастся ввести в него легкий элемент облегчения, пусть даже с помощью сценической механики или балета, успех обеспечен.

2. Написать новую работу для зимы 51-го года в сотрудничестве с Ваэзом и А. Руайе, которые знают все тайны успеха. В промежутке ты не можешь сделать ничего лучше, чем занять хорошую позицию в музыкальной прессе. Прости меня за это предложение и устройся так, чтобы ты не был вынужденно поставлен во враждебную позицию по отношению к вещам и людям, способным преградить тебе путь к успеху и славе. Перемирие с политическими банальностями, социалистическим вздором и личной ненавистью! С другой стороны, мужество, сильное терпение и пылающий огонь, каковой будет несложно тебе обеспечить с вулканами, которые у тебя в мозгу! Твоя идея удалиться в Цюрих на некоторое время, чтобы работать более спокойно, кажется хорошей, и я поручил Беллони перевести тебе триста франков на путевые расходы. Надеюсь, что мадам Вагнер сможет присоединиться к тебе, и до осени я пришлю тебе небольшую сумму, которая удержит тебя на плаву.

Будь добр, дай мне знать, отправлю ли я твои работы мадам Вагнер и по какому адресу.

Восхитительная партитура «Лоэнгрина» заинтересовала меня глубоко; тем не менее, я боюсь при исполнении суперидеального колорита, который ты поддерживал повсюду. Возможно, ты сочтешь меня ужасным филистером, дорогой друг, но я ничего не могу с этим поделать, и моя искренняя дружба к тебе может уполномочить меня сказать тебе. . . . [Письмо обрывается здесь в оригинальном издании.-TR.]

23.

ДОРОГОЙ ДРУГ, Благодаря твоему заступничеству я смог улететь в дружественное место, откуда пишу тебе сегодня. Я беспокоил бы тебя без необходимости, если бы рассказал все, что в последнее время прошло через мое сердце; возможно, ты догадаешься. Беллони позаботился обо мне с величайшей добротой и вниманием; есть, однако, вещи, в которых ни один друг в мире не может быть полезен. Еще одно для объяснения: во время моего путешествия через Швейцарию и по прибытии в Париж я встретил некоторых саксонских беженцев в положении, которое побудило меня помочь им от твоего имени. Я не буду искушен снова.

Я надеюсь найти некоторый покой и собранность для завершения моей задуманной парижской работы в близком общении с дорогим другом, который также является твоим другом — Александром Мюллером. О «Риенци» и планах, которые ты рекомендовал нам относительно этой оперы, Беллони даст тебе подробности, насколько это касается чисто практической части дела. Он считает невозможным, особенно поначалу, поставить ее в Гранд-Опера. Я, как артист и человек, не имею сердца для реконструкции этого, на мой вкус, устаревшего произведения, которое вследствие его чрезмерных размеров мне приходилось переделывать не раз. У меня больше нет сердца для этого, и я желаю от всей души вскоре сделать что-то новое вместо этого. Кроме того, неизбежно возведение оперного театра в Париже, где должны ставиться только иностранные произведения; это было бы место для «Риенци», особенно если бы кто-то другой занялся им. Я хочу, чтобы ты решил насчет этого, как только услышишь наши доводы. Я уладил все с Гюставом Ваэзом, что касается внешней части нашего общего предприятия. Работа, за которую я теперь возьмусь немедленно, надеюсь, вскоре откроет ему и тебе мой внутренний взгляд на дело. Да дарует Небо, чтобы и в этом мы поняли друг друга или, по крайней мере, пришли к пониманию. Только из того одного глубокого убеждения, которое является сущностью моего ментального бытия, я могу черпать вдохновение и мужество для своего искусства, ибо только через это убеждение я могу любить его; если бы это убеждение должно было отделить меня от моих друзей, я бы простился с искусством — и, вероятно, стал бы деревенщиной.

По всем сведениям, я у вас в хорошей репутации! На днях, я слышу, меня обвинили вместе с другим лицом в том, что я поджег старый Дрезденский оперный театр. Хорошо. Моя дорогая жена живет посреди этой тины гражданского совершенства и великодушия. Одно огорчает меня глубоко; это ранит меня до самых костей: я имею в виду упрек, часто делаемый мне, что я был неблагодарен королю Саксонии. Я весь соткан из чувств и никогда не мог понять перед лицом такого упрека, почему я не чувствовал угрызений совести из-за этой предполагаемой неблагодарности. Я наконец спросил себя, совершил ли король Саксонии наказуемую ошибку, оказывая мне незаслуженные милости, в каковом случае я, безусловно, был бы обязан ему благодарностью за его нарушение справедливости. К счастью, мое сознание оправдывает его от любой такой вины. Выплата 1500 талеров за мое дирижирование по приказу его интенданта определенным количеством плохих опер каждый год была, действительно, чрезмерной; но это было для меня не поводом для благодарности, а скорее для неудовлетворенности моим назначением. То, что он не платил мне ничего за лучшее, что я мог сделать, не обязывает меня к благодарности; то, что когда у него была возможность помочь мне основательно, он не мог или не смел помочь мне, но спокойно обсуждал мое увольнение со своим интендантом, успокаивало меня относительно зависимости моего положения от любого акта милости. Наконец, я осознаю, что даже если бы была причина для какой-либо особой благодарности королю Саксонии, я не сделал сознательно ничего неблагодарного по отношению к нему; доказательство этого я был бы в состоянии предоставить. Прости, дорогой друг, это неприятное отклонение; к сожалению, я еще не вернулся в ту стадию творчества, которая исключает все, кроме настоящего и будущего, из моего сознания. Мой дух все еще корчится слишком яростно под впечатлением прошлого, которое, увы! продолжает полностью занимать мое настоящее. Я все еще склонен к оправданию, и его я хочу адресовать никому иному, как тебе.

Как только у меня будет что-то готово, я пришлю это тебе. В настоящее время я должен настоятельно просить тебя переслать мне сюда немедленно партитуры и другие литературные инструменты, которые моя жена отправила тебе. Я хочу снова войти в какой-то ритм, чтобы колокол мог звонить. Будь добр, передай посылку перевозчику, чтобы ее отправили сюда экспресс-почтой (на имя Александра Мюллера, Цюрих).

Мюллер приветствует тебя сердечнейшим образом. Он скоро напишет тебе, чтобы сообщить об успехе господина Эка, изготовителя инструментов, чья компания преуспевает.

Дорогой Лист, не переставай быть моим другом; имей терпение ко мне и прими меня таким, какой я есть. Тысячу комплиментов княгине и поблагодари ее от моего имени за добрую память, которую она сохранила обо мне; ей может быть трудно оставаться моим другом.

Будь здоров и счастлив, и дай мне скоро услышать некоторые из твоих работ, как я обещаю тебе со своей стороны. Прощай и прими мою сердечную благодарность за твое постоянство и дружбу.

Твой

РИХАРД ВАГНЕР ZURICH, July 9th, 1849

24.

МОЙ ДОРОГОЙ ЛИСТ, В хорошем ли ты настроении? Вероятно, нет, так как ты только что открываешь письмо от своего докучливого духа. И все же для меня важнее всего на свете, чтобы ты был в хорошем настроении именно сегодня, в этот момент! Представь себя в самый прекрасный момент своей жизни и оттуда посмотри на меня весело и благосклонно, ибо я должен предложить горячую молитву. Я получил сегодня письмо от жены, к сожалению, сильно задержавшееся в почте. Оно трогает меня больше, чем что-либо в мире; она хочет приехать ко мне, остаться со мной и страдать со мной еще раз все невзгоды жизни. О возвращении в Германию, как ты сам хорошо знаешь, я не должен в настоящее время думать; поэтому наше воссоединение должно произойти за границей. Я уже говорил ей, что ожидаемая помощь из Веймара ни к чему не приведет; это она легко поймет и вынесет. Но чтобы осуществить ее идею приехать ко мне, ей и мне не хватает не меньше, чем всего. Чтобы уехать из Дрездена в самых трудных обстоятельствах, ей нужны деньги; совсем недавно она говорила мне, что должна заплатить шестьдесят два талера, не зная, где их взять. Ей теперь придется упаковать и отправить мне те немногие вещи, которые мы спасли; она должна оставить что-то для насущных нужд своих родителей, которых раньше я содержал полностью. Она затем должна отправиться в Цюрих с сестрой, и я должен, по крайней мере, быть в состоянии предложить ей самое необходимое для жизни на первое время. В этот момент я не могу предложить ей ничего в мире. Я живу в настоящее время только на остаток денег, которые получил от тебя через Беллони перед моим отъездом из Парижа. Но, дорогой друг, я стараюсь не быть обузой для тебя одного, и эта забота отчасти является причиной, почему я еще не взялся основательно за работу, хотя тревога о жене виновата в основном. Я снова пытался изо всех сил получить оплачиваемую работу и помощь, чтобы я мог облегчить твое бремя, и в худшем случае мне нужно было бы только просить тебя помочь мне снова для моей поездки в Париж осенью. Но теперь, в этот момент самой болезненной радости от предстоящего возвращения жены — теперь я не знаю никого, кроме тебя, к кому обратиться с твердой надеждой увидеть мои желания быстро исполненными. Тебя поэтому я умоляю всем, что тебе дорого, собрать и накопить столько, сколько ты только можешь, и отправить это не мне, а моей жене, чтобы у нее было достаточно, чтобы уехать и присоединиться ко мне с уверенностью в том, что она сможет жить со мной без забот хотя бы некоторое время. Дорогой друг, ты заботишься о моем благополучии, моей душе, моем искусстве. Еще раз верни меня к моему искусству! Я не цепляюсь за дом, но я цепляюсь за эту бедную, добрую, верную женщину, которой до сих пор я причинил почти одно лишь горе, которая обладает осторожным, серьезным нравом, без энтузиазма, и которая чувствует себя прикованной навсегда к такому безрассудному дьяволу, как я. Верни ее мне; сделав это, ты дашь мне все, что только можешь пожелать для меня, и, поверь мне, за это я буду благодарен тебе, да, благодарен!

Ты увидишь, как быстро я буду выдавать вещи. Мои приготовления для Парижа, брошюра и даже два наброска сюжетов будут готовы и в пути в следующем месяце. Где я не могу согласиться с тобой, я склоню тебя на свою сторону; это я обещаю, чтобы мы всегда могли идти рука об руку и никогда не расставаться. Я буду слушаться тебя, но дай мне мою бедную жену; устрой так, чтобы она могла приехать весело, с некоторой уверенностью, скоро и быстро. Увы! это, на языке нашего дорогого девятнадцатого века, означает: пришли ей столько денег, сколько сможешь. Да, такова моя натура; я могу просить, я мог бы украсть, чтобы подбодрить жену, пусть даже на короткое время. Дорогой, добрый Лист, посмотри, что ты можешь сделать! Помоги мне, помоги мне, дорогой Лист. Прощай и — помоги мне!

Твой благодарный

РИХАРД ВАГНЕР. Пиши прямо моей жене: Минна Вагнер, Фридрихштрассе № 20, Дрезден.

24.

ДОРОГОЙ ДРУГ, В ответ на твое письмо я перевел сто талеров твоей жене в Дрезден. Эта сумма была передана мне поклонником «Тангейзера», которого ты не знаешь и который специально просил меня не называть его тебе.

С И. Б., который нанес мне визит вчера, я подробно обсудил твое положение. Надеюсь, его семья примет активное участие в твоих делах.

Все партитуры (за исключением увертюры к «Фаусту») я отправил в Цюрих на прошлой неделе. Расставание с твоим «Лоэнгрином» было для меня трудным. Чем больше я вникаю в его замысел и мастерское исполнение, тем выше поднимается мой энтузиазм к этому необычайному произведению. Прости мою жалкую малодушность, если у меня все еще есть некоторые сомнения относительно вполне удовлетворительного результата исполнения.

Позволь мне один вопрос: не считаешь ли ты целесообразным добавить к «Тангейзеру» посвящение (post scriptum) властителю Вартбурга, Е. К. В. Карлу Александру, наследственному Великому герцогу Саксен-Веймар-Эйзенахскому?

Если ты согласен на это, закажи очень простую пластину с этой надписью и пришли мне заранее, вместе со своим следующим письмом, несколько строк наследственному Великому герцогу, которые я немедленно передам ему. В настоящее время ты не должен ожидать никакого особого пожертвования взамен, но симпатия принца к твоему шедевру полностью оправдывает это внимание.

Дружеские приветы Александру Мюллеру, которому я все еще очень благодарен за его дружеский прием в Цюрихе. Если ты увидишь И. Э., заверь его в моем искреннем интересе к его дальнейшему благополучию. Он честный, способный, отличный человек.

Сохраняй меня в доброй памяти, так же как я сердечно предан тебе.

Ф. ЛИСТ WEYMAR, July 29th, 1849

P.S.—Будь осторожен в своих статьях в газетах, чтобы опустить все политические намеки на Германию, и оставь в покое королевских принцев. В случае, если представится возможность сделать Веймару скромный комплимент en passant, дай волю своим воспоминаниям в необходимых лайковых перчатках.

25.

ДОРОГОЙ ЛИСТ, Я herewith посылаю тебе свою последнюю законченную работу; это новая версия оригинальной статьи, которую я отправил в Париж на прошлой неделе, чтобы ее перевели для фельетона «National». Будешь ли ты доволен ею, я не знаю, но я чувствую уверенность, что твоя натура едина с моей. Надеюсь, ты не найдешь в ней ничего из политических банальностей, социалистического вздора или личных враждебностей, против которых ты меня предостерегал; но то, что в самой глубине вещей я вижу то, что вижу, целиком обязано обстоятельству, что моя собственная художественная натура и страдания, через которые ей приходится проходить, открыли мне глаза таким образом, что только смерть может закрыть их снова. Я ожидаю либо совершенно бесполезного существования, либо деятельности, которая отвечает моему внутреннему существу, даже если мне придется осуществлять ее вдали от всякого внешнего великолепия. В первом случае мне пришлось бы подумать о сокращении этого существования.

Пожалуйста, адресуйте и отправьте рукопись вместе с приложенным письмом издателю Отто Виганду в Лейпциг. Возможно, мне удастся извлечь из моих скромных литературных способностей небольшую поддержку для своего существования. С момента моего последнего письма, которое я отправил одновременно с моей бурной петицией к вам, я не получал известий от жены и, соответственно, немного мучаюсь.

Из письма барона Шобера к Эку в Цюрих я с огромным удовольствием узнаю, что ваши перспективы радужны и что вы решили обосноваться в Веймаре. Полагаю, что превосходная принцесса также счастлива и здорова. Слава небесам! Стоит ли вам показывать ей мою рукопись, я не совсем уверен; в ней я настолько грек, что не смог до конца обратиться в христианство. Но что за чепуху я несу! Как будто вы не те люди, которые нужны! Простите меня.

Прощайте, дорогой, единственный друг! Вспоминайте обо мне по-доброму.

Ваш

РИХАРД ВАГНЕР ZURICH, August 4th, 1849

Были ли вы так любезны, чтобы позаботиться об отправке мне моих партитур и сочинений? Я беспокоюсь, так как до сих пор ничего не получил.

26.

ДОРОГОЙ ДРУГ, Тысяча благодарностей за ваше письмо и за любезную заботу о моей жене. Неизвестный жертвователь неправ, желая остаться для меня скрытым. Поблагодарите его от моего имени.

Позавчера я отправил вам длинную статью; вероятно, вы ее уже прочитали. Я рад, что могу согласиться с вашим желанием посвятить «Тангейзера» великому герцогу без малейшего отречения от моих принципов, ибо надеюсь, вы увидите, что меня заботит нечто большее, чем глупые политические вопросы дня.

Было бы лучше, если бы вы могли оформить страницу посвящения и специальный экземпляр через Мезера, в каковой ситуации вы могли бы также, при необходимости, пообещать взять на себя пустяковые расходы, ибо из этого авторского права ни одна нота не принадлежит мне. Надеюсь, вам понравятся стихи. Не вложите ли вы письмо к великому герцогу в конверт с адресом?

О, друзья мои, если бы вы только дали мне заработок среднего ремесленника, вы получили бы удовольствие от моей спокойной работы, которая вся принадлежала бы вам.

Спасибо за присланные партитуры. «Лоэнгрин» будет мне особенно полезен, так как я надеюсь заложить здесь партитуру за несколько сотен флоринов, чтобы иметь деньги для себя и жены на ближайшие несколько месяцев.

Ваши сомнения относительно удовлетворительного эффекта от исполнения оперы часто приходили мне на ум. Я думаю, однако, что если исполнение будет вполне в моем духе, то произведение — включая даже финал — будет в порядке. Нужно дерзать.

Мюллер и Эк были в восторге от ваших приветствий и отвечают на них с энтузиазмом.

Дорогой, добрый Лист, я также сердечно благодарю вас за всю заботу, которую вы проявляете обо мне. Учтите, что я не могу дать вам ничего лучшего взамен, чем то лучшее, на что я способен. Дайте мне полный покой, и вы будете довольны. Надеюсь, моя жена скоро будет здесь; тогда вы вскоре получите обо мне хорошие новости.

Прощайте и оставайтесь моим другом.

Ваш

РИХАРД ВАГНЕР ZURICH, August 7th, 1849

27.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ, После молчания в несколько месяцев я не могу обратиться к вам, не поблагодарив прежде всего еще раз от всего сердца за дружескую помощь, которая позволила мне вернуть мою бедную жену. Благодаря этой помощи моя жена смогла сохранить и привезти с собой некоторые любимые мелочи нашего прежнего домашнего хозяйства и, прежде всего, мой рояль. Мы устроились здесь насколько возможно хорошо; и после долгого перерыва, полного боли и беспокойства, я снова могу думать об осуществлении моих великих художественных планов на будущее.

После этого окончательного воссоединения с моей многострадальной женой ничто не могло доставить мне большего удовольствия, чем узнать о плодах вашей творческой деятельности. Пьесы, написанные вами к столетию со дня рождения Гёте, я теперь видел в клавире и внимательно с ними ознакомился. От всего сердца приветствую вас и рад — особенно в сочувствии к вашему другу — что вы так доблестно ведете себя на этом поприще чести, выбранном вами с такой славной последовательностью. Что я почувствовал наиболее живо после знакомства с этими сочинениями, так это желание знать, что вы пишете оперу или заканчиваете уже начатую. Афористический характер таких задач, как те, что были поставлены перед вами этим празднованием в честь Гёте, должен невольно переноситься на художественное произведение, которое поэтому не может достичь совершенной теплоты. Творческая сила в музыке представляется мне подобной колоколу, который чем больше, тем менее способен издать свой полный тон, если только адекватная сила не привела его в движение. Эта сила внутренняя, и там, где она не существует внутренне, она не существует вовсе. Чисто внутреннее, однако, не может действовать, если оно не стимулируется чем-то внешним, родственным ему и все же отличным. Творческая сила в музыке, безусловно, требует этого стимула не меньше, чем любая другая великая художественная сила; только великое побуждение может сделать ее эффективной. Поскольку у меня есть все основания считать вашу силу великой, я желаю ей соответствующего великого побуждения; ибо здесь ничто не может быть произвольно заменено или добавлено: подлинная сила может творить только по необходимости. Везде, где в ряду ваших пьес сам Гёте побуждает вашу силу, колокол звучит своим естественным полным тоном, и язык бьет в нем, как сердце в теле. Если бы вы смогли заставить звучать весь колокол «Фауста» (я знаю, это было невозможно), если бы отдельные пьесы имели отношение к великому целому, тогда это великое целое бросило бы на отдельные пьесы отблеск, который является именно тем самым определенным нечто, что может быть получено от великого целого, но не от отдельной пьесы. В отдельных, афористичных вещах мы никогда не достигаем покоя; только в великом целом великая сила самодостаточна, сильна и поэтому, несмотря на все волнение, спокойна. Беспокойство в том, что мы делаем, — это доказательство того, что наша деятельность не вполне самодостаточна, что в действии находится не вся наша сила, а лишь отделенная частица этой силы. Это беспокойство я нашел в ваших сочинениях, точно так же, как вы, должно быть, слишком часто находили его в моих без лучшей причины. Этим беспокойством я был, однако, более доволен, чем если бы его главной чертой было комфортное самодовольство. Я сравниваю его с когтем, по которому узнаю льва; но теперь я взываю к вам: покажите нам льва целиком: иными словами, напишите или закончите поскорее оперу.

Дорогой друг, посмотрите на меня серьезным, но добрым взглядом! Все беды, которые со мной случились, были естественными и необходимыми следствиями разлада моего собственного существа. Сила, которой я обладаю, совершенно непреклонна и неделима. По своей природе она жестоко мстит, когда я пытаюсь повернуть или разделить ее внешней силой. Быть полностью тем, чем я могу быть, и, следовательно, несомненно, должен быть, возможно для меня только в том случае, если я откажусь от всех тех внешних вещей, которые мог бы получить с помощью вышеупомянутой внешней силы. Эта сила всегда заставляла бы меня растрачивать мою подлинную силу, всегда вызывала бы одни и те же беды. Во всем, что я делаю и думаю, я только художник, ничего, кроме художника. Если я должен броситься в нашу современную публичность, я не могу покорить ее как художник, и упаси меня Бог иметь с ней дело как политик. Бедный и без средств к самому существованию, без имущества и наследства, каков я есть, я был бы вынужден думать только о приобретении; но я не научился ничему, кроме своего искусства, а его я никак не могу использовать для целей приобретения в наши дни; я не могу искать публичности, и мое художественное спасение могло бы быть достигнуто однажды только тем, что публичность сама искала бы меня. Публичность, для которой я могу работать, — это лишь небольшое ядро лиц, которые составляют всю мою публичность в настоящее время. К этим лицам, следовательно, я должен обратиться и задать им вопрос, любят ли они меня и мое художественное произведение настолько, чтобы сделать возможным для меня, насколько это в их силах, быть самим собой и развивать свою деятельность без помех. Этих лиц немного, и они живут далеко друг от друга, но характер их сочувствия энергичен. Дорогой друг, вопрос для меня — в самом существовании. Вы открыли мне Париж, и я, безусловно, не отказываюсь от него; но то, что я должен выбрать и спроектировать для этого места, нельзя выбрать и спроектировать в одно мгновение; я должен там быть кем-то другим и все же обязательно оставаться тем же самым. Все мои многочисленные эскизы приспособлены только для обработки мной самим и на немецком языке. Предметы, которые я был бы готов выполнить для Парижа (такие как «Иисус из Назарета»), оказываются невозможными по многим причинам, когда я начинаю внимательно рассматривать практическую сторону дела, и поэтому у меня должно быть время и досуг, чтобы ждать вдохновения, которое я могу ожидать только из какой-то отдаленной области моей натуры. С другой стороны, передо мной лежит поэма моего «Зигфрида». После того как я не сочинил ни ноты в течение двух лет, весь мой творческий человек стремится к тому, чтобы написать для него музыку. То, на что я мог бы рассчитывать от успеха в Париже, не смогло бы даже поддержать мою жизнь; ибо, не будучи совершенно нечестным, я должен был бы отдать это своим кредиторам.

Вопрос, таким образом, в том, как и откуда мне получить достаточно средств для жизни? Неужели мое законченное произведение «Лоэнгрин» ничего не стоит? Неужели опера, которую я жажду закончить, ничего не стоит? Правда, для нынешнего поколения и для публичности, какой она есть, они должны казаться бесполезной роскошью. Но как насчет тех немногих, кто любит эти произведения? Неужели им не должно быть позволено предложить бедному страдающему творцу — не вознаграждение, а саму возможность продолжать творить?

К торговцам я не могу обратиться, как и к существующему дворянству — не к человеческим принцам, а к княжеским людям. Чтобы работать в полную силу, для моего сокровенного спасения, я не в состоянии полагаться на заслуги, но на милость. Если мы, немногие, в этот подлый торговый век не будем милостивы друг к другу, как мы можем жить во имя и ради чести искусства?

Дорогой друг, вы, я полагаю, единственный, на кого я могу безоговорочно положиться. Не пугайтесь! Я пытался избавить вас от бремени этой исключительной зависимости; я обращался в другие места, но тщетно. От Г. Б., о котором вы мне писали, я ничего не слышал, и от всего сердца рад, что не слышал. Дорогой Лист, давайте оставим ТОРГОВЦЕВ в покое раз и навсегда. Они люди и даже любят искусство, но только настолько, насколько позволяет БИЗНЕС.

Скажите мне; посоветуйте мне! До сих пор мы с женой поддерживали свое существование с помощью одного здешнего друга. К концу этого месяца октября наши последние флорины закончатся, и передо мной лежит широкий, прекрасный мир, в котором мне нечего есть, нечем согреться. Подумайте, что вы можете сделать для меня, дорогой, княжеский человек! Пусть кто-нибудь купит моего «Лоэнгрина», кожу да кости; пусть кто-нибудь закажет моего «Зигфрида». Я сделаю это дешево! Оставляя в стороне наш старый план конфедерации принцев, не можете ли вы найти других лиц, которые объединились бы, чтобы помочь мне, если бы ВЫ попросили их надлежащим образом? Должен ли я поместить в газету: «Мне не на что жить; пусть тот, кто любит меня, даст мне что-нибудь»? Я не могу этого сделать из-за жены; она умрет от стыда. О, как трудно найти место в мире для такого человека, как я! Если ничего другого не выйдет, вы могли бы, возможно, дать концерт «в пользу художника, терпящего бедствие». Обдумайте все, дорогой Лист, и прежде всего постарайтесь прислать мне скоро немного — немного денег. Мне нужны дрова и теплое пальто, потому что жена не привезла мое старое из-за его поношенности. Подумайте!

От Беллони я вскоре ожидаю приглашения в Париж, чтобы, для начала, исполнить увертюру к моему «Тангейзеру» в Консерватории. Что ж, дорогой друг, уделите один из ваших столь занятых дней серьезному и сочувственному рассмотрению того, что вы могли бы сделать для меня. Ваша любящая натура, свободная от всяких предрассудков и занятая только художником во мне, подскажет вам великое дело любви, которое станет моим спасением. Поверьте, я говорю искренне и открыто; поверьте, что в вас заключается моя единственная надежда.

Прощайте. Примите вместе с моими самые горячие пожелания моей доброй жены. Вспоминайте обо мне, как о сердечно преданном ей, принцессе Витгенштейн, и поблагодарите ее от моего имени, если она будет вспоминать обо мне время от времени.

Прощайте, добрый человек, и дайте мне скоро о себе знать.

Полностью ваш,

РИХАРД ВАГНЕР ZURICH, October 14th, 1849 (Am Zeltwege, in den hinteren

Escherhausern, 182.)

27.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ, Более месяца я был задержан здесь серьезной болезнью юной принцессы М. В. Мое возвращение в Веймар вследствие этого вынужденно отложено по меньшей мере еще на месяц, и до возвращения туда для меня невозможно думать о том, чтобы служить вам с какой-либо эффективностью. Вы предлагаете мне найти вам покупателя на «Лоэнгрина» и «Зигфрида». Это, безусловно, будет нелегким делом, ибо эти оперы, будучи по существу — я мог бы сказать, исключительно — немецкими, могут быть представлены самое большее в пяти или шести немецких городах. Вы знаете, кроме того, что после дрезденской истории ОФИЦИАЛЬНАЯ Германия не благоволит к вашему имени. Дрезден, Берлин и Вена — почти невозможные поля для ваших произведений на долгое время. Если, что весьма вероятно, я поеду в Берлин на несколько дней этой зимой, я попытаюсь заинтересовать короля вашим гением и вашим будущим; возможно, мне удастся завоевать его симпатию к вам и устроить этим путем ваше возвращение через Берлин, что, безусловно, было бы вашим лучшим шансом. Но мне не нужно говорить вам, насколько деликатен такой шаг и как трудно привести его к хорошему концу. Что касается «конфедерации принцев», о которой вы снова упоминаете в своем письме, я должен, к сожалению, повторить вам, что верю в ее осуществление примерно так же, как в мифологию.

Тем не менее я не премину прощупать расположение Е. В. герцога Кобургского во время визита, который я, вероятно, буду иметь честь нанести ему в начале января. Благодаря его превосходному интеллекту и личной любви к музыке доступ к нему будет облегчен. Но что касается остальных тридцати восьми суверенов Германии (за исключением Веймара, Готы и Берлина), признаюсь, я не знаю, как мне удастся внушить им столь тонкую идею, какой было бы позитивное поощрение и активная защита художника вашего масштаба.

Что касается посвящения «Тангейзера», наследный великий герцог, любезно приняв ваше намерение, передал мне, что было бы удобнее отложить публикацию на несколько месяцев, так что я не спешил с принятием необходимых мер для гравировки доски с посвящением.

Постарайтесь, мой дорогой друг, продержаться как можно лучше до Рождества. Мой кошелек в данный момент совершенно пуст; и вы, несомненно, знаете, что состояние принцессы уже год находится без управляющего и может быть полностью конфисковано в любой день. К концу года я рассчитываю на поступление денег и тогда, безусловно, не премину дать вам немного, насколько позволят мои весьма ограниченные средства; вы знаете, какие тяжелые расходы лежат на мне. Прежде чем думать о себе, я должен обеспечить комфортное существование моей матери и моим дорогим детям в Париже, и я также не могу избежать выплаты Беллони скромного жалованья за услуги, которые он мне оказывает, хотя он всегда проявлял себя благородно бескорыстным по отношению ко мне. Моя концертная карьера, как вы знаете, закрыта уже более двух лет, и я не могу возобновить ее неосмотрительно без серьезного ущерба для моего нынешнего положения и еще больше для моего будущего.

Однако по пути через Гамбург я уступил многочисленным просьбам дирижировать в апреле большим «Музыкальным фестивалем», большая часть выручки от которого будет направлена в «Пенсионный фонд музыкантов», основанный мной около семи лет назад.

Ваша увертюра к «Тангейзеру», конечно, будет фигурировать в программе, и, возможно, также, если у нас будет достаточно времени и средств, финал первого или второго акта — если только у вас нет других пьес, которые вы могли бы предложить. Будьте добры написать по этому поводу вашей племяннице, которая ангажирована на всю зиму в Гамбурге, и попросите ее прийти нам на помощь по этому случаю. Ибо мое твердое намерение (не ОБЪЯВЛЕННОЕ или РАЗГЛАШЕННОЕ, вы понимаете, ибо было бы много неудобств и никакой выгоды в том, чтобы доверять это друзьям или публике) — отложить часть выручки для вас. Не могли бы вы, со своей стороны, организовать несколько концертов в Цюрихе, доходы от которых позволили бы вам сносно пережить зиму? Почему бы вам не предпринять это? Ваше личное достоинство, как мне кажется, нисколько бы от этого не пострадало.

Еще одна вещь, еще одна струна к вашему луку. Не сочли бы вы неудобным опубликовать книгу вокальных сочинений — лид или баллад, мелодий или лирических излияний, чего угодно? Для произведения такого класса, подписанного вашим именем, я легко найду издателя и буду настаивать на приличном гонораре, и, конечно, нет ничего унизительного в том, чтобы идти по пути, которым не погнушались Моцарт, Бетховен, Шуберт и Россини. Я вполне понимаю, что вы говорите о моих сочинениях в «Альбоме Гёте», и только сожалею, что вы не слышали мою увертюру «Тассо», которая, льщу себя надеждой, не разочаровала бы вас. Вследствие того высокого мнения, которое вы любезно выражаете о моем таланте композитора, я собираюсь просить вас об одолжении, если идея встретит ваше одобрение. Недавно просматривая том лорда Байрона, который почти никогда не покидал меня в моих путешествиях, я снова наткнулся на мистерию «Небо и земля» и, перечитав ее еще раз, почувствовал убеждение, что можно было бы извлечь из нее пользу, сохранив разницу характеров между двумя женщинами, Аной и Аголибамой, и, конечно, сохранив Потоп как чисто инструментальную пьесу для развязки. Если в свободные минуты вы могли бы подумать о том, чтобы выкроить из этого ораторию умеренной длины, как у Байрона, я был бы вам искренне обязан.

Перечитайте мистерию и скажите, нравится ли вам мой план. В течение лета мой «Сарданапал» (на итальянском языке) будет полностью закончен, и я буду рад немедленно взяться за другую работу.

Если вы ответите до конца ноября, адресуйте в Бюккебург, ибо я не вернусь в Веймар до конца зимы, до начала декабря.

Вспоминайте обо мне очень по-доброму перед мадам Вагнер и при всех обстоятельствах полагайтесь на мою преданную дружбу и восхищение.

Ф. ЛИСТ BOCKEBURG, October 28th, 1849

28.

МОЙ ДОРОГОЙ ДРУГ ЛИСТ, Бог знает, чем больше я всматриваюсь в свое будущее, тем больше чувствую, что имею в вас. Такой, какой я есть, и такой, какой вы есть, я начинаю все лучше понимать, какой редкой степенью дружбы и доброты вы должны обладать ко мне, чтобы проявлять ко мне самое активное сочувствие из всех моих друзей, несмотря на многие стороны моей натуры, которые никак не могут быть вам приятны. Вы напоминаете в этом истинного поэта, который с совершенной беспристрастностью принимает каждое явление жизни таким, какое оно есть, согласно его сущности. Что касается вашего беспокойства обо мне, я могу заверить вас, что если бы вы прислали мне некоторую помощь в ответ на мою последнюю просьбу, я не был бы более тронут, чем был, чувствуя вместе с вами вашу печаль от того, что вы должны признаться, что в данный момент не можете прислать мне ничего. Я помогал себе как мог, обращаясь к своим друзьям здесь. Если бы у меня не было жены, и жены, которая уже прошла со мной через такие тяжелые времена, я был бы гораздо менее обеспокоен будущим; но ради нее я часто погружаюсь в глубокое уныние. Но это уныние не помогает мне; и, благодаря моей здоровой натуре, я всегда собираюсь с духом для обновленного мужества. Недавно выразив весь свой взгляд на искусство в работе под названием «Искусство будущего», я теперь свободен от всех теоретических стремлений и дошел до того, что меня не заботит ничего, кроме создания художественных произведений. Я хотел бы больше всего закончить своего «Зигфрида», но это желание я мог бы осуществить только при исключительно благоприятных обстоятельствах, а именно, если бы мог рассчитывать на год, свободный от материальных забот. Это не так, и забота о моем будущем делает моим долгом в целом думать о моих назначенных задачах более серьезно, чем это было возможно до сих пор среди самых противоречивых впечатлений. Послушайте, дорогой друг: причина, по которой долгое время я не мог проникнуться идеей написания оперы для Парижа, была определенная художественная неприязнь к французскому языку, которая свойственна мне. Вы не поймете этого, будучи дома во всей Европе, в то время как я появился на свет специфически тевтонским образом. Но эту неприязнь я преодолел в пользу важного художественного предприятия. Следующим вопросом была поэма и предмет, и здесь я должен признаться, что для меня было бы абсолютно невозможно просто писать музыку к чужим стихам, не потому, что я считаю это ниже своего достоинства, а потому, что я знаю, и знаю по опыту, что моя музыка была бы плохой и бессмысленной. Какие оперные сюжеты у меня были в голове, не подошли бы для Парижа, и это было причиной моего колебания во всем деле, которое вы так хорошо инициировали. С тех пор я ясно обнаружил, какую задачу я в действительности должен выполнить в Париже, чтобы остаться верным себе и все же постоянно держать Париж в поле зрения. Насчет этого, дорогой друг, мы, возможно, поймем друг друга идеально, и вы согласитесь со мной, когда я решу не становиться французом (в чем я никогда не преуспел бы, и чего французы не хотят от немца), а остаться таким, как я есть, и в своем собственном характере говорить с французами понятно. Что ж, в этом смысле сюжет для поэмы совсем недавно пришел мне в голову, который я немедленно разработаю и сообщу Гюставу Ваэ; он в высшей степени оригинален и подходит ко всем условиям. Больше я скажу вам, как только закончу сценарий. Беллони просил у меня партитуры моих увертюр к «Тангейзеру» и «Риенци», первую для концерта в Консерватории; я полагаю, она должна быть исполнена в следующем январе, и в то время я сам поеду в Париж, чтобы дирижировать увертюрой, уладить все с Гюставом Ваэ и сотрудничать с ним в получении заказа на оперу. Еще одно: я не могу позволить моему «Лоэнгрину» лежать без дела и гнить. В последнее время я привык к мысли о том, чтобы дать его миру сначала на иностранном языке, и теперь я принимаю вашу прежнюю идею о том, чтобы перевести его на английский, чтобы сделать возможной его постановку в Лондоне. Я не боюсь, что эта опера не будет понята англичанами, и для небольшого изменения я был бы вполне готов. Пока, однако, я не знаю ни одного человека в Лондоне. С издателем Билом я познакомился par distance, когда он печатал увертюру к «Риенци», но помимо этого у меня нет связи с Лондоном. Не могли бы вы, дорогой друг, написать в Лондон и представить мое предприятие, и не могли бы вы также дать мне знать, к кому обращаться дальше? Из Парижа я затем поехал бы в Лондон, чтобы уладить дело, если возможно.

Вы видите, что я намерен только осуществить схему, первоначально предложенную вами. Не сердитесь на меня за то, что я взялся за нее так поздно. Сначала это был исключительно ваш план, и я должен был сделать его своим; мою неловкость в этом вы должны любезно приписать моему необычайному положению и душевным тревогам.

Но теперь важно, дорогой Лист, обеспечить меня средствами для этой определенной цели. Что вы один не можете поддерживать меня, я понял давно; и зная, как я знаю, ваше положение, я с тяжелым сердцем прошу вас о дальнейших жертвах. Поэтому я обратился к другу в Дрездене (самому бедному) и попросил его посмотреть, не сможет ли он получить для меня немного денег от моих других друзей, чтобы помочь мне, в сочетании с вами, в моих непосредственных и величайших трудностях. Его новости пока не дают мне ожидать большого успеха от его усилий, и в любом случае это будет немного. Вы были так добры, что пообещали мне некоторую помощь из ваших собственных средств к концу года. Не сердитесь, если я заверю вас, что буду вынужден рассчитывать на ваше любезное выполнение этого обещания.

Я не доверяю никому другому и не питаю никаких дальнейших иллюзий. О концерте в Цюрихе я думал сам. Местное концертное общество просило меня разучить с их оркестром, который слаб, симфонию Бетховена и одно из моих сочинений, в обмен на что они устроили бы для меня благотворительный концерт. Необходимое увеличение состава струнных, которого я должен был потребовать как дело чести, задержало дело до сих пор, и, вероятно, будет начало января, прежде чем состоится абонементный концерт, который должен быть, так сказать, captatio benevolentiae для моего благотворительного концерта. Поэтому весьма вероятно, что я не смогу дождаться благоприятного момента, так как ожидаю, что буду вызван в Париж Беллони к началу следующего года. Любая помощь с той стороны поэтому весьма проблематична. Ваша мысль обо мне с желанием отложить часть выручки от намеченного концерта в Гамбурге тронула меня глубоко. Вы хороший человек; и каждый день, увы! я все больше убеждаюсь, что у меня нет друга, подобного вам. В любом случае моя племянница проявит интерес к концерту; это небольшое поручение я охотно беру на себя.

Все, что мне нужно, — это обеспечить мою бедную жену во время моего отсутствия деньгами, необходимыми для ее существования, что составит немного, а также позволить мне оплатить мои поездки и мое пребывание в Париже и Лондоне. Беллони должен найти мне маленькую, дешевую комнату, и я обещаю быть как можно более осторожным во всем. Я верю, что вы и вышеупомянутые друзья сможете обеспечить меня необходимыми средствами. Будем надеяться, что успех вознаградит ваше прекрасное и редкое сочувствие.

Прощайте, дорогой и ценимый друг! Вспоминайте обо мне и моей жене сердечно перед принцессой Витгенштейн и будьте уверены во все времена в моем восторженном признании вашей редкой и прекрасной натуры.

Всегда ваш глубоко обязанный друг,

РИХАРД ВАГНЕР ЦЮРИХ, 5 декабря 1849 г. Сюжет из Байрона я, безусловно, обдумаю. Пока я не знаю его, и не было времени ознакомиться с ним, за что вы должны меня простить. Я был бы слишком рад быть вам полезным и благодарен вам за то, что вы показали мне путь, как это сделать. Позвольте мне только сначала закончить мой оперный эскиз для Парижа.

Мой адрес: «Am Zeltweg, in den hinteren Escherhausern», № 182.

30.

ДОРОГОЙ ДРУГ, Я только что вернулся в Веймар и спешу отправить вам вексель на Ротшильда на пятьсот франков. Согласно тому, что вы мне говорите, надеюсь, он будет вам полезен в Париже, где, я убежден, вы найдете лучшее поле для вашей деятельности и вашего гения.

Я вполне согласен с вашим решением «оставаться до конца верным себе и все же всегда иметь Париж перед глазами в замысле и исполнении ваших проектов». Я предвижу в скором времени самые превосходные и удовлетворительные результаты. Вы совершенно правы, не желая становиться французом; помимо того факта, что вы вряд ли преуспели бы, ваша задача иная и даже противоположная, а именно: германизировать французов в вашем смысле слова, или, скорее, вдохновить их и наполнить энтузиазмом к более общему, более всеобъемлющему, более возвышенному драматическому художественному произведению.

Я был бы рад узнать, какой оперный сюжет вы выбрали, и мое искреннее желание, чтобы вы использовали все свое время, ускоряя представление. В нынешних обстоятельствах вам почти невозможно думать о скором возвращении в Германию, где, кроме того, вы нашли бы только неприятные вещи, зависть и вражду. Париж и, возможно, Лондон абсолютно необходимы для вашей нынешней и будущей карьеры. Какими бы ни были досады и страдания, через которые вам придется пройти в период перехода, в котором вы несчастливо оказались, наберитесь мужества и имейте полное доверие к звезде вашего гения. На следующий день после вашего первого выступления в Париже вы будете «как новорожденный и довольный, как греческий бог».

Что касается Лондона, будет несколько трудно пристроить там вашего «Лоэнгрина». Это очень зависит от шанса на хорошую возможность, которая, надеюсь, представится. Вскоре я ожидаю господина Эрнста по его возвращении из Лондона, и он даст мне некоторые детали относительно фактической ситуации и персонала лондонских театров. Итальянская опера не подходит вам ни в каком виде, вам придется примкнуть к одному из эфемерных предприятий английской сцены, обеспечив, конечно, всякую возможную предосторожность и гарантию. Я на днях напишу напрямую мистеру Чорли, отличному моему другу, который даст мне необходимую информацию и поможет вам во время вашего пребывания в Лондоне. До весны я, возможно, смогу сообщить вам некоторые благоприятные новости. Вы со своей стороны должны ковать железо, пока горячо, и прежде всего «придерживайтесь наших парижских планов». К празднику великой герцогини я буду дирижировать «Ифигенией в Авлиде», которую господин фон Зигезар достал для меня из Дрездена, и это вопреки оппозиции, от недостатка интеллекта или злого умысла, с которой мне придется столкнуться. Господин фон Люттихау отказался от всякой ответственности за предоставление вашей партитуры, и я смело взял на себя обязательство отвечать перед вами за нее.