Несомненно, лучшее собрание портретов где-либо — это собрание художников, занимающее два зала в галерее Уффици во Флоренции, являющееся автографами, предоставленными самими мастерами. Здесь Рафаэль с каштаново-коричневыми волосами и темными глазами, полными чувствительности, написанный, когда ему было двадцать три года, и известный по гравюре Форстера, — Джулио Романо, черным и красным мелом на бумаге, — Мазаччо, один из отцов живописи, вызывающий большое восхищение, — Леонардо да Винчи, прекрасный и величественный, — Тициан, богатый и великолепный, — Пьетро Перуджино, примечательный исполнением и выражением, — Альберт Дюрер, жесткий, но мастерский, — Герард Доу, законченный в соответствии с его собственным требовательным стилем, — и Рейнольдс со свежим английским лицом: но это лишь примеры этой несравненной коллекции, которая была начата еще кардиналом Леопольдо де Медичи и счастливо продолжалась до настоящего времени. Здесь львы, написанные ими самими, — за исключением, пожалуй, самого главного из всех, Микеланджело, чей портрет кажется работой другого. Впечатление от этой коллекции подтверждается любой группой исторических художников. Их портреты превосходят портреты государственных деятелей, солдат или священнослужителей, что легко увидеть по гравюрам, доступным всем. Гравированные головы в биографиях голландских и фламандских художников Арнольда Хоубракена в трех томах — это семья редкой красоты.
Отношение гравюры к живописи часто обсуждается; но никто не рассматривал его с большим знанием или чувством, чем искусный гравер Лонги в своем интересном труде «La Calcografia». Останавливаясь на общей помощи, которую она оказывает любителям искусства, он претендует для нее на большую заслугу в «публикации и увековечении портретов и действий выдающихся людей как примера для нынешнего и будущих поколений» и, «лучше, чем любое другое искусство, служа средством для самого широкого и отдаленного распространения заслуженной славы». Даже великие памятники из порфира и бронзы менее долговечны, чем эти легкие и хрупкие оттиски, подверженные всем превратностям ветра, воды и огня, но преобладающие своим количеством там, где твердость и упорство уступают. Иными словами, с гравюрами дело обстоит так же, как с книгами; и это не единственное сходство между ними. Согласно Лонги, гравюра — это не копия или имитация, как иногда настаивают, а перевод. Гравер переводит на другой язык, где свет и тень заменяют цвета. Дублирование книги на том же языке — это копия, так же как и дублирование картины на том же материале. Очевидно, что гравюра — это не копия; она не воспроизводит оригинальную картину, за исключением рисунка и выражения: она также не является простой имитацией; но, как «Гомер» Брайанта и «Данте» Лонгфелло являются представлениями великих оригиналов на другом языке, так и гравюра является представлением живописи на другом материале, который подобен другому языку.
Так гравер оправдывает свое искусство. Но никто не может рассмотреть избранный оттиск, не почувствовав, что он обладает собственным достоинством, отличным от любой картины и уступающим только хорошей картине. Работа Рафаэля или любого из великих мастеров лучше в гравюре Лонги или Моргена, чем в любой обычной копии, и, вероятно, стоила бы дороже на рынке. Хорошая гравюра — это несомненное произведение искусства; но этого нельзя сказать о многих картинах, которые, подобно бритвам Питера Пиндара, кажутся сделанными только для продажи.
Многое из того, что принадлежит живописцу, принадлежит также и граверу, который должен обладать тем же знанием контуров, той же силой выражения, тем же чувством красоты и той же способностью рисовать с уверенностью взгляда, как если бы, по словам Микеланджело, у него была «пара циркулей в глазах». Эти качества в высокой степени заставляют художника, будь то живописец или гравер, естественно преуспевать в портретах. Но избранных портретов в гравюре меньше, чем в живописи, по той причине, что живопись не всегда находит успешного переводчика.
Самые ранние гравированные портреты, которые привлекают внимание, принадлежат Альберту Дюреру, который гравировал свою собственную работу, переводя самого себя. Его известность как живописца продолжилась как гравера. Здесь он превзошел своих предшественников — Мартина Шона в Германии и Мантенью в Италии, — так что Лонги не колеблясь говорит, что «он был первым, кто перенес это искусство из младенчества, в котором он его нашел, в состояние, близкое к цветущей юности». Но, признавая его великое место в истории гравюры, невозможно не видеть, что он часто бывает жестким и скованным, если не незаконченным. Его портрет Эразма по праву знаменит и заметен среди оттисков, выставленных в Британском музее. Он датирован 1526 годом, за два года до смерти Дюрера, и помог распространить славу универсального ученого и признанного литератора, который в свой век занимал сферу, не похожую на сферу Вольтера в более позднем столетии. Существует другой портрет Эразма работы Гольбейна, часто повторяемый; так что два великих художника внесли вклад в его известность. Тот, что работы Дюрера, вызывает восхищение. Общая тонкость прикосновения, с аксессуарами из книг и цветов, показывает заботу в его исполнении; но ему не хватает выражения, а руки далеки от изящества.
Другой наиболее интересный портрет работы Дюрера, выполненный в том же году, что и Эразм, — это Филипп Меланхтон, Святой Иоанн Реформации, иногда называемый «Учителем Германии» — Preceptor Germaniæ. Лютер, говоря о себе как о грубом, шумном, бурном и совершенно воинственном, говорит: «Но мастер Филипп движется мягко и тихо, пашет и сажает, сеет и поливает с удовольствием, согласно тому, как Бог богато одарил его Своими дарами». На момент создания оттиска ему было двадцать девять лет, и лицо показывает мягкого реформатора.
Агостино Карраччи, из болонской семьи, памятной в искусстве, добавил к значительному успеху в качестве живописца несомненные триумфы в качестве гравера. Его оттиски многочисленны, и многие рассматриваются с благосклонностью; но в длинном списке ни один не уверен в том долголетии, которое отведено искусству, как его портрет Тициана, который датирован 1587 годом, через одиннадцать лет после смерти последнего. Над ним надпись: «Titiani Vecellii Pictoris celeberrimi ac famosissimi vera effigies» — к которой добавлено ниже: «Cujus nomen orbis continere non valet». Хотя он основан на оригиналах самого Тициана, он, вероятно, был разработан замечательным гравером. Он очень похож, и все же не похож, на знакомый портрет, о котором у нас есть недавняя гравюра Манделя с повторения в галерее Берлина. Глядя на него, мы вспоминаем термины, которыми Вазари описывал великого живописца: «Giudizioso, bello e stupendo». Такая голова, с такой видимой силой, оправдывает эти слова, или, по крайней мере, заставляет нас поверить, что они полностью применимы. Он широкий, смелый, сильный и полон жизни.
Этот оттиск, как и Эразм Дюрера, входит в число выбранных для выставки в Британском музее; и он заслуживает этой чести. Хотя это всего лишь бумага с черными линиями, он, благодаря гению художника, так же хорош, как картина. Во всей гравюре нет ничего лучше.
Современником Карраччи был Генрих Гольциус в Харлеме, отличный живописец, но, как и итальянец, выдающийся гравер. Его оттиски показывают мастерство искусства, создавая нечто вроде эпохи в его истории. Его неутомимое мастерство в использовании резца проявляется в традиции, собранной Лонги от Вилле, — что, начав линию, он доводил ее до конца, ни разу не останавливаясь, в то время как длинные и яркие медные нити, которые поднимались, смахивались его струящейся бородой, которая в конце дневного труда так сияла в свете свечей, что его товарищи прозвали его Человеком с золотой бородой. Есть оттиски его работы, которые сияют больше, чем его борода. Среди его шедевров — портрет его наставника Дирка Корнхерта, гравера, поэта, музыканта и защитника своей страны, автора национального гимна «Вильгельм Нассауский», чья страсть к свободе не помешала ему дать миру переводы «Об обязанностях» Цицерона и трактата Сенеки о благодеяниях. Но портрет самого гравера, в натуральную величину, является одним из самых важных в искусстве. Среди многочисленных оттисков Гольциуса эти два всегда будут заметными.
В Голландии у Гольциуса были выдающиеся преемники. Среди них были Паулюс Понтиус, дизайнер и гравер, чей портрет Рубенса полон жизни и красоты, и Рембрандт, который был не менее мастерским в гравюре, чем в живописи, что достаточно проявляется в его портретах бургомистра Сикса, двух Коппенолов, адвоката Толлинга и ювелира Лутмы, все из которых показывают исключительную легкость и оригинальность. Современником Рембрандта был Корнелис де Висшер, также дизайнер и гравер, чьи портреты были непревзойденными по смелости и живописному эффекту. По крайней мере, один авторитет отдал этому художнику пальму первенства в гравюре, провозгласив его «Корифеем искусства». Среди его успешных портретов — портрет кошки; но все они уступают тем, что известны как «Великие бороды», являющиеся портретами Виллема де Рика, офтальмолога в Амстердаме, и Геллиуса де Бумы, церковника из Зютфена. Последний особенно знаменит. В гармонии с бородой — тяжелое лицо семидесяти семи лет, показывающее полноту от долгого пьянства, и руки, как и лицо, оригинальные и мощные, если не красивые.
В контрасте с Висшером был его соотечественник Ван Дейк, который писал портреты с постоянной красотой и перенес в офорт тот же вергилиевский вкус и мастерство. Его аквафортис был не менее нежным, чем его карандаш. Среди его гравированных портретов я бы выбрал портрет Снейдерса, художника-анималиста, как высшую красоту. М. Ренувье в своем ученом и обстоятельном труде «Des Types et des Manières des Maîtres Graveurs», хотя обычно умеренный в похвале, говорит об этих эскизах как обладающих «смелостью и деликатностью, которые очаровывают, будучи взятыми на высоте гения живописца, который лучше всех знал, как идеализировать портретную живопись».
Таковы иллюстративные примеры из Германии, Италии и Голландии. До сих пор сила, а не красота, господствовала, если не считать офортов Ван Дейка. Но правление Людовика Четырнадцатого начинало утверждать верховенство в гравюре, как и в литературе. Великая школа французских граверов, появившаяся в это время, довела искусство до блестящего совершенства, которое, как многие думают, не было превзойдено с тех пор; так что Массон, Нантейль, Эделинк и Древе могут претендовать на родство в гении со своими бессмертными современниками, Корнелем, Расином, Лафонтеном и Мольером.
Школа была открыта Клодом Мелланом, более известным как гравер, чем живописец, а также автором большинства дизайнов, которые он гравировал. Его жизнь, начавшаяся в шестнадцатом веке, продлилась почти до девяноста лет, не без значительной чести; ибо его имя появляется среди «Выдающихся людей» Франции в прекрасных томах Перро, что также является данью уважения искусству, которое он практиковал. Одна из его работ, долгое время вызывавшая восхищение, была описана этим автором:
«Это голова Христа, спроектированная и заштрихованная с терновым венцом и кровью, которая стекает со всех сторон, одним единственным штрихом, который, начинаясь с кончика носа и продолжаясь всегда по кривой, формирует очень точно все, что представлено на пластине, просто за счет различной толщины этого штриха, который, в зависимости от того, более или менее широкий, делает глаза, нос, рот, щеки, волосы, кровь и тернии; все так хорошо представлено и с таким выражением боли и скорби, что нет ничего более печального или более трогательного».
Этот оттиск известен как «Судариум Святой Вероники». Лонги записывает, что в то время он считался «неподражаемым» и был «восхвален до небес», — добавляя: «Но сейчас люди думают иначе». В лучшем случае это диковинка среди портретов. Путешественник сообщил некоторое время назад, что это был единственный оттиск на стенах комнаты, занимаемой директором Императорского кабинета гравюр в Санкт-Петербурге.
Морен был современником Меллана и менее знаменитым в то время. Его стиль гравюры был своеобразным, представляя собой смесь штрихов и точек, но так гармонизированных, чтобы производить приятный эффект. Один из лучших гравированных портретов в истории искусства — его кардинал Бентивольо; но здесь он перевел Ван Дейка, чья картина — одна из его лучших. Хороший оттиск этой гравюры — ценное приобретение.
Среди французских мастеров Антуан Массон заметен блестящей смелостью стиля, который, хотя и проигрывает во вкусе, мощный по эффекту. Металл, доспехи, бархат, перо кажутся написанными. Он также наиболее успешен в обработке волос. Его огромное мастерство заставляло его приветствовать трудности, как будто чтобы показать свою способность преодолевать их. Его оттиск Анри де Лоррена, графа д'Аркура, известного как Cadet à la Perle, от жемчужины в ухе, с датой 1667, часто ставится во главе гравированных портретов, хотя и не особенно приятный или интересный. Энергичное лицо дополняется блеском и сиянием различных веществ, входящих в костюм. Менее мощный, но обладающий своим очарованием, — это портрет Бризасье, известный как «Седовласый человек», гравированный в 1664 году. Замечательное изображение волос на этом оттиске было моделью для художников, особенно для Лонги, который рассказывает, что скопировал его в своей голове Вашингтона. Несколько похожа голова Шарье, уголовного судьи в Лионе. Хотя уступает в волосах, она превосходит другую в выражении.
Нантейль был художником другого характера, будучи для Массона тем же, чем Ван Дейк для Висшера, с меньшей энергией, чем красотой. Его оригинальный гений был утончен классическими исследованиями и ускорен усердием. Хотя он умер в возрасте сорока восьми лет, он выполнил целых двести восемьдесят пластин, почти все портреты. Благосклонность, которой он пользовался при жизни, не уменьшилась со временем. Его работы иллюстрируют правление Людовика Четырнадцатого и до сих пор вызывают восхищение. Среди них портреты Короля, Анны Австрийской, Йохана Баптиста ван Стеенбергена, называемого «Адвокатом Голландии», тяжелого голландца, Франсуа де ла Мот-Ле-Вайе, тонкая и деликатная работа, Тюренна, Кольбера, Ламуаньона, поэта Лоре, Марида де Серьера, Луизы-Марии де Гонзаг, Луи Эсселена, Кристины Шведской — все шедевры; но выше них — Помпонн де Бельевр, первый среди его шедевров и главный шедевр искусства, будучи, по мнению не одного ценителя, самым красивым гравированным портретом, который существует. Тот отличный авторитет доктор Тис, который знал гравюру более тщательно и сочувственно, чем любой человек, которого я помню в нашей стране, сказал в письме ко мне еще в марте 1858 года —
«Когда я называю Помпонна Нантейля самым красивым гравированным портретом, я выражаю убеждение, к которому пришел, когда изучал все замечательные гравированные портреты в королевском кабинете гравюр в Дрездене и в большой и изысканной коллекции там покойного короля Саксонии, и в котором я был утвержден, или, возможно, к которому я был приведен директором двух учреждений, покойным профессором Френцелем».
И после описания этой головы ученый ценитель продолжает —
«Вокруг рта и носа есть воздух утонченности (Vornehmheit), как ни в одной другой гравюре. Цвет и жизнь просвечивают сквозь кожу, а губы кажутся красными».
Смело, пожалуй, так возвеличивать один портрет, отдавая ему пальму Венеры; и я не знаю, вполне ли уместно классифицировать портреты по красоте. Споря о красоте, мы слишком часто теряемся в разнообразии индивидуальных вкусов; и все же каждый человек знает, когда он тронут. В той мере, в какой тронуты множества, должно быть достоинство. Как в музыке простая сердечная мелодия часто более эффективна, чем любой триумф над трудностями или бравурная манера, так и в гравюре чувство прекрасного может преобладать над всем остальным; и это случай с Помпонном, хотя есть портреты других, показывающие более высокое искусство.
Нет сомнения, что были такие же красивые люди, чьи портреты были гравированы, но не так хорошо. Я не знаю, был ли Помпонн тем, кого назвали бы красивым мужчиной, хотя его вид благороден, а лицо ярко; но среди портретов, более смело, деликатно или тщательно гравированных, очень немногие могут оспорить пальму красоты.
И кто этот красивый мужчина, которому гравер дал аренду славы? Сын, племянник и внук высоких сановников в Церкви и Государстве — с двумя дедами Канцлерами Франции, двумя дядями Архиепископами, его отец Президент Парламента Парижа и Советник Государства — сам во главе магистратуры Франции, Первый Президент Парламента, согласно надписи на гравюре, Senatus Galliarum Princeps, Посол в Италии, Голландии и Англии, обвиненный в последней стране кардиналом Мазарини невозможной обязанностью примирения Долгого парламента и Карла Первого, и при его смерти великий благодетель Генерального госпиталя Парижа, дарующий ему богатства и саму кровать, на которой он умер. Таков простой каталог; и все же все это забыто.
Погребальный панегирик, произнесенный при его смерти, сейчас передо мной в оригинальной брошюре того времени, свидетельствует о большем, чем семья или должность. Сам по себе он был многим, и не из тех, кто, по словам святого Бернарда, «издает дым, а не свет». «Чистая слава и невинное богатство» были его; и он был тем более драгоценен в глазах всех добрых людей, что показал себя неподкупным и не подлежащим покупке ни за какую цену. Ему было легко направить поток богатства в свой дом; но он знал, что дары незаметно запутывают — что благовидный предлог благодарности — это ловушка, в которую величайшие души позволяют себе попасть — что человек, покрытый милостями, с трудом может противостоять несправедливости во всех ее формах — и что магистрат, разделенный между чувством полученных обязательств и заботой об общественном интересе, который он должен всегда продвигать, — это парализованный магистрат, магистрат, лишенный части самого себя. Так говорил проповедник, в то время как он изображал милосердие, нежное и эффективное для несчастных, вехеменцию, справедливую и непреклонную по отношению к нечестным и злым, и сладость, благородную и благотворную для всех; останавливаясь также на его лице, которое не имело той суровой и кислой строгости, которая воздает справедливость добрым только как бы с сожалением, а виновным только в гневе; затем на его приятном и любезном обращении, его интеллектуальном и очаровательном разговоре, его быстрых и рассудительных ответах, его приятном и понятном молчании — даже его отказы были хорошо приняты и обязывали — в то время как, среди всей помпы и великолепия, сопровождавших его, в его глазах сиял определенный воздух сладости и величия, который обеспечил ему, и самой справедливости, любовь, а также уважение. Его благодеяния были постоянными. Не довольствуясь просто даванием, он давал с прекрасной манерой, еще более редкой. Он не мог терпеть красоту интеллекта без доброты души; и он всегда предпочитал бедных, имея к ним не только сострадание, но и своего рода почтение. Он знал, что способ изъять яд из богатства — это позволить бедным вкусить его. Чувство христианского милосердия к бедным, которые были для него вместо детей, было его последней мыслью — как свидетельствует, в частности, Генеральный госпиталь, наделенный им и представленный проповедником как величайшая и самая прославленная работа, когда-либо предпринятая самым героическим милосердием.