«Чарльз Самнер: Полное собрание сочинений, том 10»

Кондорсе, который был частью того интеллектуального общества, которое приветствовало нового полномочного представителя, оставил запись о его приеме. «Знаменитость Франклина в науках, — говорит он, — дала ему дружбу всех, кто любит или культивирует их, то есть всех, кто оказывает реальное и длительное влияние на общественное мнение. По прибытии он стал объектом почитания для всех просвещенных людей и любопытства для других. Он подчинился этому любопытству с естественной легкостью своего характера и с убеждением, что тем самым служит делу своей страны. Было честью видеть его. Люди повторяли то, что слышали от него. Каждый праздник, который он был готов принять, каждый дом, куда он соглашался пойти, распространял в обществе новых поклонников, которые становились столькими же сторонниками Американской революции... Люди, которых чтение философских книг тайно расположило к любви к свободе, стали энтузиастами свободы чужого народа... Вскоре поднялся общий крик в пользу Американской войны, и друзья мира не осмеливались даже жаловаться, что мир был принесен в жертву делу свободы». Это живая картина очевидца. Но все авторитеты сходятся в ее правдивости. Даже Капефиг, чье дело — принижать все, что действительно велико, и особенно стирать имена, связанные с человеческой свободой, в то время как, подобно другому «Старому Смертному», он начищает надгробия королевских любовниц, все же вынужден засвидетельствовать популярность и влияние, которых достиг Франклин. Критик останавливается на том, что он называет его «квакерским нарядом», его «белье такое белое под коричневой одеждой», а также на искусстве философа, который понимал Францию и хорошо знал, «что популярный человек вскоре становится более могущественным, чем сама власть»; но он не может отрицать, что философ «выполнял свои обязанности с большим превосходством» или что он сразу стал знаменитым. Биограф Дианы де Пуатье, мадам де Помпадур и мадам дю Барри, естественно, преуменьшал бы значение представителя науки и революции.

Из других источников поступают согласующиеся свидетельства. Корреспондент в Париже писал: «Он теперь поглощает все внимание публики. Люди всех рангов отдают ему должное. Его обходительность и любезное поведение завоевали ему уважение величайших людей в этом королевстве». Другой писал немного позже: «Когда д-р Франклин появляется на людях, это больше похоже на публичного, чем на частного джентльмена, и любопытство людей увидеть его так велико, что можно сказать, что за ним следует благородная толпа». Его таинственная сила была подтверждена американской газетой, объявляющей о его намерении «вскоре произвести электрическую машину такой удивительной силы, что вместо того, чтобы дать легкий удар по локтям пятидесяти или ста тысяч человек, которые соединены рука об руку, она даст сильный шок даже самой природе, чтобы разъединить королевства, соединить острова с континентами и сделать людей одной нации чужими и врагами друг другу». Лондонская газета, которая называла его «старым лисом», признавала его силу.

Влияние Франклина было велико, превосходя влияние любого американца в Европе с тех пор. Его присутствие придало характер делу, которое он представлял, и было постоянной рекомендацией нашей страны. Джефферсон, который прослужил с ним два года в Париже, описывает его влияние там и в ответ на обвинение в подчиненности говорит многозначительными словами: «Он обладал доверием этого правительства в высшей степени, настолько, что можно истинно сказать, что они были больше под его влиянием, чем он под их. Факт в том, что его характер был настолько любезен и примирителен, его поведение настолько рационально, никогда не настаивая на невозможном или даже на вещах, необоснованно неудобных для них, короче говоря, настолько умеренно и внимательно к их трудностям, а также к нашим собственным, что то, что его враги называли подчиненностью, я видел, было лишь тем разумным расположением, которое, осознавая, что преимущества не должны быть на одной стороне, уступая то, что справедливо и либерально, более верно в получении либеральности и справедливости». Легко понять, как такой характер получил от французского народа славу вырывания скипетра у тирана.

Прибытие Франклина вскоре сопровождалось отъездом юного Лафайета, который пересек море, чтобы предложить свой вдохновенный меч на службу американской свободе. Наше дело было теперь широко известно. В переполненных кафе и местах общественного пользования его обсуждали с симпатией и восхищением. И Франклин был настолько полностью признан представителем новых идей, что император Австрии Иосиф II, будучи профессиональным реформатором, посещая Францию под именем графа Фалькенштейна, как сообщается, заметил, когда его попросили увидеть его: «Мое дело — быть роялистом», — тем самым отдавая дань уважения реальному характеру того, в ком была олицетворена Республика.

Франклин сразу же, по естественному влечению, стал желанным гостем той блестящей компании философов, которые оказали такое влияние на восемнадцатый век. «Энциклопедия» была их работой, и они были хозяевами в Академии. Он был принят в их гильдию. За знаменитым столом барона Гольбаха, где дважды в неделю, в воскресенье и четверг, за обедом, длившимся с двух до семи часов, собирались остроумцы того времени, он нашел гостеприимный стул. Но больше всего он был дома у мадам Гельвеций, вдовы богатого и красивого философа, чье имя, происходящее из Швейцарии, сейчас почти неизвестно. В ее доме он встречал в социальном общении Д’Аламбера, Дидро, Гольбаха, Морелле, Кабаниса и Кондорсе с их сверстниками. Там также был Тюрго, величайший из всех. Был еще один, знаменитый в некоторых отношениях, как любой из них, но ведущий другую жизнь, которого Франклин часто видел — Карон Бомарше, автор уже «Севильского цирюльника», как он был впоследствии «Женитьбы Фигаро», который, отвернувшись от непревзойденного успеха в театре, проявил свой особый гений, чтобы привлечь французское правительство на сторону борющихся колоний, предсказал их триумф и, наконец, под вымышленным именем торгового дома стал агентом графа де Верженна в предоставлении тайных поставок оружия до признания независимости. Предполагается, что через этого популярного драматурга Франклин поддерживал связь с французским правительством, пока маска не была сброшена.

Вне всякого сомнения, Тюрго — один из самых замечательных умов, которые произвела Франция. Он был по натуре философом и реформатором; но он был также государственным деятелем, с местом в кабинете Людовика XVI, сначала как министр морского флота, а затем как генеральный контролер финансов. Возможно, ни один министр никогда не изучал более полно благо народа. Его администрация была одним постоянным благодеянием. Но он был слишком хорош для своего века — или, скорее, век был недостаточно хорош для него. Короля убедили расстаться с ним, забыв его ранние слова: «Вы и я — единственные два человека, которые действительно любят народ». Это было где-то в мае 1776 года; так что Франклин по прибытии нашел этого выдающегося француза свободным от всех ограничений министерской должности. Характер Тюрго показывает, как естественно он сочувствовал колониям, борющимся за независимость, особенно когда их представлял такой человек, как Франклин. В конкурсном эссе своей юности, написанном в 1750 году, когда ему было всего двадцать три года, он предсказал Американскую революцию. Вот его замечательные слова: —

«Колонии подобны плодам, которые держатся на дереве только до своей зрелости. Став достаточными сами себе, они делают то, что сделала Карфаген, то, что Америка однажды сделает».

Одним из его последних актов перед уходом из министерства было подготовка мемуара об Американской войне для информации и по просьбе короля, где он говорит, что «идея абсолютного отделения колоний и материнской страны кажется бесконечно вероятной — что, когда независимость колоний будет полной и признанной самими англичанами, произойдет полная революция в политических и коммерческих отношениях Европы и Америки — и что все родительские государства будут вынуждены отказаться от всякой империи над своими колониями, оставить им полную свободу торговли со всеми нациями и довольствоваться разделением с другими этой свободы и сохранением со своими колониями уз дружбы и братства». Этот мемуар французского государственного деятеля датирован 6 апреля 1776 года, почти за три месяца до Декларации независимости.

Покинув министерство, Тюрго посвятил себя литературе, науке и благотворительности, переводя оды Горация и части Вергилия, изучая геометрию с Боссю, химию с Лавуазье, астрономию с Рошоном и интересуясь всем, чем продвигается человеческое благополучие. Такой характер, с таким опытом управления и пророк американской независимости, был естественно готов приветствовать Франклина не только как философа, но и как государственного деятеля.

Классическое приветствие было частично предвосхищено — по крайней мере, в безуспешной попытке. Барон Гримм в той интересной и поучительной «Correspondance», подготовленной первоначально для пользы далеких дворов, но теперь составляющей литературный и социальный памятник периода, упоминает под датой октября 1777 года, что следующие французские стихи были сделаны для портрета Франклина работы Кошена, гравированного Сен-Обеном: —

“C’est l’honneur et l’appui du nouvel hémisphère;

Les flots de l’Océan s’abaissent à sa voix;

Il réprime ou dirige à son gré le tonnerre:

Qui désarme les dieux, peut-il craindre les rois?”[245]

Эти строки, кажется, содержат ту же идею, что и в стихе Тюрго. Но они были подавлены в то время цензором на том основании, что они были «богохульными», хотя в примечании добавлено, что «они касались только короля Англии». Было ли это потому, что переговоры с Франклином еще не были достаточно продвинуты? И здесь отметьте даты.

Только после сообщения Великобритании о Договоре о союзе и приема Франклина в Версале печать, кажется, была сломана. Барон Гримм в своей «Correspondance» под датой апреля 1778 года делает следующую запись.

«Очень красивый латинский стих был сделан для портрета д-ра Франклина —

‘Eripuit cœlo fulmen, sceptrumque tyrannis.’

Это счастливая имитация стиха из «Anti-Lucretius» —

‘Eripuitque Jovi fulmen, Phœboque sagittas.’”[246]

Вот самое раннее упоминание этого стиха, подтверждающее его происхождение. Ничего больше не говорится об «Anti-Lucretius»; ибо в тот день он был знаком каждому образованному человеку. Но я расскажу о нем, прежде чем закончу.

Всего несколько дней спустя стих появляется в переписке мадам д’Эпине, чьи близкие отношения с бароном Гриммом — предмет любопытства и скандала — объяснят ее раннее знание о нем. Она записывает его в письме к очень замечательному итальянскому аббату Галиани под датой 3 мая 1778 года. И она продолжает давать перевод на французские стихи, который, по ее словам, «Д’Аламбер сделал на днях, проснувшись». Галиани, который сам был мастером латинского стихосложения и внимательно следил за судьбами Америки, должно быть, наслаждался данью уважения. В письме, написанном вскоре после этого, он входит во все величие случая. «Вы, — говорит он, — в этот час решили величайшую революцию земного шара — вопрос о том, будет ли Америка править Европой или Европа продолжит править Америкой. Я бы поставил в пользу Америки». В этих словах неаполитанец сказал столько же, сколько Тюрго.

Я не могу цитировать Галиани, не добавив, что никто не видел Америку более пророческим глазом, чем этот вдохновенный Пульчинелла из Неаполя. Еще 18 мая 1776 года, за несколько недель до Декларации независимости и гораздо дольше, чем она была известна в Европе, он писал: «Настала эпоха для полного падения Европы и для переселения в Америку... Не покупайте тогда свой дом на Шанз-Элизе, а в Филадельфии. Несчастье для меня в том, что в Америке нет аббатств». Однажды фаворит в том самом кругу, где приветствовали Франклина, он покинул Париж ради Италии до прибытия переговорщика, так что он знал о дани уважения только через верную переписку.

Вскоре после этого стих появляется в другой сцене. Он достиг салонов мадам Дубле, откуда был перенесен в «Mémoires Secrets» Башомона под датой 8 июня 1778 года как «очень красивый стих, вполне подходящий для характеристики г-на Франклина и для того, чтобы служить надписью для его портрета». Эти мемуары, как хорошо известно, являются записью новостей и городских разговоров, собранных в кругу этой почтенной Эгерии сплетен; и вот доказательство публичности, которую это приветствие быстро получило.

Стих был теперь справедливо запущен. Война была в разгаре между Францией и Великобританией. Больше не было причин, почему новый союз между Францией и Соединенными Штатами не должен был быть помещен под покровительство гения, и почему та же рука, которая вырвала молнию с небес, не должна была иметь славу вырывания скипетра у короля Георга III. Настало время для свободной речи. Он больше не был «богохульным».

Будет замечено, что эти записи этого стиха не упоминают непосредственного автора. Был ли он неизвестен в то время? Или тот факт, что он недавно был министром кабинета, побудил его спрятаться за маской? Тюрго был мастером эпиграммы — как свидетельствуют ужасные строки о Фридрихе Прусском; но он был очень осторожен в поведении. «Никто, — сказал Вольтер, — так искусен запускать стрелу, не показывая руки». Есть письмо от не менее важного лица, чем Д’Аламбер, которое раскрывает кое-что о «шлифовке», которой подвергся стих, и кое-что о лицах, с которыми консультировались. К несчастью, письмо без даты; также неясно, кому оно было адресовано, кроме того, что «cher confrère» кажется подразумевает, что это было брату по Академии. Это письмо найдено в работе, которая теперь известна как компиляция маркиза Гаэтана де ла Рошфуко, озаглавленной «Mémoires de Condorcet sur la Révolution Française, extraits de sa Correspondance et de celles de ses Amis», и введено следующими словами маркиза: —

«Известно, как Франклина чествовали, когда он приехал в Париж, потому что он был представителем республики. Философы, особенно, приняли его с энтузиазмом. Можно сказать, среди прочего, что Д’Аламбер потерял сон; и мы собираемся доказать это письмом, которое он написал, ломая голову, чтобы сочинять стихи в честь Франклина».

Письмо затем приведено следующим образом: —

«Пятница утром.

Мой дорогой коллега — ... Вы знакомы со стихом о Франклине —

‘Eripuit cœlo fulmen, mox sceptra tyrannis.’

Вы должны, безусловно, заставить поместить его в парижскую газету, если его там еще нет.

Я склонен согласиться с Лагарпом, что sceptrumque лучше: во-первых, потому что mox sceptra немного жестко, а затем потому что mox, согласно словарю Геснера, который приводит примеры, означает одинаково statim или deinde, что создает двусмысленность, mox eripuit или mox eripiet.

«Как бы то ни было, вот как я попытался перевести этот стих для портрета Франклина: —

‘Tu vois le sage courageux

Dont l’heureux et mâle génie

Arracha le tonnerre aux dieux

Et le sceptre à la tyrannie.’

Если вы найдете эти стихи достаточно сносными, чтобы люди не смеялись надо мной, вы можете поместить их в парижскую газету, даже с моим именем. Я буду гордиться тем, что воздаю эту дань уважения Франклину, но при условии еще раз, что вы найдете стихи пригодными для печати. Поскольку я не претендую на них, я буду совершенно доволен, если вы отвергнете их как плохие.

«Третий стих можно было бы поставить, A ravi le tonnerre aux cieux или aux dieux. Я бы предпочел другое; но вы выберете».

Из этого письма следует, что критическое суждение Лагарпа, подтвержденное Д’Аламбером, склонилось в пользу sceptrumque как лучшего, чем mox sceptra.

Стих Тюрго был не единственным в своем свидетельстве. Инцидент, точно современный этому, показывает, насколько полностью Франция попала под очарование американского дела. Вольтер, признанный глава французской литературы в блестящем восемнадцатом веке, после многих лет занятого изгнания в Фернее, в окрестностях Женевы, где он владел своим далеко идущим скипетром, был побужден в старости посетить Париж еще раз, прежде чем он умрет. Он покинул свое швейцарское убежище 6 февраля 1778 года, в тот самый день, когда Франклин подписал союз с Францией, и после путешествия, которое напоминало прогресс суверена, прибыл в Париж 10 февраля. Он был сразу окружен почетом всех самых выдающихся в литературе и науке, в то время как театр, благодарный за его вклад, соперничал с Академией. Было два персонажа, на которых патриарх, как его нежно называли, расточал свою собственную дань уважения. Он уже адресовал Тюрго самое замечательное послание в стихах, настроение которого можно увидеть в его названии «Épître à un Homme»; но, увидев отвергнутого государственного деятеля, который был так верен благожелательным идеям, он вышел вперед, чтобы встретить его, говоря всей душой: «Позвольте мне поцеловать руку, которая подписала спасение народа». Сцена с Франклином была еще более трогательной. Вольтер начал на английском, на котором он говорил в начале жизни, но, потеряв привычку, вскоре перешел на французский, говоря, что он «не может сопротивляться желанию поговорить на один момент на языке Франклина». Последний привел с собой своего внука, для которого он попросил благословения. «Бог и свобода», — сказал Вольтер, положив руки на голову ребенка; «это единственное благословение, подходящее для внука Франклина». Несколько недель спустя, на публичном заседании Академии, они были помещены бок о бок, когда среди аплодисментов просвещенной компании два старика встали и обнялись. Политические триумфы Франклина и драматические триумфы Вольтера вызвали восклицание: «Солон и Софокл обнимаются!» Это было больше, чем это. Это были Франция и Америка, обнимающиеся под благословением «Бога и свободы». Всего месяц спустя Вольтер умер. Но союз с Францией получил новую гарантию, а дело американской независимости — неизменный импульс.

Тюрго не дожил до окончательного триумфа, которому он дал столь замечательное выражение. Он скончался 20 марта 1781 года, за несколько месяцев до той «венчающей милости» — взятия Корнуоллиса, и почти за два года до подписания Предварительных мирных статей, по которым колонии были признаны свободными и независимыми штатами. Но его привязанность к Франклину была одной из радостей его последних лет. Помимо стихов, о которых так часто упоминалось, существует интересный случай, свидетельствующий об общности идей между ними, если не о прямом влиянии Тюрго. Капитан Кук, выдающийся мореплаватель, который «направил британский дуб в неведомый мир», находился в далеких морях в экспедиции. Такое предприятие, естественно, заинтересовало Франклина, и в духе утонченного гуманизма он стремился уберечь его от случайностей войны. Соответственно, он выдал паспорт, адресованный «всем капитанам и командирам вооруженных судов, действующих по поручению Конгресса Соединенных Штатов Америки, находящихся ныне в состоянии войны с Великобританией», где, изложив характер плавания английского мореплавателя, он продолжал: «Настоящим самым настоятельно рекомендуется каждому из вас, чтобы в случае, если упомянутое судно, которое, как ожидается, вскоре вернется в европейские моря, попадет в ваши руки, вы не рассматривали его как врага, не допускали никакого разграбления находящегося на нем имущества и не препятствовали его немедленному возвращению в Англию путем задержания или отправки в любую другую часть Европы или в Америку, но чтобы вы отнеслись к упомянутому капитану Куку и его людям со всей вежливостью и добротой, оказывая им, как общим друзьям человечества, всю посильную помощь, в которой они могут нуждаться». Этот документ датирован 10 марта 1779 года. Но Тюрго опередил Франклина. При первой же угрозе войны он представил французскому правительству меморандум, на основании которого было отдано распоряжение, чтобы с капитаном Куком обращались не как с врагом, а как с благодетелем всех европейских наций. Здесь был триумф цивилизации, от которого выиграли и мы; ибо такой пример универсален и обладает бессмертным влиянием.

Существует еще одно обстоятельство, которое следует упомянуть как раскрывающее тождество симпатий у этих двух выдающихся личностей. Каждый из них стремился жениться на мадам Гельвеций: Тюрго — в молодости, когда она была еще мадемуазель Линивиль, принадлежавшей к семье из двадцати одного ребенка из замка в Лотарингии, и была племянницей мадам де Графиньи, автора «Перуанских писем»; Франклин — в старости, будучи желанным гостем в интеллектуальном обществе, которое эта овдовевшая дама продолжала собирать вокруг себя в Отёе, по соседству с Парижем и недалеко от его собственного дома в Пасси. На протяжении всего своего пребывания во Франции он поддерживал неразрывные отношения с этим кругом, часто обедая с ними и внося большой вклад в их веселье, в то время как мадам Гельвеций со своими друзьями обедала у него раз в неделю. Со слезами на глазах он расставался с той, которую никогда не надеялся увидеть снова в этой жизни; и по прибытии в свой американский дом он обратился к ней со словами трогательной нежности: «Я простираю к вам свои руки, несмотря на необъятность морей, разделяющих нас, в ожидании небесного поцелуя, который, я твердо верю, однажды дам вам».

В постоянную группу вокруг мадам Гельвеций входили Кабанис и Морелле, оба много лет жившие под ее гостеприимным кровом. Первому из них мы обязаны интересным отрывком, процитированным выше. Близость с Франклином подтверждается и другими способами. Никто, кто посещал Императорскую библиотеку в Париже, не может забыть его очень приятную автограф-записку на французском языке, касающуюся мадам Гельвеций, выставленную в той же витрине, что и автограф-записка Генриха IV к Габриэль д’Эстре.

Еще один штрих добавляет миссис Адамс, которая в своей семейной переписке описывает сцену в доме Франклина. «Доктор вошел в одну дверь, она [мадам Гельвеций] — в другую; после чего она бросилась к нему, схватила его за руку, “Hélas, Franklin!” — затем дала ему двойной поцелуй, один в каждую щеку, а другой в лоб... Она вела основную часть беседы за обедом, часто сцепляя свою руку с рукой Доктора». Франклин отзывался о ней как о «подлинной француженке, полностью свободной от жеманства или скованности в поведении, и одной из лучших женщин в мире». Мадам Гельвеций скончалась в Отёе 12 августа 1800 года в возрасте восьмидесяти одного года и, согласно ее желанию, была похоронена в своем саду. Несколько лет спустя тот же дом стал местом жительства Бенджамина Томпсона, графа Румфорда, который там скончался и был похоронен на соседнем кладбище.

Но история со стихами еще не закончена. И здесь она переплетается с историей Франклина в Париже, составляя эпизод Американской революции. Стихи были написаны для портрета. И теперь, когда был сделан дорогостоящий первый шаг, портрет Франклина можно было увидеть повсюду — в живописи, скульптуре и гравюре. Я насчитал в превосходной коллекции Императорской библиотеки в Париже сорок семь гравированных изображений его головы. На королевской выставке картин нашлось место и республиканскому портрету, и имя Франклина было напечатано полностью в каталоге — обстоятельство, которое не осталось незамеченным в то время; ибо «Английский шпион», фиксируя это, трактует как «объявление о том, что он начал выходить из своей безвестности». Тот же любопытный источник, описывая праздник в Марселе, сообщает под датой 20 марта 1779 года: «Я был поражен, войдя в зал, увидев толпу портретов, изображающих повстанцев; но портрет г-на Франклина особенно привлек мое внимание из-за девиза: “Eripuit cœlo fulmen, sceptrumque tyrannis”. Это было начертано недавно, и все восхищались этой возвышенной истиной». Таким образом, Франция была полностью, не только в своем светском центре, где мода диктует закон, но и на своих отдаленных окраинах, привержена делу, представителем которого был Франклин.

Как в научных залах и популярных местах отдыха, так и во дворце принцев находился наш полномочный представитель. Биограф принца де Конде с восхищением останавливается на прославленном характере, который во время великих дебатов и последовавших переговоров приковал к себе взоры Парижа, Версаля, да и всего королевства — хотя и в простом, фермерском обличье, столь непохожем на тех позолоченных полномочных представителей, к которым привыкла Франция, — и он с большой симпатией рассказывает, что принц после двухчасовой беседы заявил, что «Франклин показался ему даже выше своей репутации». И здесь мы снова сталкиваемся с невольным свидетельством Капефига, который говорит, что его повсюду преследовали, завладевая «сердцами и умами», и что «его изображение в простом квакерском костюме было подвешено у очага бедняка и в будуаре модницы», — все это гармонирует с более сочувственной записью Лакретеля, который говорит, что «портреты Франклина можно было увидеть повсюду с этой надписью, которую сам Двор нашел справедливой и возвышенной: “Eripuit cœlo fulmen, sceptrumque tyrannis”».

Фрагонар, придворный художник короля, присоединился к этому обожанию. Французская газета описывает художника, проявляющего свои величайшие усилия «в элегантной картине, посвященной гению Франклина, который представлен одной рукой противопоставляющим эгиду Минервы удару молнии, который он первым научился укрощать своими проводниками, а другой приказывающим Богу Войны сражаться против Скупости и Тирании, в то время как Америка, благородно прислонившись к нему и держа в руке фасции, истинную эмблему союза американских штатов, с безмятежностью взирает на своих побежденных врагов». Затем говорится, что «художник на этой картине прекраснейшим образом выразил идею латинского стиха, который был столь справедливо применен к г-ну Франклину». Восторженный журналист, не довольствуясь картиной и стихами, принялся утверждать, что он французского происхождения. «Франклин кажется скорее французского, чем английского происхождения. Несомненно, что фамилия Франклин, или Франкелен, очень распространена в Пикардии, особенно в округах Виме и Понтье. Очень вероятно, что один из предков Доктора был жителем этой страны и отправился в Англию с флотом Жана де Бьянкура или тем, который был снаряжен знатью этой провинции». История Гомера, кажется, ожила.

Дань уважения мадам д’Удето была самой своеобразной. Эта дама, одна из загадок французского общества XVIII века, которую Руссо изобразил в пассаже необычайного пыла и сделал вдохновительницей своей «Новой Элоизы», принимала Франклина в своем замке под Парижем в блестящем кругу с банкетом и стихами в его честь. Знаменитого гостя по прибытии, а затем за обедом с каждым бокалом вина приветствовали новыми стихами, все из которых заканчивались приписыванием Тюрго. Вопрос в том, восхищаться ли философом в этом случае или жалеть его.

В сознании французов Франклин всегда ассоциировался с этим стихом; но такая ассоциация не была обычной славой. Маркиз де Шастелю, находясь на борту французского фрегата в Чесапикском заливе, на котором он собирался отбыть после тех путешествий, которые сделали так много для того, чтобы наша страна стала известна в Европе, адресовал послание профессору Мэдисону из Виргинии об изящных искусствах в Америке, где он рекомендует для всех крупных городов портрет Франклина «с латинским стихом, начертанным во Франции под его портретом». Таким образом, обучая наших отцов почтению, причитающемуся великому гражданину, великодушный француз не забыл свидетельство своего соотечественника.

Французская изобретательность не остановилась на Тюрго. Другие стихи были написаны в том же ключе. Гравюра Франклина работы Шевийе по портрету Дюплесси содержит такую дань уважения:—

“Honneur du Nouveau Monde et de l’Humanité,

Ce Sage aimable et vrai les guide et les éclaire;

Comme un autre Mentor, il cache à l’œil vulgaire,

Sous les traits d’un mortel, une Divinité.”

Под другой гравюрой Ф. Н. Мартине, где Франклин сидит в кресле, находятся эти строки:—

“Il a ravi le feu des cieux,

Il fait fleurir les arts en des climats sauvages;

L’Amérique le place à la tête des sages,

La Grèce l’auroit mis au nombre de ses Dieux.”

Именно при Дворе, даже в дворцовых пределах Версаля, портрет и его знаменитая надпись пережили свой самый примечательный опыт. Об этом есть достоверный отчет в «Мемуарах Марии-Антуанетты» ее приближенной, мадам Кампан. Этот женский летописец рассказывает, что Франклин появился при дворе в одежде американского фермера. Его прямые волосы без пудры, круглая шляпа, сюртук из коричневого сукна контрастировали с расшитыми блестками и вышивкой нарядами, напудренными и надушенными прическами придворных. Новизна очаровала живое воображение французских дам. Элегантные празднества устраивались в честь человека, о котором говорили, что он соединяет в себе славу одного из величайших естествоиспытателей с «теми патриотическими добродетелями, которые заставили его принять благородную роль Апостола Свободы». Мадам Кампан записывает, что она присутствовала на одном из этих празднеств, где самая красивая из трехсот дам была выбрана, чтобы возложить лавровый венок на седую голову американского философа и два поцелуя на щеки старика. Даже во дворце, на выставке севрского фарфора, медальон Франклина с легендой «Eripuit cœlo» и т. д. продавался прямо на глазах у короля. Мадам Кампан, однако, добавляет, что король избегал высказываться по поводу этого энтузиазма, который, «без сомнения, его здравый смысл заставлял его осуждать». Но один инцидент, названный «шуткой», который остался совершенно неизвестным, говорит больше, чем слова, объясняя тайные чувства Людовика XVI. Графиня Диана де Полиньяк, преданная Марии-Антуанетте, горячо разделяла «увлечение» Франклином. Король заметил это. Но здесь история должна быть рассказана на языке выдающейся дамы, которая ее записала: «Он приказал изготовить на Севрской мануфактуре ночной горшок, на дне которого был помещен медальон с легендой, столь модной, и послал его в качестве новогоднего подарка графине Диане». Таково было исключительное отношение к Франклину и надписи в его честь, которая была «так в моде». Придавая этому инциденту его естественное толкование, невозможно не прийти к выводу, что французский народ, а не король, санкционировал американскую независимость.

Поведение королевы в этом случае не зафиксировано, хотя та же словоохотливая летописица, бывшая спутницей Ее Величества, сообщает нам, что она не стеснялась выражать себя более открыто, чем король, по поводу участия Франции в пользу американской независимости, которой она постоянно противилась. Письмо Марии-Антуанетты, адресованное мадам де Полиньяк от 9 апреля 1787 года, выражает тщетное сожаление памятными словами: «Время иллюзий прошло, и сегодня мы дорого платим за наше увлечение и энтузиазм по поводу Американской войны». Очевидно, Мария-Антуанетта, как и ее брат Иосиф, считала, что ее «дело — быть роялисткой».

Но имя Франклина восторжествовало во Франции. Пока он продолжал там жить, его принимали с почестями; и когда после достижения независимости и окончательного исполнения всего, что было провозглашено в стихах Тюрго, он собрался вернуться домой, королева — которая с такой малой благосклонностью смотрела на дело, которое он столь грандиозно представлял, — прислала носилки, чтобы принять его больное тело и бережно доставить к морю. Когда начала проявляться великая Революция, его имя было встречено с новыми почестями; и это было естественно; ибо Французская революция была вспышкой того духа, который поднялся, чтобы приветствовать его. Вырвав скипетр у тирана, он преподал урок Франции. Его смерть, когда она наконец наступила, стала поводом для великолепной эвлогии Мирабо, который, заимствуя идею Тюрго, воскликнул с трибуны Национального собрания: «Античность воздвигла бы алтари могучему гению, который, на благо человечества, охватывая своей мыслью и небо, и землю, смог укротить молнию и тиранов». По его предложению Франция объявила траур по Франклину. Его бюст стал излюбленным украшением, и во время праздника Свободы его несли вместе с бюстами Сидни, Руссо и Вольтера перед народом, чтобы получить их почитание. Чуть позже выдающийся врач Кабанис, живший в тесном общении с Франклином, добавил свое свидетельство, сказав, что освобождение Соединенных Штатов было во многих отношениях его делом, и что Революция, самая важная для счастья людей из всех, что были совершены на земле, соединилась с одним из самых блестящих открытий физической науки, чтобы освятить его память; и он заключает, цитируя стихи Тюрго. Долгое время спустя его последний выживший спутник по веселому кругу мадам Гельвеций, оставаясь верным идее Тюрго, приветствовал его как «того великого человека, который поставил свою страну в число независимых государств и совершил одно из самых важных открытий века».

Пришло время взглянуть на этот стих в его литературных связях, от которых я был отвлечен его доминирующим значением как политического события; но это естественно повышает интерес к его происхождению.

Поэмой, послужившей прототипом знаменитого стиха, была «Анти-Лукреций, или о Боге и Природе» кардинала Мельхиора де Полиньяка. Ее автор принадлежал к тому патрицианскому дому, который был так тесно связан с Марией-Антуанеттой в ранней Революции и с Карлом X в поздней Революции, имевшему свою колыбель в горах Оверни, недалеко от колыбели Лафайета, и свою нынешнюю гробницу на историческом кладбище Пикпюс, рядом с гробницей Лафайета, так что эти два великих имени, представляющие противоположные идеи, начинаются и заканчиваются бок о бок. Он был не только автором, но и государственным деятелем и дипломатом при Людовике XIV и XV. Благодаря его дипломатии французский принц был избран королем Польши. Он представлял Францию на Утрехтском мире, где держался очень гордо по отношению к голландцам. По номинации Претендента, находившегося в то время во Франции, он получил кардинальскую шапку. В Риме он был фаворитом, как и в Версале, с некоторыми перерывами. Его внешность, выдающиеся манеры, гений и таланты — все рекомендовало его. Литературные почести были добавлены к политическим и церковным. Он наследовал кафедру Боссюэ в Академии. Но он не был лишен превратностей политической жизни. Впав в немилость при дворе, он был сослан в аббатство Бонпор. Там просвещенный Принц Церкви занялся опровержением Лукреция латинскими стихами.

Происхождение поэмы не лишено интереса. Встретив Бейля в Голландии, француз обнаружил, что неутомимый скептик настойчиво цитирует Лукреция, в чьих искусных стихах развивается и превозносится атеистический материализм Эпикура. Другие отвечали философу напрямую; но возмущенный христианин был побужден ответить поэту, через которого провозглашалась опасная система. Его поэма была, таким образом, оправданием Бога и религии в прямом ответе на мастерскую поэму античности, в которой они подвергались нападкам. Попытка была возвышенной, особенно когда поборник принял язык Лукреция. Пожалуй, ни один автор латинских стихов со времен прославленного Саннадзаро не имел равного успеха. Еще до публикации в 1747 году ее читали при дворе, и ею восхищались в княжеском кругу Со. Она выходила в элегантных изданиях, была переведена на французскую прозу Бугенвилем и на французские стихи Жанти-Лораном, а также весьма успешно на итальянские стихи Риччи. В конце прошлого века, когда Франклин прибыл в Париж, она была известна в литературных кругах едва ли не меньше, чем том «Истории» Грота в наши дни. Вольтер, современный арбитр литературной славы, рассматривая автора только со стороны литературы, сказал о нем в своем «Храме вкуса»:—

“Le Cardinal, oracle de la France,

…

Réunissant Virgile avec Platon,

Vengeur du Ciel et vainqueur de Lucrèce.”[275]

Последняя строка этой замечательной эвлогии имеет движение и баланс, не совсем непохожие на латинский стих Тюрго или тот, что подсказал его в поэме Полиньяка; но похвала, которую она так остро предлагает, подтверждает славу автора. И эта похвала не ограничивалась «прекрасным безумием» стихов. «Анти-Лукреций» был серьезно провозглашен «соперником одной из величайших поэм древнего Рима» — «со стихами, столь же плавными, как у Овидия, иногда приближающимися к элегантной простоте Горация, а иногда к благородству Вергилия», — и затем снова, с философией и поэзией, объединенными так, что «не были бы отвергнуты ни Декартом, ни Вергилием».

Обращаясь теперь к самой поэме, мы видим, как полностью стих Тюрго находит свой прототип. Эпикур с негодованием описывается как отрицающий у богов всякую власть и объявляющий человека независимым, чтобы действовать самому; и здесь поэт говорит: «Нападая на громовержущие храмы небес, он вырвал молнию у Юпитера и стрелы у Аполлона и, освободив человеческий род, повелел ему дерзать во всем»:—

“Cœli et tonitralia templa lacessens,

Eripuit fulmenque Jovi, Phœboque sagittas;

Et mortale manumittens genus, omnia jussit

Audere.”[277]

Отрицать власть Бога и объявлять независимость от Его повелений, что поэт здесь выставляет на суд, очень непохоже на жизнь Франклина, все служение которого было в послушании законам Божьим, будь то вырывание молнии с небес или скипетра у тиранов; и все же очевидно, что стих, рисующий Эпикура в его нечестии, подсказал образ американского полномочного представителя в его двойных трудах науки и государственного управления.

Настоящая история не будет полной без дальнейшего упоминания поэмы Античности, которая, как предполагается, подсказала стих Тюрго и которая, несомненно, подсказала стих «Анти-Лукреция». Манилий — поэт малоизвестный. Трудно сказать, когда он жил и кем был. Иногда его представляют жившим при Августе, иногда при Феодосии. Иногда его представляют римским рабом, иногда римским сенатором. Его поэма под названием «Астрономикон» — это трактат по астрономии в стихах, рассказывающий о происхождении материальной вселенной, демонстрирующий отношения небесных тел и оправдывающий эту древнюю науку. Описывая рост знаний, постепенно овладевающих Природой, поэт говорит:—

“Eripuitque Jovi fulmen, viresque tonandi.”[278]

Смысл этой строки виден в контексте, который для ясности, а также из любопытства, я цитирую из метрической версии первой книги, озаглавленной «Сфера Марка Манилия, превращенная в английскую поэму Эдвардом Шербурном, эсквайром» и посвященной Карлу II:—

“Nor put they to their curious search an end,

Till reason had scaled heaven, thence viewed this round,

And Nature latent in its causes found:

Why thunder does the suffering clouds assail;

Why winter’s snow’s more soft than summer’s hail;

Whence earthquakes come, and subterranean fires;

Why showers descend; what force the wind inspires:

From error thus she wondering minds uncharmed,

Unsceptred Jove, the Thunderer disarmed.”

Достаточно было сказано о вопросе происхождения; но есть еще один аспект этой истории.

Стих был едва обнародован, как стал поводом для различных попыток перевода. Тюрго уже перевел его на французский; так же поступил Д’Аламбер. Г-н Ногаре написал Франклину, приложив попытку перевода, и говорит в своем письме: «Французы сделали все возможное, чтобы перевести этот латинский стих, где вам отдается должное в столь немногих словах. Они казались столь же ревнивыми к переносу этой эвлогии на свой язык, сколь ревнивы к обладанию вами. Но никто не преуспел, и я думаю, никто не преуспеет». Затем он цитирует перевод, который считает дефектным, хотя он появился в «Альманахе муз» как лучший:—

“Cet homme que tu vois, sublime en tous les tems,

Dérobe aux dieux la foudre et le sceptre aux tyrans.”[279]

На это послание д-р Франклин дал следующий ответ.

“Passy, 8 March, 1781.

«Сэр, — я получил письмо, которое вы удостоили написать мне 2-го числа сего месяца, в котором, осыпав меня потоком комплиментов, которых я никогда не надеюсь заслужить, вы просите моего мнения о вашем переводе латинского стиха, который был применен ко мне. Если бы я был, а я действительно не являюсь, достаточно сведущ в вашем прекрасном языке, чтобы быть надлежащим судьей его поэзии, предположение о том, что я являюсь предметом, должно было бы удержать меня от высказывания какого-либо мнения об этой строке, кроме того, что она приписывает мне слишком много, особенно в том, что касается тирана, — Революция была делом многих способных и храбрых людей, в котором для меня достаточная честь, если мне будет позволена малая доля. Я очень обязан за благоприятные чувства, которые вы изволите питать ко мне...»

«С уважением, имею честь быть, сэр, и т. д.,

«Б. Франклин».

В знак признательности г-н Ногаре говорит: «Париж доволен переводом вашего “Eripuit”, и ваш портрет, как я и предвидел, делает состояние гравера». Но неясно, какой именно перевод он имеет в виду.

Вот попытка, сохранившаяся в трудах Тюрго:—

“Il a, par ses travaux toujours plus étonnans,

Ravi la foudre aux Dieux et le sceptre aux Tyrans.”[282]

Г-н Спаркс нашел среди бумаг Франклина следующую парафрастическую версию:—

“Franklin sut arrêter la foudre dans les airs,

Et c’est le moindre bien qu’il fit à sa patrie;

Au milieu de climats divers,

Où dominait la tyrannie,

Il fit régner les arts, les mœurs, et le génie;

Et voilà le héros que j’offre à l’univers.”[283]

Не должен я опустить и перевод на английский г-на Эльфинстона:—

“He snatched the bolt from Heaven’s avenging hand,

Disarmed and drove the tyrant from the land.”[284]

Песня аббата Морелле, написанная для одного из обедов мадам Гельвеций, принимает в некоторых своих стихах идею Тюрго.

“Comme un aigle audacieux,

Il a volé jusqu’aux cieux,

Et dérobé le tonnerre

Dont ils effrayaient la terre,

Heureux larcin

De l’habile Benjamin.

“L’Américain indompté

Recouvre sa liberté;

Et ce généreux ouvrage,

Autre exploit de notre sage,

Est mis à fin

Par Louis et Benjamin.”

Эти стихи характерны для того интимного круга. L’habile Benjamin!

Ничто в отношении Франклина не является более любопытным, чем мемуары долгожителя-аббата, включая, в частности, юмористическую гравюру, иллюстрирующую благожелательность Природы в конструкции локтя, по дизайну захватчика молний и скипетров. В некоторых экземплярах эта гравюра отсутствует. Франклин представлен как особенно любящий шотландские арии и застольные песни, которые он иногда аккомпанировал на гармонике, «инструменте, как известно, его изобретения». Скандальные шепотки в отношении него, странно принятые немецким путешественником в нашей стране, вероятно, не имели лучшего основания, чем эти веселья и хорошо известное «увлечение» придворных дам. Но добрый аббат, который видел его так свободно с друзьями, которых он любил, останавливается на его изысканных социальных качествах, его совершенном добродушии, простоте манер, прямоте души, которая проявлялась в самых малых вещах, его крайней терпимости и, прежде всего, его сладкой безмятежности, легко переходящей в веселье; и он описывает великую пустоту, образовавшуюся в том кругу, когда он уехал в Америку.

Завершая этот очерк, я хочу сказать, что литературные ассоциации предмета не соблазняли меня; но я не мог устоять перед побуждением представить в надлежащем свете интересный инцидент, который по-настоящему понятен только тогда, когда рассматривается в его политических отношениях. Его история, даже в деталях, становится важной, так что стих, который занимал столько внимания, должен быть признан не только в своем ученом очаровании, но и в своем широко распространенном влиянии среди ученых и даже модных людей в Париже и по всей Франции, связывая эту великую нацию неизменной клятвой поддержке Американской Свободы. Слова иногда являются делами; но никогда слова не были столь полностью делами, как те, которыми Тюрго приветствовал Франклина. Память об этом приветствии не может быть забыта в Америке. Может ли она когда-либо быть забыта во Франции?

И теперь страна поражена сообщением о том, что первоначальное приветствие Франции Америке и вдохновенное приветствие Тюрго Франклину забыты Францией наших дней, или, скорее, позвольте мне сказать, забыты Императором, чья память на время является памятью Франции. Говорят, что Луи Наполеон замышляет союз с мятежными работорговцами нашей страны, основанный на признании их независимости, чтобы они могли занять свое место как новая сила в Семье Наций. Действительно, нам сообщили через колонки официального органа «Монитор», что он желает сделать это. Может ли он вообразить, что следует великому примеру прошлого века?

Какое безумие!

Два случая находятся в разительном контрасте — противоположные, как полюса, непохожие, как Свобода и Рабство.

Борьба за американскую независимость была борьбой за Свободу и была возвышена на всем своем протяжении этим святым делом. Но борьба за независимость работорговцев является необходимо и явно борьбой за Рабство и деградирует на всем своем протяжении невыразимой низостью своих неприкрытых притязаний.

Ранняя борьба, принятая просвещенным гением Франции, была торжественно помещена под благословение «Бога и Свободы». Нынешняя борьба, к счастью, до сих пор отвергаемая тем же просвещенным гением, не может иметь иного благословения, кроме «Сатаны и Рабства».

Ранняя борьба заключалась в том, чтобы вырвать скипетр у королевского тирана. Нынешняя борьба заключается в том, чтобы вложить кнуты в руки мятежных работорговцев, которыми они будут принуждать к работе без оплаты, тем самым давая порочную власть вульгарным тиранам без числа.

Ранняя борьба была удачно изображена приветствием Тюрго Франклину. Но должно быть найдено другое чувство и изобретены другие слова, чтобы изобразить борьбу, ныне ищущую защиты Франции.

Ранняя борьба была грандиозно представлена Бенджамином Франклином, который был уже известен возвышенным открытием в науке. Нынешняя борьба характерно представлена Джоном Слайделлом, чья великая слава происходит от предвыборных махинаций по контролю над президентскими выборами; так что его характер удачно обрисован, когда говорят, что он впихивал фальшивые голоса в избирательную урну, а кнуты — в руки надсмотрщиков.

Ранняя борьба была предсказана Тюрго, который сказал, что в ходе Природы колонии должны отпадать от родительского стебля, как спелые плоды. Но где тот Тюрго, который предсказал, что в ходе Природы великая Республика должна быть разрушена, чтобы основать новую власть на краеугольном камне Рабства?

Ранняя борьба собрала вокруг себя симпатии ученых, добрых и мудрых, в то время как народ Франции поднялся, чтобы назвать ее благословенной. Нынешняя борьба не может ожидать ничего, кроме отвращения от всех, кто не потерял долг и честь, в то время как народ Франции должен покрыть ее проклятиями.

Ранняя борьба пользовалась благосклонностью Франции, будь то в собраниях ученых или модных, вопреки своему Королю. Остается увидеть, не должна ли нынешняя борьба позорно провалиться во Франции, все еще помнящей свои ранние клятвы, вопреки своему Императору.

Где долг и честь столь ясны, больно думать, что даже на мгновение может возникнуть колебание.

Увы Франции!

ПОБЕДА И МИР ЧЕРЕЗ ЭМАНСИПАЦИЮ.

Письмо цветным гражданам в Нью-Йорке, празднующим годовщину Прокламации, 18 декабря 1863 года.

Вашингтон, 18 декабря 1863 года.

ГОСПОДА, — Я не в силах присутствовать на вашем празднике в честь Прокламации об эмансипации. Но где бы я ни был, я буду праздновать ее в своем сердце.

Эта Прокламация была ключом к открытию врат победы и мира. Без нее победа была бы сомнительной, а мир — невозможным. И теперь оба они несомненны.

Примите мои наилучшие пожелания и поверьте мне, Господа,

Искренне ваш,

Чарльз Самнер.

Комитету и т. д.

МЕЙФЛАУЕР И РАБСКИЙ КОРАБЛЬ.

Письмо Новоанглийскому обществу в Нью-Йорке, 21 декабря 1863 года.

На годовщине Общества с речами выступили преподобный д-р Хичкок, мэр Опдайк, генерал Дикс, генерал Бернсайд, генерал Сиклс, сенатор Хейл, преподобный Генри Уорд Бичер и Джеймс Т. Брэди, эсквайр. Среди зачитанных писем было одно от г-на Самнера.

Зал Сената, 21 декабря 1863 года.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР, — Я рассчитывал принять участие в вашем патриотическом, бодрящем и приятном празднике, где новоанглийцы вдали от дома ежегодно встречаются для общения; но Сенат заседает, и вы знаете, что у меня нет привычки оставлять свой пост. Я должен отложить на другой случай удовольствие, которое обещал себе.

Никогда прежде, с тех пор как «Мейфлауер» высадил свой драгоценный груз, у новоанглийцев не было больше причин для гордости и поздравлений, чем сейчас. Нам говорят, что малая закваска квасит все тесто, и эта поговорка подтверждается. Принципы и идеи, составляющие силу и славу Новой Англии, распространялись вопреки оппозиции и поношениям, пока, наконец, их влияние не стало видимым в возрожденной стране — испытанной, может быть, убийственным заговором и мятежом, но пробужденной и стимулированной к мужественной поддержке Прав Человека.

Среди всех скорбей конфликта без прецедента давайте будем твердо держаться утешения, что именно в простом послушании духу, в котором была основана Новая Англия, мы сейчас сопротивляемся кровавым усилиям воздвигнуть порочную власть на краеугольном камне Рабства Человека, и что как новоанглийцы мы не могли поступить иначе.

Если такая порочная власть может быть воздвигнута на этом континенте, «Мейфлауер» пересек свое зимнее море напрасно.

Мы помним также, что другой корабль пересек его в то же время, борясь с тем же морем. Это был голландский корабль с двадцатью рабами, которые были высажены в Джеймстауне, в Виргинии, и стали роковым семенем того Рабства, которое угрожало затмить землю. Таким образом, тот же океан в том же году принес на Западный континент Отцов-пилигримов, освященных Свободой Человека, а также груз рабов. В трюмах этих двух кораблей были зародыши нынешней ужасной войны, и простой вопрос сейчас стоит между «Мейфлауером» и рабским кораблем. Кто, не забывший Бога, может сомневаться в результате? «Мейфлауер» должен победить.

Поверьте мне, с большим уважением, мой дорогой Сэр,

Очень искренне ваш,

Чарльз Самнер.

Эллиоту К. Коудину, эсквайру.

КОММУТАЦИЯ ДЛЯ ПРИЗЫВА: РАЗНИЦА МЕЖДУ БОГАТЫМИ И БЕДНЫМИ.

Замечания в Сенате по поправке, внесенной в Закон о призыве, 8, 12 января и 20 июня 1864 года, и 7 февраля 1865 года.

8 января 1864 года, когда Сенат рассматривал законопроект о внесении поправок в акт, озаглавленный «Акт о зачислении и призыве национальных сил и для других целей», утвержденный 3 марта 1863 года, г-н Самнер внес поправку, впоследствии измененную следующим образом.

«Что в дополнение к замене, предоставленной призванным лицом, или, если замена не предоставлена, то в дополнение к сумме, установленной Военным министром для получения замены, каждое такое призванное лицо должно до своего освобождения от призыва быть обязано внести определенную долю, в виде десятины, от своих годовых доходов, прибылей или поступлений, полученных ли от любого вида собственности, дивидендов, жалованья или от любой профессии, торговли или занятости, согласно следующим ставкам, а именно: на весь доход свыше одной тысячи долларов и не свыше двух тысяч долларов — пять процентов; свыше двух тысяч долларов и не свыше пяти тысяч долларов — десять процентов; и на весь доход свыше пяти тысяч долларов — двадцать процентов. И обязанностью каждого такого лица, стремящегося быть освобожденным, является предоставление отчета, лично или через своего опекуна, провост-маршалу своего округа о сумме своего дохода в соответствии с требованиями Акта об обеспечении внутренних доходов от 1 июля 1862 года. И далее предусмотрено, что внесенный таким образом взнос должен быть использован Военным министром по его усмотрению для содействия призыву или в пользу призванных лиц».

8 января г-н Самнер объяснил свою поправку, отметив следующее.

Г-Н ПРЕЗИДЕНТ, — Я полагаю, что не преувеличу, если скажу, что из всех вопросов, связанных с этим законопроектом, вопрос, касающийся коммутации за службу, является самым трудным и самым чувствительным. Это вопрос, который больше всего занимал внимание страны. Он больше всего обсуждался в газетах, а также в разговорах. Я полагаю, что это основание для возражений, чаще всего выдвигаемых против призыва.

Теперь я думаю, что все сенаторы объединятся в любом предложении, которое обещает хоть как-то сгладить эти трудности — короче говоря, сделать популярной часть законопроекта, которая была открыта для столь многих возражений среди народа.

12 января в ходе дебатов г-н Самнер ответил г-ну Шерману из Огайо.

Сенатор из Огайо, не ограничившись противодействием поправке, ввел другие и посторонние вопросы, которые обсуждались с тех пор, отвлекая наши умы от первоначального предложения. Но если я могу получить его внимание на несколько минут, мне кажется — я не знаю — я, возможно, даже удовлетворю его тем, что его аргумент был недостаточно обоснован.

Если я правильно понимаю сенатора, он возражает против моего предложения на том основании, во-первых, что это необычный налог. Сэр, что такое призыв, как не налог? Призыв заставляет всех призванных лиц вносить силу, мышцы, жизнь в защиту Республики. Это, если я не ошибаюсь, самый высокий налог, который может наложить страна. Но, далее, что такое коммутация, которую закон положительно требует, как не налог? Если, следовательно, есть что-то в аргументе сенатора, то и сам призыв, и коммутация в триста долларов являются налогом, и оба поэтому предосудительны. Но ни то, ни другое не является налогом в принятом смысле, потому что ни то, ни другое не является взиманием для получения дохода; и я прошу внимания сенатора к различию, ни то, ни другое не является взиманием для получения дохода. Не на таком основании я представляю эту поправку, а просто и отчетливо на обязанности уравнять это бремя, чтобы оно ложилось, насколько мы можем это сделать, с чем-то вроде равенства на богатых и бедных. Теперь я должен сказать, что в настоящее время бремя не уравнено и что оно не ложится с чем-то вроде равенства на богатых и бедных. Вы заставляете бедняка платить триста долларов; но богач платит не больше. Это ли равенство?

Но сенатор пошел дальше. Не довольствуясь возражением против поправки на том основании, что это налог, он жаловался, что это непомерный налог, и спросил меня, могу ли я во всей истории указать на какой-либо пример налога в тридцать процентов на доход. Мне кажется, что гордостью нашей страны в этот момент и по случаю, подобному этому, должно быть то, что ее не удержит история от попытки уравнять бремя на богатых и бедных. Потому что другие нации не брались уравнивать это бремя, является ли это причиной, по которой мы не должны подать пример? Но является ли налог непомерным? Я прочитаю его.

«На весь доход свыше шестисот долларов и не свыше двух тысяч долларов — десять процентов; свыше двух тысяч долларов и не свыше пяти тысяч долларов — двадцать процентов; и на весь доход свыше пяти тысяч долларов — тридцать процентов».

Теперь сенатор жалуется на тридцать процентов, то есть тридцать процентов на доход свыше пяти тысяч долларов. Предположим, призван человек с доходом свыше пяти тысяч долларов, я спрашиваю сенатора, какая сумма была бы слишком велика для него, чтобы заплатить за освобождение, несущее с собой, как это делает призыв, подверженность смерти, болезням, ранам, с абсолютной тратой времени в течение периода одного, двух или трех лет, в зависимости от продолжительности службы? Являются ли тридцать процентов на доход свыше пяти тысяч долларов слишком большой платой за освобождение? Является ли это непомерным? Такова ли оценка, которую сенатор дает такому подверганию опасности? Он требует триста долларов с бедняка, у которого нет дохода, но он считает непомерным требовать тридцать процентов на доход свыше пяти тысяч долларов. Сэр, я не думаю, что даже в требовании этой поправки есть равенство. Если какое-либо возражение может быть выдвинуто, то это то, что она слишком мягкая, что она не идет достаточно далеко.

Я уверен, что, будучи выдающимся сенатором и справедливо представляя свой штат, он не представляет по этому вопросу каждого гражданина этого штата. У меня в руках письмо, полученное после того, как эта поправка была впервые упомянута, от весьма уважаемого гражданина Цинциннати, и с вашего разрешения я прочитаю три или четыре предложения из него. Я читаю просто для того, чтобы показать, как это предложение воспринимается гражданами на расстоянии, хотя они имеют в нем тот же интерес, что и мы.

«Позвольте незнакомцу обратиться к вам с несколькими словами, выражающими одобрение вашего законопроекта»—

Он называет это законопроектом, когда это только поправка.

—«предусматривающего пересмотр Закона о призыве, чтобы обеспечить скользящую шкалу коммутации для призыва, цель которой — оценить коммутацию в соответствии со средствами призванного лица. Я цитирую телеграммы сегодняшних новостей. По моему скромному мнению, вы попали в точку. Я думаю, что это единственный метод уравнять бремя и удовлетворить все требования справедливости и равноправного обращения. Когда любая фиксированная сумма указывается как плата за коммутацию для освобождения от действительной военной службы, нужно немного размышлений, чтобы увидеть, что она косвенно налагает премию на собственность, в то время как облагает налогом бедных».