«Цицерон: Письма к Аттику, том 2»

XIIIa БАЛЬБ ЦИЦЕРОНУ, ИМПЕРАТОРУ, ПРИВЕТ.

Scr. Romae circ. X K. Apr. 705.

Цезарь прислал мне очень короткое письмо, копию которого я прилагаю. По краткости письма ты сможешь понять, что он крайне занят, раз написал так кратко о деле такой важности. Если будут еще какие-либо новости, я немедленно напишу тебе.

«ЦЕЗАРЬ ОППИЮ, КОРНЕЛИЮ, ПРИВЕТ.

7 марта я прибыл в Брундизий и разбил лагерь у стен. Помпей находится в Брундизии. Он послал ко мне Н. Магия для переговоров о мире. Я ответил то, что счел нужным. Я хотел, чтобы вы узнали об этом немедленно. Когда у меня появится надежда на достижение соглашения, я немедленно сообщу вам».

Как ты думаешь, мой Цицерон, как я сейчас мучаюсь, после того как у меня снова появилась надежда на мир, из страха, как бы что-нибудь не помешало их соглашению? Ибо то, что я, находясь вдали,

[Pg 251]

жалкое, но ничего нет более жалкого, чем это. Помпей послал Н. Магия для переговоров о мире, и все же он находится в осаде. Я не верил в это, но у меня есть письмо от Бальба, копию которого я посылаю тебе. Прочти, прошу, и ту последнюю главу, содержащую замечания самого доброго Бальба, которому наш Гней дал место для постройки садов и которого он часто предпочитал всем нам. Поэтому он мучается, бедняга. Но чтобы тебе не читать одно и то же дважды, я отсылаю тебя к самому письму. Надежды же на мир у меня нет никакой. Долабелла в своем письме от 13 марта говорит о чистой войне. Так что останемся при том же мнении, что надежды нет, ибо ничего не может быть хуже всего этого.

XIIIa БАЛЬБ ЦИЦЕРОНУ, ИМПЕРАТОРУ, ПРИВЕТ.

Rome, about March 23, B.C. 49

Цезарь прислал мне очень короткое письмо, копию которого я прилагаю. По краткости письма ты сможешь понять, что он крайне занят, раз написал так кратко о деле такой важности. Если будут еще какие-либо новости, я немедленно напишу тебе.

«ЦЕЗАРЬ ОППИЮ, КОРНЕЛИЮ, ПРИВЕТ.

«7 марта я прибыл в Брундизий и разбил лагерь у стен. Помпей находится в Брундизии. Он послал ко мне Н. Магия для переговоров о мире. Я ответил то, что счел нужным. Я хотел, чтобы вы узнали об этом немедленно. Когда у меня появится надежда на достижение соглашения, я немедленно сообщу вам».

Мой дорогой Цицерон, ты можешь представить мои мучения, после того как у меня снова появилась надежда на мир, из страха, как бы что-нибудь не помешало соглашению. Я жажду мира. Это все, что я могу сделать, находясь вдали от места событий.

[Pg 252]

могу сделать, я желаю. Если бы я был там, возможно, я мог бы показаться полезным. Сейчас же я изнываю от ожидания.

XIV ЦИЦЕРОН АТТИКУ, ПРИВЕТ.

Scr. in Formiano VIII K. Apr. a. 705

Я отправил тебе 24 марта копию письма Бальба ко мне и письма Цезаря к нему. И вот в тот же день из Капуи я получил письмо от К. Педия о том, что Цезарь написал ему 14 марта следующее:

«Помпей удерживает город. Мы расположились лагерем у ворот. Мы пытаемся совершить великое дело, которое займет много дней из-за глубины моря. Но все же нет ничего, что мы могли бы сделать лучше. С обеих сторон гавани мы строим дамбы, чтобы либо принудить его как можно скорее переправить те войска, что у него есть в Брундизии, либо вовсе лишить его выхода».

Где же тот мир, о котором Бальб писал, что мучается из-за него? Может ли быть что-то более горькое, более жестокое? И некто рассказывал мне с полной уверенностью, что Цезарь говорил, будто он мстит за Гн. Карбона, М. Брута и всех тех, на ком Сулла при содействии Помпея проявил свою жестокость: Курион под его руководством делает лишь то, что Помпей делал под руководством Суллы; он добивается возвращения тех, кто не был наказан изгнанием по прежним законам, в то время как Помпей вернул тех, кто

[108] se ambire reditionem — Тиррелл и Пурсер: ad ambitionem — рукописи.

[Pg 253]

Если бы я был там, возможно, я мог бы добиться того, чтобы казаться полезным. Сейчас же я изнываю от ожидания.

XIV ЦИЦЕРОН АТТИКУ, ПРИВЕТ.

Formiae March 25, B.C. 49

Я отправил тебе 24 марта копию письма Бальба ко мне и письма Цезаря к нему. Затем в тот же день из Капуи я получил письмо от К. Педия о том, что Цезарь написал ему 14-го числа в следующих выражениях:

«Помпей удерживает город. Мой лагерь у ворот. Я пытаюсь совершить великое дело, которое займет много дней из-за глубины моря: и все же у меня нет лучшего пути. С обеих сторон гавани я строю дамбу, чтобы либо принудить его как можно скорее переправить те войска, что у него есть здесь, либо вовсе лишить его выхода».

Где же тот мир, о котором Бальб писал, что мучается из-за него? Может ли быть что-то более горькое, более жестокое? И некто рассказывал мне с полной уверенностью, что Цезарь говорил в разговоре, будто он мстит за Гн. Карбона, М. Брута [109] и всех тех, на ком Сулла при содействии Помпея проявил свою жестокость: Курион под его руководством делает лишь то, что Помпей делал под руководством Суллы: он добивается возвращения тех, кто не был наказан изгнанием по прежним законам, в то время как Помпей вернул тех, кто

[109] Карбон был казнен Помпеем в 82 или 81 г. до н. э.; он был консулом в третий раз вместе с Гаем Марием Младшим. Брут, отец убийцы Цезаря, был убит Помпеем в 77 или 76 г. до н. э., а другой М. Брут покончил с собой, чтобы не попасть в его руки.

[Pg 254]

был возвращен из изгнания; он жалуется на Милона, изгнанного силой; однако он никого не тронет, кроме тех, кто взялся за оружие против него. Эту историю рассказал мне некий Бебий, прибывший от Куриона 13-го числа, человек не глупый, но не настолько умный, чтобы выдумать такое. Я совершенно не знаю, что делать. Думаю, Гней уже отплыл оттуда. Что бы ни случилось, мы узнаем через пару дней. От тебя нет ни письма, даже через Антероса; и неудивительно. О чем писать? Тем не менее, я не пропускаю ни дня.

[110] qui de suo illa — Тиррелл: quis ulli — рукописи.

Когда письмо было написано, перед рассветом мне доставили письмо от Лепты из Капуи от 15 марта: Помпей отплыл из Брундизия, а Цезарь будет в Капуе 26 марта.

XV ЦИЦЕРОН АТТИКУ, ПРИВЕТ.

Scr. in Formiano VIII K. Apr a. 705

После того как я отправил тебе письмо, чтобы ты знал, что Цезарь будет в Капуе 26-го, мне доставили из Капуи письмо, что он увидит меня либо здесь, либо [111] в Альбане у Куриона 28-го. Когда я увижу его, я отправлюсь в Арпин. Если он предоставит мне привилегию, о которой я прошу, я воспользуюсь его условием; если нет, я сам решу, что делать. Он, как написал мне, разместил по одному легиону в Брундизии, Таренте и Сипонте. Мне кажется, он перекрывает морские выходы и при этом сам смотрит скорее на Грецию, чем на Испанию. Но это дела далекого будущего. Сейчас меня волнует встреча с ним (она уже близко), и я в ужасе от его первых действий

[111] et hic copiam mihi et — Мадвиг; et hoc mihi et — рукописи.

[Pg 255]

был возвращен из изгнания; он жалуется на Милона, изгнанного силой; однако он никого не тронет, кроме тех, кто взялся за оружие против него. Эту историю рассказал мне некий Бебий, прибывший от Куриона 13-го числа, человек не глупый, но не настолько умный, чтобы выдумать такое. Я совершенно не знаю, что делать. Думаю, Гней уже отплыл оттуда. Что бы ни случилось, мы узнаем через пару дней. От тебя нет ни письма, даже через Антероса; и неудивительно. О чем писать? Тем не менее, я не пропускаю ни дня.

Когда это было написано, перед рассветом мне доставили письмо от Лепты из Капуи от 15 марта. Помпей отплыл из Брундизия. Цезарь будет в Капуе 26 марта.

XV ЦИЦЕРОН АТТИКУ, ПРИВЕТ.

Formiae, March 25, B.C. 49

После того как я отправил тебе письмо, чтобы ты знал, что Цезарь будет в Капуе 26-го, мне доставили из Капуи письмо, что Цезарь увидит меня либо здесь, либо в Альбане у Куриона 28-го. Когда я увижу его, я отправлюсь в Арпин. Если он предоставит мне привилегию, о которой я прошу, я воспользуюсь его условием. Если нет, то я сам решу, что делать. Как Цезарь написал мне, он разместил по одному легиону в Брундизии, Таренте и Сипонте. Мне кажется, он перекрывает морские выходы и при этом сам смотрит скорее на Грецию, чем на Испанию. Но это дела далекого будущего. Сейчас меня волнует встреча с ним; ибо встреча уже близко, и я в ужасе от его первых шагов,

[Pg 256]

ибо он захочет, я полагаю, провести сенатское постановление, захочет постановление авгуров (нас либо потащат, либо будут притеснять в наше отсутствие), или чтобы претор созвал консулов, или чтобы назначил диктатора; ни то, ни другое не законно. Хотя, если Сулла смог добиться того, чтобы его назначил диктатором интеррекс, [112] почему не может этот? Я не вижу иного выхода, кроме как встретить судьбу Муция от руки Цезаря или судьбу Сципиона от рук Помпея.

[112] После diceretur большинство рукописей добавляют et magister equitum.

Когда ты будешь читать это, я, возможно, уже встречусь с ним. «Терпи». Даже то мое изгнание не было «более горьким»; ибо была надежда на скорое возвращение, была жалоба людей. Сейчас же я жажду уехать, и мне ни разу не приходило в голову, что есть какая-то надежда на возвращение. Мало того, что нет никакой жалобы со стороны жителей муниципиев и сельских жителей, но, напротив, они боятся Помпея как жестокого и гневного. И все же нет для меня ничего более жалкого, чем остаться, и ничего более желанного, чем улететь, не столько ради участия в войне, сколько ради участия в бегстве. Но ты, который откладывал все советы до того времени, когда мы узнаем, что произошло в Брундизии. Мы знаем, конечно; но все равно застряли. Я едва ли надеюсь, что он даст мне эту привилегию, хотя я привожу много справедливых причин для ее получения. Но я немедленно пришлю тебе весь наш разговор, переданный дословно. Ты же теперь приложи все свое старание, чтобы помочь мне своей заботой и благоразумием. Он мчится так быстро, что я не могу увидеть даже Т. Ребила, как договаривался; мне приходится делать все неподготовленным. Но, как говорит поэт, «иное я предприму сам, а иное подскажет божество». Что бы я ни сделал, ты узнаешь немедленно. Требований Цезаря к консулам и Помпею, о которых ты спрашиваешь, у меня нет в записи; те, что были принесены, я отправил тебе с дороги; из них, я думаю, можно понять, в чем заключались требования. Филипп в Неаполе, Лентул в Путеолах. Насчет Домиция, как ты и делаешь, разузнай, где он и что замышляет.

[Pg 257]

ибо он захочет, я уверен, провести сенатское постановление и постановление авгуров (нас либо потащат, либо будут притеснять в наше отсутствие), чтобы претор созвал консулов или назначил диктатора, оба действия неконституционны. Хотя, если Сулла смог добиться того, чтобы его назначил диктатором интеррекс, почему не может Цезарь? Я не вижу решения проблемы, кроме как встретить судьбу Муция от руки Цезаря или судьбу Сципиона [113] от рук Помпея.

[113] Л. Сципион был проскрибирован Суллой. О Муции см. VIII, 3.

Odyssey iii. 27

Когда ты будешь читать это, возможно, я уже встречусь с ним. «Терпи». Мое собственное изгнание не было «более горьким»; [114] ибо у меня были надежды на скорое возвращение, и меня утешал народный ропот. Сейчас же я жажду уехать, и мне никогда не приходит в голову, что есть хоть какой-то шанс на возвращение. Мало того, что нет никакого ропота со стороны жителей города или сельской местности, но, напротив, все боятся Помпея как жестокого в своем гневе. Ничто не причиняет мне большего несчастья, чем то, что я остался, и нет ничего, чего я хотел бы больше, чем бежать к нему, чтобы разделить не его битву, а его бегство. Но теперь, что стало с твоим советом отложить решение, пока мы не узнаем, как идут дела в Брундизии? Мы знаем, но застряли так же, как и прежде. Я едва ли надеюсь, что Цезарь даст мне привилегию, хотя я могу привести много веских причин для ее предоставления. Но я немедленно пришлю тебе отчет о нашем разговоре слово в слово. Используй всю свою любовь, чтобы помочь мне своим осторожным советом. Он приближается так быстро, что я не могу увидеть даже Т. Ребила, как договаривался. Я

[114] Одиссея XX, 18, «Терпи, сердце, ты переносило и более горькое».

[Pg 258]

должен делать все экспромтом. Но все же, как говорит поэт, «иное я предприму сам, а иное подскажет божество». Что бы я ни сделал, ты узнаешь немедленно. Требований Цезаря к консулам и Помпею, о которых ты спрашиваешь, у меня нет в записи; те, что были принесены, я отправил тебе с дороги [115] заранее; из них, я думаю, можно понять, в чем заключались требования. Филипп в Неаполе, Лентул в Путеолах. Насчет Домиция, как ты и делаешь, разузнай, где он и что замышляет.

[115] habeo descripta; quae attulit illa e via — Везенберг: habeo et descripta attulit illa e via — рукописи.

Ты пишешь, что мои замечания о Дионисии более горькие, чем подобает моему характеру. Посмотри, какой я старомодный. Клянусь богами, я думал, что ты будешь более разгневан, чем я: ибо, помимо того, что я считаю, что тебя должна была задеть любая несправедливость, причиненная мне кем-либо, этот человек в некотором роде оскорбил и тебя, поступив со мной так подло. Но тебе судить, какое значение придавать этому делу. Я не буду ничего на тебя возлагать. Я всегда считал этого парня не совсем в своем уме: теперь я считаю его еще и опустившимся негодяем. Но он такой же враг самому себе, как и мне. Ты хорошо поступил с Филаргиром. У тебя, безусловно, было веское и верное основание утверждать, что это я был оставлен, а не сам оставил.

Когда я уже отправил письмо 25 марта, слуги, которых я посылал к Матию и Требацию, принесли мне письмо следующего содержания:

«МАТИЙ И ТРЕБАЦИЙ ЦИЦЕРОНУ, ИМПЕРАТОРУ, ПРИВЕТ.

«Выехав из Капуи, мы услышали в пути, что Помпей со всеми силами, которые у него были, отплыл из

[Pg 259]

Брундизия 17 марта; что Цезарь на следующий день вошел в город, выступил с речью, а затем поспешил в Рим, желая быть у города до 1 апреля, пробыть там несколько дней, а затем отправиться в Испанию. Нам показалось нелишним, поскольку мы имели достоверные сведения о приближении Цезаря, отправить твоих слуг обратно к тебе, чтобы ты узнал об этом как можно скорее. Твои поручения у нас на контроле, и мы будем действовать по мере необходимости. Требаций старается изо всех сил, чтобы опередить Цезаря».

[116] Этот сомнительный отрывок, вероятно, относится к документу, упомянутому в VII, 17.

Ты пишешь, что мои замечания о Дионисии более горькие, чем подобает моему характеру. Посмотри, какой я старомодный. Клянусь богами, я думал, что ты будешь более разгневан, чем я: ибо, помимо того, что я считаю, что тебя должна была задеть любая несправедливость, причиненная мне кем-либо, этот человек в некотором роде оскорбил и тебя, поступив со мной так подло. Но тебе судить, какое значение придавать этому делу. Я не буду ничего на тебя возлагать. Я всегда считал этого парня не совсем в своем уме: теперь я считаю его еще и опустившимся негодяем. Но он такой же враг самому себе, как и мне. Ты хорошо поступил с Филаргиром. У тебя, безусловно, было веское и верное основание утверждать, что это я был оставлен, а не сам оставил.

Когда я уже отправил письмо 25 марта, слуги, которых я посылал к Матию и Требацию, принесли мне письмо следующего содержания:

«МАТИЙ И ТРЕБАЦИЙ ЦИЦЕРОНУ, ИМПЕРАТОРУ, ПРИВЕТ.

«Выехав из Капуи, мы услышали в пути, что Помпей со всеми силами, которые у него были, отплыл из

[Pg 260]

Брундизия 17 марта; что Цезарь на следующий день вошел в город, выступил с речью, а затем поспешил в Рим, желая быть у города до 1 апреля, пробыть там несколько дней, а затем отправиться в Испанию. Нам показалось нелишним, поскольку мы имели достоверные сведения о приближении Цезаря, отправить твоих слуг обратно к тебе, чтобы ты узнал об этом как можно скорее. Твои поручения у нас на контроле, и мы будем действовать по мере необходимости. Требаций старается изо всех сил, чтобы опередить Цезаря».

«Когда это письмо было написано, нам сообщили, что Цезарь остановится 25 марта в Беневенте, 26-го в Капуе, 27-го в Синуэссе. Мы считаем это достоверным».

XVI ЦИЦЕРОН АТТИКУ, ПРИВЕТ.

Scr. in Formiano VII K. Apr. a. 705

Хотя мне нечего тебе написать, все же, чтобы не пропускать ни дня, я посылаю это письмо. Сообщают, что 27 марта Цезарь остановится в Синуэссе. От него мне доставили письмо 26 марта, в котором он уже ожидает моих «ресурсов», а не, как в предыдущем письме, «моей помощи». Когда я в письме восхвалил его милосердие, его снисходительность в Корфинии, он ответил следующим образом:

«ЦЕЗАРЬ, ИМПЕРАТОР, ЦИЦЕРОНУ, ИМПЕРАТОРУ, ПРИВЕТ.

Ты правильно судишь обо мне (ибо я хорошо тебе известен), что нет ничего более далекого от меня, чем жестокость. И я получаю огромное удовольствие не только от самого факта, но и от того, что мой поступок находит одобрение у тебя. И меня не трогает то, что те, кого я отпустил, как говорят, ушли, чтобы снова начать войну против меня. Ибо я ничего не желаю больше, чем чтобы я оставался верен себе, а они — себе. Я хотел бы, чтобы ты встретил меня у города, чтобы я мог воспользоваться твоими советами и ресурсами, как обычно, во всем. Знай, что нет ничего приятнее для меня, чем твой родственник Долабелла. Эту услугу я буду обязан ему; ибо он не сможет поступить иначе. Такова его человечность, таково его понимание, такова его доброжелательность ко мне».

[Pg 261]

Брундизия 17 марта; что Цезарь на следующий день вошел в город, выступил с речью, а затем поспешил в Рим, желая быть у города до 1 апреля, пробыть там несколько дней, а затем отправиться в Испанию. Нам показалось нелишним, поскольку мы имели достоверные сведения о приближении Цезаря, отправить твоих слуг обратно к тебе, чтобы ты узнал об этом как можно скорее. Твои поручения у нас на контроле, и мы будем действовать по мере необходимости. Требаций старается изо всех сил, чтобы опередить Цезаря».

«Когда это письмо было написано, нам сообщили, что Цезарь остановится 25 марта в Беневенте, 26-го в Капуе, 27-го в Синуэссе. Мы считаем это достоверным».

XVI ЦИЦЕРОН АТТИКУ, ПРИВЕТ.

Formiae, March 26, B.C. 49

Хотя мне нечего тебе написать, все же, чтобы не пропускать ни дня, я посылаю это письмо. Сообщают, что 27 марта Цезарь остановится в Синуэссе. От него мне доставили письмо 26 марта, в котором он уже ожидает моих «ресурсов», а не, как в предыдущем письме, «моей помощи». Когда я в письме восхвалил его милосердие, его снисходительность в Корфинии, он ответил следующим образом:

«ЦЕЗАРЬ, ИМПЕРАТОР, ЦИЦЕРОНУ, ИМПЕРАТОРУ, ПРИВЕТ.

«Ты правильно судишь обо мне (ибо я хорошо тебе известен), что нет ничего более далекого от меня, чем жестокость. И я получаю огромное удовольствие не только от самого факта, но и от того, что мой поступок находит одобрение у тебя. И меня не трогает то, что те,

[Pg 262]

кого я отпустил, как говорят, ушли, чтобы снова начать войну против меня. Ибо я ничего не желаю больше, чем чтобы я оставался верен себе, а они — себе. Я хотел бы, чтобы ты встретил меня у города, чтобы я мог воспользоваться твоими советами и ресурсами, как обычно, во всем. Знай, что нет ничего приятнее для меня, чем твой родственник Долабелла. Эту услугу я буду обязан ему; ибо он не сможет поступить иначе. Такова его человечность, таково его понимание, такова его доброжелательность ко мне».

XVII ЦИЦЕРОН АТТИКУ, ПРИВЕТ.

Scr. in Formiano VI K. Apr. a. 705

Я ожидаю Требация 27 марта, в день, когда я отправил это письмо. Из его вестей и письма Матия я обдумаю, как говорить с Цезарем. О жалкое время! И я не сомневаюсь, что он будет настаивать, чтобы я приехал в город. Ибо он приказал расклеить объявления даже в Формиях, что хочет видеть полный состав сената 1-го числа. Должен ли я отказать? Но зачем я забегаю вперед? Я немедленно напишу тебе обо всем. Из разговора с ним я решу, стоит ли мне ехать в Арпин или куда-то еще. Я хочу отпраздновать совершеннолетие моего сына, думаю, в Арпине. Пожалуйста, подумай, что мне делать дальше, ибо неприятности сделали меня тупым. От Курия я хочу узнать, не было ли тебе написано что-нибудь о Тироне. Ибо сам Тирон написал мне так, что я боюсь за него. Те же, кто приезжает оттуда, сообщают о критическом состоянии. Среди многих великих забот это также тревожит меня; ибо в нашем нынешнем положении его энергия и верность были бы очень полезны.

[Pg 263]

кого я отпустил, как говорят, ушли, чтобы снова начать войну против меня. Ибо я ничего не желаю больше, чем чтобы я оставался верен себе, а они — себе. Я хотел бы, чтобы ты встретил меня у города, чтобы я мог воспользоваться твоими советами и ресурсами, как обычно, во всем. Знай, что нет ничего приятнее для меня, чем твой родственник Долабелла. Эту услугу я буду обязан ему; ибо он не сможет поступить иначе. Такова его человечность, таково его понимание, такова его доброжелательность ко мне».

XVII ЦИЦЕРОН АТТИКУ, ПРИВЕТ.

Formiae, March 27, B.C. 49

Я ожидаю Требация 27 марта, в день, когда я отправил это письмо. Из его вестей и письма Матия я обдумаю, как говорить с Цезарем. О жалкое время! И я не сомневаюсь, что он будет настаивать, чтобы я приехал в город. Ибо он приказал расклеить объявления даже в Формиях, что хочет видеть полный состав сената 1-го числа. Должен ли я отказать? Но зачем я забегаю вперед? Я немедленно напишу тебе обо всем. Из разговора с ним я решу, стоит ли мне ехать в Арпин или куда-то еще. Я хочу отпраздновать совершеннолетие моего сына, думаю, в Арпине. Пожалуйста, подумай, что мне делать дальше, ибо неприятности сделали меня тупым. От Курия я хочу узнать, не было ли тебе написано что-нибудь о Тироне. Ибо сам Тирон написал мне так, что я боюсь за него. Те же, кто приезжает оттуда, сообщают о критическом состоянии. Среди многих великих забот это также тревожит меня; ибо в нашем нынешнем положении его энергия и верность были бы очень полезны.

[Pg 264]

XVIII ЦИЦЕРОН АТТИКУ, ПРИВЕТ.

Scr. Arpini V K. Apra. 705

И то, и другое — по твоему совету; ибо и речь моя была такова, что он скорее стал лучше думать обо мне, чем благодарить, и в том я остался непреклонен, чтобы не ехать в город. Ошиблись мы в том, что считали его покладистым. Ничего подобного я не видел. Он говорил, что мое решение — это осуждение его, и что другие будут менее склонны приехать, если я не приеду. Я сказал, что мое дело не похоже на их. После многого он сказал: «Приезжай же и обсуди вопрос о мире». «По моему усмотрению?» — спросил я. «Неужели я буду тебе диктовать?» — сказал он. «Тогда, — сказал я, — я буду настаивать, что сенат не одобряет поход в Испанию и переправу войск в Грецию, и, — добавил я, — я буду оплакивать судьбу Гнея». Тогда он: «Я, право, не хочу, чтобы это говорилось». «Так я и думал, — сказал я, — но я не хочу присутствовать, потому что либо я должен говорить это и многое другое, о чем я никак не мог бы молчать, если бы присутствовал, либо мне не следует приезжать». Итог был таков, что он, как бы ища выхода, предложил мне подумать. Отказать было нельзя. Так мы и расстались. Я уверен, что он меня не любит. Но я полюбил себя, чего со мной давно не бывало.

Остальное, о боги! Какая свита, какая, как ты любишь говорить, «некия»! В которой был герой Целер. О погибшее дело! О безнадежные войска! Что сказать о том, что сын Сервия, что сын Титина были в том лагере, в котором осаждали Помпея! Шесть легионов; он очень бдителен, он дерзает. Я не вижу конца злу. Теперь, безусловно, ты должен предложить свои советы. Это был предел.

[Pg 265]

XVIII ЦИЦЕРОН АТТИКУ, ПРИВЕТ.

Arpinum, March 28, B.C. 49

И то, и другое — по твоему совету; ибо и речь моя была такова, что он скорее стал лучше думать обо мне, чем благодарить, и в том я остался непреклонен, чтобы не ехать в город. Ошиблись мы в том, что считали его покладистым. Ничего подобного я не видел. Он говорил, что мое решение — это осуждение его, и что другие будут менее склонны приехать, если я не приеду. Я сказал, что мое дело не похоже на их. После многого он сказал: «Приезжай же и обсуди вопрос о мире». «По моему усмотрению?» — спросил я. «Неужели я буду тебе диктовать?» — сказал он. «Тогда, — сказал я, — я буду настаивать, что сенат не одобряет поход в Испанию и переправу войск в Грецию, и, — добавил я, — я буду оплакивать судьбу Гнея». Тогда он: «Я, право, не хочу, чтобы это говорилось». «Так я и думал, — сказал я, — но я не хочу присутствовать, потому что либо я должен говорить это и многое другое, о чем я никак не мог бы молчать, если бы присутствовал, либо мне не следует приезжать». Итог был таков, что он, как бы ища выхода, предложил мне подумать. Отказать было нельзя. Так мы и расстались. Я уверен, что он меня не любит. Но я полюбил себя, чего со мной давно не бывало.

Остальное, о боги! Какая свита, какие, в твоем выражении, «проклятые души»! Целер — герой для остальных. О погибшее дело, и какие безнадежные банды! Что можно думать о том, что сын Сервия и сын Титина были в армии, которая осаждала Помпея! Шесть легионов! Он очень бдителен и

[Pg 266]

дерзает. Я не вижу конца злу. Теперь, безусловно, ты должен предложить свои советы. Это был предел.

Впрочем, его «финал», который я почти забыл, ненавистен: если он не сможет воспользоваться моими советами, он воспользуется теми, какими сможет, и пойдет на все. «Значит, ты видел человека, как и писал? Вздохнул?» Конечно. «Рассказывай дальше». Что? Он сразу отправился в Педум, я — в Арпин. Оттуда я жду ту твою «щебечущую ласточку». [118] Ты скажешь: «Предпочел бы, чтобы ты не повторял сделанного». Даже тот, за кем мы следуем, во многом ошибся.

[117] λαλαγεῦσαν — Бозий: ΑΛΑΤΕΛΓΑΝ — рукописи.

Но я жду твоего письма. Ибо теперь уже нет места, как прежде, для «посмотрим, к чему это приведет». Пределом была наша встреча; и я не сомневаюсь, что обидел его. Поэтому действовать нужно тем скорее. Прошу тебя, письмо и «высокую политику»! Я очень жду твоего письма сейчас.

XIX ЦИЦЕРОН АТТИКУ, ПРИВЕТ.

Scr. Arpini prid. K. Apr. a. 705

Я отпраздновал совершеннолетие моего сына, поскольку Рим был недоступен, предпочтительно в Арпине, и это было приятно нашим согражданам. Хотя я видел, что все они, и те, кого я встречал в пути, были опечалены и подавлены. Столь печален и

[Pg 267]

дерзает. Я не вижу конца злу. Теперь, безусловно, ты должен предложить свои советы. Это был предел.

Его «финал», который я почти забыл, ненавистен: если он не сможет воспользоваться моими советами, он воспользуется теми, какими сможет, и пойдет на все. «Значит, ты видел человека, как и писал? Вздохнул?» Конечно. «Рассказывай дальше». Что? Он сразу отправился в Педум, я — в Арпин. Оттуда я жду ту твою «щебечущую ласточку». [118] Ты скажешь, что предпочитаешь, чтобы я не повторял сделанного. Даже тот, за кем мы следуем, во многом ошибся.

[118] Ссылка на Антологию X, 1, «Время для плавания прекрасно, ибо щебечущая ласточка уже прилетела, и приятный Зефир веет».

«Время для плавания прекрасно, ибо щебечущая ласточка уже прилетела, и приятный Зефир веет». Ср. Att. IX, 7.

Но я жду письма от тебя. Теперь уже нет места, как прежде, для твоего «посмотрим, к чему это приведет». Пределом была наша встреча; и я не сомневаюсь, что обидел его; поэтому действовать нужно тем скорее. Пожалуйста, пришли мне письмо и обсуди «высокую политику». Я очень жду письма от тебя сейчас.

XIX ЦИЦЕРОН АТТИКУ, ПРИВЕТ.

Arpinum, March 31, B.C. 49

Поскольку Рим был недоступен, я отпраздновал совершеннолетие моего сына в Арпине, предпочтительно перед любым другим местом, и, сделав это, порадовал своих сограждан. Хотя они были довольны, я должен сказать тебе, что они и все остальные, кого я встречал, были печальны и огорчены.

[Pg 268]

столь ужасен этот пересмотр огромного зла. Проводятся наборы, войска отводятся на зимние квартиры. То, что само по себе тягостно, даже когда совершается порядочными людьми в справедливой войне и скромно, как ты думаешь, насколько горько сейчас, когда это делается негодяями в преступной гражданской войне самым наглым образом! Но не думай, что в Италии есть хоть один подлец, который был бы в стороне от этого. Я сам видел их всех в Формиях, и, клянусь, никогда не думал, что они такие люди, хотя и знал всех, но никогда не видел в одном месте.

Поедем же, куда угодно, и оставим всё наше имущество. Отправимся к нему, и он будет больше рад нашему прибытию, чем если бы мы были с ним с самого начала. Ведь тогда у нас были огромные надежды, а теперь у меня, по крайней мере, нет никаких; и никто, кроме меня, не покинул Италию, если только не считал его своим врагом. И клянусь Геркулесом, я делаю это не ради Республики, которую считаю полностью уничтоженной, а чтобы никто не счел меня неблагодарным по отношению к тому, кто избавил меня от тех неприятностей, которые сам же и причинил, и в то же время потому, что я не могу видеть того, что происходит или, безусловно, произойдет. Я полагаю, что некоторые сенатские постановления уже приняты, — о, если бы они соответствовали предложению Волкация! Но что толку? Ведь мнение у всех одно. Но самым непримиримым будет Сервий, который послал своего сына, чтобы уничтожить Гнея Помпея или, по крайней мере, захватить его вместе с Понтием Титинианом. Хотя у последнего есть оправдание страхом, а у того?

[Pg 269]

Столь мрачен и ужасен вид этого огромного бедствия. Проводятся наборы; войска распределяются по зимним квартирам. Эти меры сами по себе являются тяжким бременем, даже когда их принимают лоялисты, когда война справедлива, когда есть хоть какое-то сочувствие. Вы можете представить, насколько они горьки, когда их совершенно тиранически навязывают отчаянные люди в ходе нечестивой гражданской войны. Но вы должны помнить, что каждый негодяй в Италии принадлежит к этой партии. Я видел их всех вместе в Формиях. Я едва мог поверить, что они люди. Я знал каждого из них, но никогда не видел их всех вместе.

Поедем же, куда угодно, и оставим всё наше имущество. Отправимся к Помпею, который будет больше рад нашему прибытию, чем если бы мы были с ним с самого начала. Ведь тогда у нас были огромные надежды, а теперь у меня, по крайней мере, нет никаких; и никто, кроме меня, не покинул Италию, если только не считает Цезаря своим врагом. Клянусь небом, я делаю этот шаг не ради Республики, которая, на мой взгляд, полностью уничтожена, а из страха, что меня могут обвинить в неблагодарности к тому, кто избавил меня от неприятностей, которые сам же и причинил; и в то же время потому, что я не могу вынести вида тех ужасов, которые происходят и неизбежно произойдут. Более того, я полагаю, что сенатские постановления уже приняты, и моя единственная надежда на то, что они совпадут с предложением Волкация. Но что толку? Мнение у всех одно. Но самым непримиримым врагом будет Сервий, который послал своего сына с Понтием Титинианом, чтобы уничтожить или, по крайней мере, захватить Гнея Помпея. Хотя у Титиниана есть оправдание страхом, какое оправдание у Сервия? Но перестанем

[Pg 270]

Но перестанем негодовать и наконец осознаем, что у нас не осталось ничего, кроме того, чего я меньше всего желал, — жизни.

Я же, поскольку Адриатическое море заблокировано, поплыву по Нижнему морю, и если из Путеол будет трудно выйти, направлюсь в Кротон или Фурии и, как добрые граждане, любящие отечество, будем считать море опасным. Другого способа ведения этой войны я не вижу. Мы скроемся в Египте. На суше мы не можем сравниться с армией, а на мир надежды нет. Но довольно об этих стенаниях.

Я хотел бы, чтобы вы передали Цефалиону письмо обо всем, что произошло, и, наконец, даже о разговорах людей, если только они не онемели совсем. Я воспользовался вашими советами, особенно тем, что сохранил при нашей встрече подобающую достоинству сдержанность и настоял на том, чтобы не приближаться к Риму. В остальном, прошу вас, напишите как можно подробнее (ибо наступили крайние времена), что вы одобряете, что думаете; хотя теперь уже нет никаких сомнений. И все же, если что-то придет вам в голову, или, вернее, все, что придет вам в голову, я хотел бы, чтобы вы написали.

[Pg 271]

от гнева и осознаем, что у нас не осталось ничего, кроме того, что для меня менее всего желательно, — жизни.

Что касается меня, поскольку Адриатическое море заблокировано, я поплыву по Нижнему морю, и если из Путеол будет трудно выйти, направлюсь в Кротон или Фурии и, как добрый и патриотичный гражданин, буду пиратствовать. Других средств ведения этой войны я не вижу. Мы отправимся и скроемся в Египте. Мы не можем сравниться с Цезарем на суше, и мы не можем полагаться на мир. Но довольно этих криков.

Пожалуйста, поручите Цефалиону письмо обо всем, что было сделано, и даже о разговорах людей, если только они не стали совсем немыми. Я последовал вашему совету, особенно когда сохранил в нашем разговоре подобающее достоинство и настоял на своем отказе ехать в Рим. В остальном, пожалуйста, напишите мне как можно подробнее (ибо худшее уже случилось), что вы одобряете и что думаете, хотя теперь уже не может быть никаких сомнений. Но все же, если что-то придет вам в голову, или, вернее, все, что придет вам в голову, пожалуйста, напишите мне.

[Pg 272]

МАРКА ТУЛЛИЯ ЦИЦЕРОНА ПИСЬМА К АТТИКУ КНИГА ДЕСЯТАЯ

I ЦИЦЕРОН АТТИКУ ПРИВЕТСТВИЕ.

Scr. in Laterio Quinti fratis III Non. Apr. a. 705

Прибыв 7 апреля в Латерий моего брата, я получил ваше письмо и немного перевел дух, чего со мной не случалось после этих потрясений. Ибо я придаю огромное значение тому, что вы одобряете твердость моего духа и мой поступок. То, что вы пишете, что это одобряет наш Секст, радует меня так, словно я считаю, что получил одобрение его отца, чьему суждению я всегда придавал наибольшее значение. Он, как я часто вспоминаю, сказал мне однажды, в те Ноны декабря, когда я спросил: «Секст, что же нам делать?», — «Пусть я не умру трусливой и позорной смертью, но, совершив нечто великое, прославлюсь в веках». Итак, его авторитет живет для меня, и его сын, очень похожий на него, имеет для меня такой же вес, как и он. Пожалуйста, передайте ему мой самый сердечный привет.

Ваш план, хотя вы и не откладываете его на долгое время (ибо я полагаю, что этот продажный миротворец уже закончил свою речь, и что-то уже было сделано на собрании сенаторов; ведь я не считаю это Сенатом), все же держит меня в неизвестности, но тем меньше, что я не сомневаюсь в том, что, по вашему мнению, мы должны делать. Ибо когда вы пишете, что Флавию предлагают легион и Сицилию, и что это уже делается, какие злодеяния

[Pg 273]

ПИСЬМА ЦИЦЕРОНА К АТТИКУ КНИГА X

I ЦИЦЕРОН АТТИКУ ПРИВЕТСТВИЕ.

Laterium, April 3, B.C. 49

Iliad XXII, 304

3 апреля, прибыв в дом моего брата в Латерии, я получил ваше письмо с некоторым облегчением, чего со мной не случалось с тех пор, как началось это бедствие. Ибо я придаю очень большое значение вашему одобрению моей твердости духа и моего поступка. Что касается вашего сообщения о том, что это встречает одобрение моего друга Секста, я рад так, словно мне кажется, что я заслужил одобрение его отца, чьему суждению я всегда придавал самое высокое значение. Я часто вспоминаю, как именно он сказал мне в тот знаменитый день 5 декабря, когда я спросил, что нам делать дальше: «Пусть я не умру трусливой и позорной смертью, но, совершив нечто великое, буду жить в славе вечно». Так его влияние живет для меня, и его сын, который очень похож на него, имеет такой же вес, как и он. Пожалуйста, передайте ему мои наилучшие пожелания.

Ваш план, правда, вы откладываете на очень короткое время, — ибо я полагаю, что к настоящему моменту этот продажный миротворец уже должен был закончить свою речь, и что-то должно было быть сделано на заседании сенаторов, ибо я не считаю это Сенатом, — все же вы держите мой план в неизвестности, но тем меньше, что я не сомневаюсь в том, что, по вашему мнению, мы должны делать. Ибо когда вы пишете, что Флавию предлагают легион и Сицилию, и что дело уже в руках, просто подумайте, какие

[Pg 274]

частично уже готовятся и задумываются, а частично, по вашему мнению, произойдут со временем? Я же пренебрегу законом Солона, вашего соотечественника, и, как я полагаю, вскоре и моего, который установил смертную казнь для любого, кто не примет ни одну из сторон во время мятежа, и, если вы не посоветуете иначе, я буду держаться в стороне и от Цезаря, и от Помпея. Первое решение вполне твердо, но я не буду предвосхищать события. Я буду ждать вашего совета и того письма, если только вы уже не отправили другое, которое я просил вас передать Цефалиону.

То, что вы пишете — не потому, что слышали от кого-то другого, а потому, что сами считаете, что меня втянут в переговоры, если речь зайдет о мире, — мне совершенно не приходит в голову, какие могут быть переговоры о мире, когда для него совершенно ясно, что, если возможно, нужно лишить Помпея армии и провинции; если только этот денежный человек не сможет убедить его сохранять спокойствие, пока посредники ходят туда и обратно. Я не вижу ничего, на что мог бы надеяться или даже представить, что это может произойти. Но все же это именно тот вопрос для честного человека и один из великих вопросов высокой политики, следует ли входить в совет тирана, если он собирается обсуждать что-то хорошее. Поэтому, если случится что-то подобное, что меня призовут (во что я, впрочем, не верю. Что я мог бы сказать о мире, я уже сказал; он сам решительно отверг это), но все же, если что-то произойдет, обязательно напишите, что, по вашему мнению, мне следует делать. Ибо до сих пор со мной не случалось ничего, что требовало бы большего обдумывания.

[119] и великий вопрос (Wesenberg; великий вопрос в рукописях).

[120] верю (Boot; забочусь в рукописях).

Я рад, что вас порадовали слова Требация, доброго человека и гражданина, и ваше частое «превосходно» до сих пор было моим единственным утешением. Ваше письмо я

[Pg 275]

беззакония готовятся и обдумываются, некоторые сейчас, а некоторые в будущем? Я, безусловно, пренебрегу законом Солона, вашего соотечественника, и, как я полагаю, вскоре и моего, который предусматривал смертную казнь для любого, кто не примет ни одну из сторон во время революции, и, если вы не посоветуете иначе, я буду держаться в стороне и от Цезаря, и от Помпея. Первое решение вполне твердо, но я не буду предвосхищать события. Я буду ждать вашего совета и письма, которое я просил вас передать Цефалиону, — если только вы уже не отправили другое.

Вы пишете, не ссылаясь на авторитет кого-либо, а как свою собственную идею, что меня втянут в любые переговоры, которые могут быть о мире. Я не могу представить, что такие переговоры возможны, поскольку Цезарь твердо намерен лишить Помпея, если это возможно, армии и провинции, если только этот наемник не сможет убедить его сохранять спокойствие, пока посредники ходят туда и обратно. Я не вижу ничего, на что мог бы надеяться или даже представить, что это может произойти. Однако это именно тот вопрос для честного человека и один из великих вопросов высокой политики, следует ли входить в совет тирана, если предметом обсуждения является что-то хорошее. Поэтому, если случится что-то, что заставит меня быть призванным — я нисколько не ожидаю, что что-то произойдет, ибо я сказал все, что мог сказать о мире, и Цезарь был полон решимости отвергнуть его — все же, если что-то произойдет, напишите и скажите мне, что, по вашему мнению, я должен делать в любом случае. Ибо до сих пор не произошло ничего, что требовало бы большего обдумывания.

Я рад, что вы довольны словами этого лояльного гражданина Требация, и ваши частые «браво» до сих пор были моим единственным удовольствием. Ваше письмо я

[Pg 276]

жду с нетерпением; полагаю, оно уже отправлено. С Секстом вы сохранили ту же сдержанность, которую предписываете мне. Ваш Целер более остроумен, чем мудр. То, что вы слышали от Туллии о мальчиках, — правда. То, что вы пишете о кончине Муция, не кажется мне таким печальным, как звучит. Это отвлечение, в котором мы сейчас находимся, подобно смерти. Ибо у меня есть альтернатива: либо свободно заниматься политикой среди нелояльных, либо во что бы то ни стало встать на сторону лояльных. Я должен либо следовать за лоялистами в их опрометчивости, либо атаковать другую сторону в ее дерзости. Оба пути опасны: но мой нынешний поступок приносит позор, не давая при этом безопасности.

[121] Муциан (Reid; Маконий в рукописях).

Тот человек, который послал своего сына в Брундизий для переговоров о мире (мои взгляды на мир совпадают с вашими: это явная симуляция, а война готовится с величайшей активностью), — я не думаю, что именно он будет выбран легатом, о ком до сих пор, как я и надеялся, не было никакого упоминания. Поэтому я считаю менее необходимым писать или обдумывать свой возможный план действий, если случится так, что меня выберут.

II ЦИЦЕРОН АТТИКУ ПРИВЕТСТВИЕ.

Scr. in Arcano Quinti fr. postr. Non. Apr. a. 705

Получив ваше письмо 5 апреля, которое принес Цефалион, и собираясь на следующий день остановиться в Ментурнах, чтобы оттуда сразу вернуться, я остановился в Аркане у моего брата, чтобы находиться в более уединенном месте, пока не придут более точные известия, и чтобы можно было заняться делами, которые можно решить без моего присутствия.

[Pg 277]

жду с нетерпением. Полагаю, оно уже отправлено. С Секстом вы сохранили ту же сдержанность, которую предписываете мне. Ваш Целер более остроумен, чем мудр. То, что вы слышали от Туллии о мальчиках, — правда. Кончина Муция, о которой вы упоминаете, не кажется мне такой печальной, как звучит. Это отвлечение, в котором мы сейчас находимся, подобно смерти. Ибо у меня есть альтернатива: либо свободно заниматься политикой среди нелояльных, либо во что бы то ни стало встать на сторону лояльных. Я должен либо следовать за лоялистами в их опрометчивости, либо атаковать другую сторону в ее дерзости. Оба пути опасны: но мой нынешний поступок приносит позор, не давая при этом безопасности.

[122] Ср. IX, 12.

Тот человек, который послал своего сына в Брундизий для переговоров о мире (мои взгляды на мир совпадают с вашими: это явная симуляция, а война готовится с величайшей активностью), — я не думаю, что именно он будет выбран легатом. До сих пор, к моему облегчению, я ничего не слышал. Поэтому я считаю менее необходимым писать или обдумывать свой возможный план действий, если случится так, что меня выберут.

II ЦИЦЕРОН АТТИКУ ПРИВЕТСТВИЕ.

Arcanum, April 6, B.C. 49

Я получил ваше письмо, принесенное Цефалионом, 5 апреля. На следующий день я намеревался остановиться в Ментурнах и оттуда сразу вернуться. Я остановился в поместье моего брата в Аркане, чтобы находиться в более уединенном месте, пока не получу точные известия, и чтобы можно было подготовиться к отъезду, что не требовало моего присутствия.

[Pg 278]

«Птица, щебечущая о бегстве», уже здесь, и мой дух пылает, хотя у меня нет ни малейшего представления о пункте назначения или маршруте. Но об этом позабочусь я и те, кто знает. Вы же, однако, должны помогать мне своими советами, насколько это возможно, как вы делали до сих пор. Этот узел невозможно развязать. Все нужно доверить судьбе. Мы просто боремся без всякой надежды. Если случится что-то лучшее, я буду удивлен. Я бы не хотел, чтобы Дионисий отправился ко мне; о нем мне написала моя Туллия. Но время неподходящее, и я бы предпочел, чтобы такие большие неприятности, как мои, не видел человек, который мне не друг. Но я не хочу, чтобы вы были его врагом из-за меня.

III ЦИЦЕРОН АТТИКУ ПРИВЕТСТВИЕ.

Scr. in Arcano VII Id. Apr. a. 705

Хотя мне совершенно не о чем писать, остаются эти вопросы, которые я хотел бы знать: отправился ли он, в каком состоянии он оставил город, кого он назначил в самой Италии ответственным за каждый регион или дело, были ли отправлены к Помпею и консулам послы о мире согласно сенатскому постановлению? Поэтому я взял на себя труд отправить вам это письмо. Вы поступите хорошо и доставите мне удовольствие, если сообщите об этих вещах и о чем-либо еще, что необходимо знать. Я жду в Аркане, пока не узнаю об этом.

[Pg 279]

«Птица, щебечущая о бегстве» [123] уже здесь, и я пылаю нетерпением, хотя не имею понятия о пункте назначения или маршруте. Но об этом позабочусь я и те, кто знает. Вы же, однако, должны помогать мне своими советами, насколько это возможно, как вы делали до сих пор. Этот узел невозможно развязать. Все нужно доверить судьбе. Мы просто боремся без всякой надежды. Если случится что-то лучшее, я буду удивлен. Я бы не хотел, чтобы Дионисий отправился ко мне: Туллия написала мне о нем. Время неподходящее, и я бы предпочел, чтобы такие большие неприятности, как мои, не видел человек, который мне не друг. Но я не хочу, чтобы вы были его врагом из-за меня.

[123] Ср. IX, 18.

III ЦИЦЕРОН АТТИКУ ПРИВЕТСТВИЕ.

Arcanum, April 7, B.C. 49

Хотя мне совершенно не о чем писать, остаются эти пункты, которые я хочу знать. Отправился ли Цезарь? В каком состоянии он оставил Рим? В самой Италии кого он поставил во главе каждого региона или ведомства? Кто был отправлен к Помпею и консулам в качестве мирных послов согласно сенатскому постановлению? Чтобы задать эти вопросы, я взял на себя труд отправить это письмо. Так что вы поступите хорошо и доставите мне удовольствие, если проинформируете меня по этим пунктам и обо всем остальном, что я должен знать. Я остаюсь в Аркане, пока не получу информацию.

[Pg 280]

IIIa ЦИЦЕРОН АТТИКУ ПРИВЕТСТВИЕ.

Scr. in Arcano VII Id. Apr. a. 705

7 апреля я продиктовал вам это второе письмо в тот же день, а вчера отправил более длинное, написанное моей собственной рукой. Говорят, вас видели в Регии, и я не осуждаю вас, поскольку сам не избежал подобного осуждения. Но я жду вашего письма и уже не вижу, чего ожидать, но все же, даже если новостей нет, я хотел бы, чтобы вы просто написали мне об этом.

Цезарь в письме извиняет меня за то, что я не приехал, и говорит, что принимает это благосклонно. Я легко переношу то, что он пишет, что Титиний и Сервий жаловались ему, потому что он не предоставил им такую же привилегию, как мне. Смешные люди! Они, послав своих сыновей осаждать Гнея Помпея, сами колеблются, входить ли в Сенат. Однако я посылаю вам копию письма Цезаря.

IV ЦИЦЕРОН АТТИКУ ПРИВЕТСТВИЕ.

Scr. in Cumano XVII K. Mai. a. 705

Я получил от вас много писем в один день, все они написаны старательно, а то, которое размером с книгу, стоит перечитывать часто, как я и делаю. Вы не зря взяли на себя труд, вы доставили мне большое удовольствие. Поэтому я настоятельно прошу вас продолжать писать как можно чаще, пока это будет возможно, то есть пока вы будете знать, где мы находимся. И что касается наших ежедневных стенаний, которые мы совершаем, давайте положим им конец раз и навсегда, если это возможно, или, по крайней мере,

[Pg 281]

IIIa ЦИЦЕРОН АТТИКУ ПРИВЕТСТВИЕ.

Arcanum, April 7, B.C. 49

7 апреля я диктую это письмо, второе в тот же день, а вчера я отправил более длинное, написанное моей собственной рукой. Говорят, вас видели в Регии [124], и я не осуждаю вас, поскольку сам не избежал подобного осуждения. Но я жду вашего письма. Я не вижу, какие новости могу ожидать; но все же, даже если их нет, я хочу, чтобы вы просто сказали мне об этом.

[124] Официальная резиденция Цезаря как великого понтифика.

Цезарь написал, чтобы извинить меня за то, что я не приехал в Рим, и говорит, что принимает это благосклонно. Я не обеспокоен тем, что он пишет, что Титиний и Сервий жаловались ему на то, что он не предоставил им такую же привилегию, как мне. Какие же они глупцы! Они посылают своих сыновей осаждать Помпея, а сами колеблются, входить ли в Сенат. Однако я посылаю вам копию письма Цезаря.

IV ЦИЦЕРОН АТТИКУ ПРИВЕТСТВИЕ.

Cumae, April 14, B.C. 49

Я получил много писем от вас в один день, все они написаны с заботой, а одно, которое размером с книгу, стоит прочитать несколько раз, как я и делаю. Ваш труд не был напрасным: вы доставили мне огромное удовольствие. И поэтому я умоляю вас продолжать писать как можно чаще, пока это возможно, то есть пока вы знаете, где мы находимся. А что касается наших ежедневных стенаний, давайте положим им конец раз и навсегда, если можем, или, по

[Pg 282]

крайней мере, смягчим их, что мы, безусловно, можем. Ибо я больше не думаю о том, какое достоинство, какие почести, какое положение в жизни я потерял, но думаю о том, чего я достиг, что сделал, в какой славе жил, и, наконец, какая разница в этих бедах между мной и теми, из-за кого мы все потеряли. Это те люди, которые, если бы не изгнали меня из государства, не думали, что смогут получить свободу для своих желаний. Вы видите, к чему привело их объединение в преступном сговоре.

Один пылает безумием и преступностью, и не ослабевает, а с каждым днем становится всё хуже; недавно он изгнал Помпея из Италии, теперь с одной стороны пытается преследовать его, с другой — лишить провинции, и он уже не отказывается, а в некотором смысле требует, чтобы его называли тираном, каким он и является. Другой, тот, кто когда-то даже не помогал мне, когда я лежал у его ног, заявляя, что не может сделать ничего против воли Цезаря, вырвавшись из рук своего тестя, готовит войну на суше и на море, войну, правда, не несправедливую, но, будучи праведной, она также необходима, однако для его сограждан она губительна, если он не победит, и катастрофична, даже если победит. Я не только не ставлю достижения этих великих полководцев выше своих, но даже не ставлю выше свою судьбу; хотя они кажутся процветающими, мы же, кажется, столкнулись с более суровой. Ибо кто может быть счастлив, когда он стал причиной того, что отечество было покинуто или порабощено? И если, как вы советуете мне, я был прав, говоря в тех моих книгах, что нет ничего хорошего, кроме того, что почетно, и нет ничего плохого, кроме

[Pg 283]

крайней мере, смягчим их, что мы, безусловно, можем. Ибо я перестал думать о достоинстве, почестях и положении, которые я потерял: я думаю о том, чего я достиг, что сделал, о славе моей карьеры, короче говоря, какая разница даже в наших нынешних бедах между мной и теми, из-за кого я все потерял. Это люди, которые думали, что не смогут удовлетворить свои экстравагантные желания, не изгнав меня из государства: и вы видите теперь, к чему привела их коалиция в преступном заговоре.

Один пылает безумной жаждой преступлений, которая ни на йоту не остывает, а скорее усиливается с каждым днем. Он только что изгнал Помпея из Италии, теперь на одной стороне мира он преследует его, на другой пытается лишить его провинции: и он больше не отказывается, нет, он практически требует, чтобы его называли тираном, каким он и является. Другой, который когда-то даже не протянул мне руку помощи, когда я бросился к его ногам, заявляя, что не может сделать ничего против воли Цезаря, теперь, вырвавшись из хватки железной руки своего тестя, готовит войну на суше и на море. Война с его стороны не несправедлива, нет, она даже праведна и необходима; но, если он не победит, она будет фатальной для его соотечественников; и, даже если он победит, она будет катастрофической. Это наши великие люди; но я не считаю их достижения ни на йоту превосходящими мои, и даже их судьбу, хотя они, возможно, кажутся купающимися в улыбках фортуны, в то время как я встретил ее хмурый взгляд. Ибо кто может быть счастлив, когда он стал причиной того, что его страна была покинута или порабощена? И если, как вы советуете мне, я был прав, говоря в тех моих книгах, что нет ничего хорошего, кроме

[Pg 284]

того, что постыдно, то, безусловно, каждый из них несчастнейший, для обоих из которых спасение и достоинство отечества всегда были менее важны, чем их собственное господство и личные интересы. Поэтому меня поддерживает ясная совесть, когда я думаю, что я всегда оказывал своему отечеству хорошую службу, когда мог, и, безусловно, никогда не питал никаких мыслей, кроме лояльных, и что государство было разрушено той самой бурей, которую я предвидел четырнадцать лет назад. С ясной совестью я отправлюсь в путь, хотя расставание будет стоить мне горькой боли: и я отправлюсь не столько ради себя или ради моего брата — наш век уже прошел, — сколько ради наших детей, которым, как мне кажется, мы должны были обеспечить хотя бы свободную страну. За одного из них я чувствую самую острую боль — не столько потому, что он мой сын, сколько потому, что он необычайно послушен, — в то время как другой, к несчастью, стал самым горьким разочарованием в моей жизни. Он был избалован, я полагаю, нашим потаканием, и зашел так далеко, что я не осмеливаюсь назвать это. Я жду и вашего письма; ибо вы обещали написать более полно, когда увидите его самого. Все мое потакание ему сопровождалось значительной строгостью: и мне приходилось проявлять твердость не из-за одного его проступка или маленького, а из-за многих серьезных проступков. Но доброту его отца следовало бы вознаградить привязанностью, а не таким жестоким пренебрежением. Ибо мы были более раздражены тем, что он посылал письма Цезарю, чем показывали вам, но я думаю, что мы сделали его жизнь бременем для него. Я не осмеливаюсь описывать это его недавнее путешествие и его лицемерную притворную сыновнюю почтительность: я знаю только, что после того, как он встретил Гирция,

[125] потому что сын, чем (добавлено Маласпиной).

[Pg 285]

того, что почетно, и нет ничего плохого, кроме того, что постыдно, то, безусловно, оба они несчастнейшие, поскольку оба они думали меньше о безопасности и достоинстве своей страны, чем о своем высоком положении и личных интересах. Моя совесть чиста и помогает мне поддерживать себя, когда я думаю, что я всегда оказывал своей стране хорошую службу, когда мог, и, безусловно, никогда не питал никаких мыслей, кроме лояльных, и что государство было разрушено той самой бурей, которую я предвидел четырнадцать лет назад. С чистой совестью я отправлюсь в путь, хотя расставание будет стоить мне горькой боли: и я отправлюсь не столько ради себя или ради моего брата — наш век уже прошел, — сколько ради наших детей, которым, как мне кажется, мы должны были обеспечить хотя бы свободную страну. За одного из них я чувствую самую острую боль — не столько потому, что он мой сын, сколько потому, что он необычайно послушен, — в то время как другой, к несчастью, стал самым горьким разочарованием в моей жизни. Он был избалован, я полагаю, нашим потаканием, и зашел так далеко, что я не осмеливаюсь назвать это. Я жду и вашего письма; ибо вы обещали написать более полно, когда увидите его самого. Все мое потакание ему сопровождалось значительной строгостью: и мне приходилось проявлять твердость не из-за одного его проступка или маленького, а из-за многих серьезных проступков. Но доброту его отца следовало бы вознаградить привязанностью, а не таким жестоким пренебрежением. Ибо мы были более раздражены тем, что он посылал письма Цезарю, чем показывали вам, но я думаю, что мы сделали его жизнь бременем для него. Я не осмеливаюсь описывать это его недавнее путешествие и его лицемерную притворную сыновнюю почтительность: я знаю только, что после того, как он встретил Гирция,

[Pg 286]

он был вызван к Цезарю, и обсуждал разницу между моими взглядами и его собственными, а также мой план покинуть Италию. Даже это я пишу с колебанием. Но это не моя вина: это его характер, который должен вызывать у нас беспокойство. Это то, что испортило Куриона и сына Гортензия, а не вина их отцов.

Мой брат подавлен горем, хотя он боится не столько за свою жизнь, сколько за мою. Именно ему, ему больше, чем мне, я хочу, чтобы вы предложили утешение, если можете. Лучшим утешением было бы то, что то, что мы слышали, было ложным или преувеличенным. Если это правда, я не вижу, что выйдет из этого беглого существования. Ибо если бы конституция была еще нетронута, я бы знал, что делать как в плане строгости, так и в плане доброты. Теперь, под влиянием какой-то страсти, будь то гнев, печаль или страх, я написал более горько, чем оправдывает ваша привязанность к нему или моя. Если то, что я сказал, правда, вы простите меня: если это ложь, я буду только рад, что эта ошибка будет устранена. Как бы то ни было, вы не должны винить его дядю или его отца.