«Чарльз Самнер: Полное собрание сочинений, том 6»

Я чувствовал бы, что не выполнил один из тех долгов, которые подсказывает сердце и подтверждает суждение, если бы позволил этой первой возможности пройти без искреннейшей признательности моему способному, великодушному и верному коллеге, мистеру Уилсону. Вместе мы трудились во взаимном доверии, почетно опираясь друг на друга. Из-за моей нетрудоспособности он остался единственным представителем Массачусетса в Сенате на протяжении месяцев жарких споров, затрагивающих ее доброе имя и самые заветные чувства. Все, кто следил за ходом дебатов, даже так несовершенно, как я в своем уединении, знают, с какой готовностью, мужеством и силой он действовал, проявляя себя благодаря необычайной энергии равным необычайному случаю. Но мое особое счастье — признать его неизменное сочувствие ко мне и его мужественное принятие на себя всех обязанностей этого часа.

Я здесь не для того, чтобы предаваться восхвалениям или открывать какой-либо список заслуг; но то же чувство, которое побуждает к этим признаниям моему коллеге, охватывает также Содружество, от которого мы получили наше доверие. Массачусетсу, матери нас всех — великой ресурсами, великой детьми — я теперь заново клянусь в своей преданности. Никогда прежде она не внушала равной гордости и привязанности; ибо никогда прежде она не была так полностью охвачена теми чувствами, которые, проявляясь в Содружестве или гражданине, наделяют характер его высшим очарованием, так что то, что посеяно как естественное тело, воскресает как духовное тело. Моя сыновняя любовь не претендует на слишком многое, когда представляет ее приближающейся к образцу христианского Содружества, которое, по словам великого английского республиканца Джона Мильтона, «должно быть как одна огромная христианская личность, один могучий рост и стать честного человека, столь же большого и компактного в добродетели, как и в теле». Не через какие-либо мирские триумфы, не через хранилища Стейт-стрит, веретена Лоуэлла или даже ученые пожертвования Кембриджа Массачусетс такова — но потому, что, стремясь распространить повсюду в сфере своего влияния благотворную цивилизацию, которую она культивирует дома, она выступает как верный, неиспорченный сторонник Человеческой Природы. Богатство имеет свой блеск, а интеллект — свою славу; но в таком служении есть величие, которое выше всего, что они могут дать. За это она уже имеет уважение добрых людей и будет иметь бессмертную жизнь истории. За это она имеет также упрек и поношение, всегда на протяжении веков изливавшиеся на тех, кто боролся за справедливость на земле. Не впервые в человеческой борьбе Истина, когда ее больше всего бесчестили, казалась наиболее сияющей, собирая славу даже из позора. Когда сэр Гарри Вэйн, мужественный поборник английского Содружества, был протащен на волокуше на Тауэр-Хилл, чтобы принять смерть от топора, один из толпы крикнул ему: «Это самое славное место, на котором вы когда-либо сидели!» И снова, когда Рассел был выставлен на улицах по пути к подобному эшафоту, люди, согласно простому повествованию его биографа, воображали, что видели Свободу и Добродетель, сидящих рядом с ним. Массачусетс не лишена ободрения в своей собственной истории. Она видела свои порты закрытыми произвольной властью — видела свое имя ставшим притчей во языцех — видела своих заветных лидеров, Хэнкока и Адамса, исключенными из всякого помилования короной; но тогда, когда ее больше всего бесчестили, Массачусетс заслуживала больше всего, ибо тогда она делала больше всего для дела всех. И теперь, когда Массачусетс занята в более великом деле, чем дело наших отцов, как безмятежно она может отвернуться от насмешек и издевательств бессердечных людей! Ее единственным позором будет неверность истине, которая должна сделать ее свободной.

Хуже переносить — о, гораздо хуже! — чем злые речи других, это поведение некоторых ее собственных детей. Тяжело видеть ученость, которая была почерпнута из ее источников, и богатства, накопленные под ее гостеприимным кровом, теперь используемые для ослабления и дискредитации того дела, которое выше богатства или учености. Тяжело, пока сограждане в Канзасе взывают об избавлении от жестокой Узурпации, и пока вся страна, включая нашу собственную землю, попирается властным и жестоким Деспотизмом, видеть сыновей Массачусетса в сочувствии, открытом или скрытом, с вульгарным врагом, повсюду подстегивающими кнут надсмотрщика и помогающими продвигать Сатанинский карнавал, когда Рабство будет приковано не только к поверженному Канзасу, но и ко всем Территориям Республики — когда Куба будет оторвана от дружественной державы нечестной силой — и когда сама работорговля, со всем ее преступлением, ее горем и ее стыдом, будет открыта заново под американским флагом. Увы, что любой ребенок Массачусетса, в порочности сердца, или в слабости принципов, или под влиянием партийных предрассудков, должен присоединиться к этим вещам! С такими у меня нет слов для спора в этот час. Но, оставляя их сейчас, в своей слабости, я надеюсь не показаться слишком суровым, если я жажду для этого случая чего-то от божественной силы

“To bend the silver bow with tender skill,

While, void of pain, the silent arrows kill.”[6]

С радостью от них я обращаюсь к другому характеру, счастливо пощаженному Массачусетсом, чье сердце сильно бьется лучшей кровью Революции и лучшими чувствами, которыми эта кровь была обогащена. Единственный ребенок одного из авторов американской Свободы, много лет способный и мужественный Представитель Бостона в Конгрессе, где его речи были шедеврами своего времени, отличавшийся на протяжении долгой карьеры благодарным доверием своих сограждан, счастливый во всех владениях хорошо прожитой жизни и окруженный «честью, любовью, послушанием, толпами друзей», со старостью, которая является второй молодостью, Джозайя Куинси, все еще прямой под бременем восьмидесяти четырех зим, ставит себя во главе нашей великой битвы — и никогда прежде, в пылу юности или зрелости мужества, он не показывал себя столь величественно заметным и не добавлял так много к героическому богатству нашей истории. Его неустрашимая душа, уже поднятая к проблескам другой жизни, может пристыдить более слабые духи позднего поколения. Есть еще один персонаж, в отдаленный период, который, с точно таким же бременем зим, утверждал то же верховенство сил. Это знаменитый Дандоло, дож Венеции, в возрасте восьмидесяти четырех лет, о котором историк Гиббон сказал словами, строго применимыми к нашему собственному Куинси: «Он сиял в последний период человеческой жизни как один из самых выдающихся характеров своего времени: под тяжестью лет он сохранил здравый рассудок и мужественное мужество, дух героя и мудрость патриота». Этот старик перевел Венецианскую Республику на сторону Крестоносцев и свободно подвергал свою особу всем опасностям войны, так что историк описывает его, словами, опять же применимыми к нашему дню, говоря: «В разгар конфликта дож, почтенная и заметная фигура, стоял высоко, в полном доспехе, на носу своей галеры», в то время как «великий штандарт Святого Марка был развернут перед ним». Перед фигурой нашего почтенного главы развернут штандарт более великой республики, чем Венеция, волнующий своим видом большие толпы, чем когда-либо смотрели на штандарт Святого Марка, в то время как более возвышенное дело наше, чем дело Крестоносцев; ибо наша задача не выкупить пустую гробницу, а спасти самого Спасителя в телах его бесчисленных детей — не вытеснить Неверного с далекой чужой земли, а вытеснить его из самого Иерусалима наших Свобод.

Да будет угодно Вашему превосходительству, я воздержусь от дальнейших слов. С благодарностью за этот прием примите также мои новые обеты долга. Со всей простотой позвольте мне сказать, что я не ищу ничего, кроме торжества Истины. Этому я предлагаю свои лучшие усилия, не заботясь о должности или чести. Покажите мне, что я неправ, и я немедленно остановлюсь; но в полном убеждении в правоте я буду упорствовать против всех искушений, против всех шансов, против всех опасностей, против всех угроз — зная хорошо, что, какова бы ни была моя судьба, Право обязательно восторжествует. Земное место определяется небесным наблюдением. Только наблюдая за звездами, мореплаватель может безопасно следовать своим курсом; и только повинуясь тем возвышенным принципам, которые выше людей и человеческих страстей, мы можем безопасно прокладывать свой путь через обязанности жизни. В таком послушании я надеюсь жить, в то время как, будучи слугой Массачусетса, я не избегаю труда, не уклоняюсь от опасности и не жалуюсь ни на какие трудности.

Затем кавалькада быстро удалилась, сопровождая мистера Самнера к его дому на Хэнкок-стрит.

По прибытии туда его снова встретили с безграничным энтузиазмом большая толпа, собравшаяся на улице и на тротуарах, окна были заполнены по обе стороны вверх и вниз по улице. Толпа громко приветствовала мистера Самнера, его мать, губернатора, достопочтенного Джозайю Куинси, достопочтенного Н. П. Бэнкса и достопочтенного Ансона Берлингейма. Мистер Самнер и его мать появились в окне и поклонились в знак признательности, что вызвало всеобщие и восторженные аплодисменты. Затем толпа, прокричав три прощальных «ура» в честь выдающегося сенатора, разошлась, и церемонии приема завершились.

Многие деловые фирмы закрыли свои магазины во второй половине дня. Список согласных сделать это возглавили A. & A. Lawrence & Co., Gardner Brewer & Co., Parker, Wilder, & Co., Denny, Rice, & Gardner, Wilkinson, Stetson, & Co., Blake, Bigelow, & Co., Pierce Brothers & Flanders и др.

ПОМОЩЬ КАНЗАСУ.

Письмо достопочтенному М. Ф. Конуэю, 17 ноября 1856 г.

Достопочтенный М. Ф. Конуэй, впоследствии представитель в Конгрессе от Канзаса, сообщая это письмо общественности, сообщил, что оно «имело большое значение для обеспечения ассигнования двадцати тысяч долларов Законодательным собранием Вермонта в помощь Канзасу».

Бостон, 17 ноября 1856 г.

ДОРОГОЙ СЭР, — Я хотел бы, чтобы я мог помочь вашим усилиям заинтересовать Законодательные собрания штатов в пользу Канзаса. К этим Законодательным собраниям я обращаюсь в этот критический момент за чем-то достойным дела, которое сейчас находится под угрозой. У них есть власть, и это самый подходящий момент, чтобы ее проявить. Да благословит Бог штат, который начнет!

Конечно, свобода в Канзасе, затрагивающая также нашу собственную свободу, достойна всяких усилий. К ее обеспечению каждый гражданин должен внести вклад по своим средствам; и я не знаю лучшего правила для Законодательных собраний штатов, чем для гражданина. Эти Законодательные собрания должны все внести вклад по своим средствам — чем больше, тем лучше. И такие вклады, как и любая другая благотворительность, будут благословенны вдвойне.

Примите мои наилучшие пожелания Канзасу и поверьте мне, дорогой сэр,

Искренне ваш,

Чарльз Самнер.

Судья Конуэй, из Канзаса.

ПОЗДРАВЛЕНИЕ С ПЕРЕИЗБРАНИЕМ АНСОНА БЕРЛИНГЕЙМА ПРЕДСТАВИТЕЛЕМ В КОНГРЕССЕ.

Письмо на банкет в Фанейл-холле, 24 ноября 1856 г.

Хэнкок-стрит, вечер понедельника, 24 ноября 1856 г.

ДОРОГОЙ СЭР, — Мне жаль отказываться от любой возможности оказать честь мистеру Берлингейму; но мой осторожный врач пока не позволяет мне принимать участие в волнении публичного собрания, и я уступаю его предписанию.

Мои наилучшие пожелания сопровождают вашего выдающегося гостя сегодня вечером и всегда. Его недавний триумф является поводом для особой радости не только в Массачусетсе, но и повсюду на свободном Севере. Многие, кто голосовал против него, должны в свои лучшие моменты осуждать себя — так же сильно, как они были осуждены другими. Если они не совсем мертвы для великодушных порывов, они должны быть рады, что потерпели неудачу. Если они не совсем нечувствительны к внешним проявлениям, они должны смотреть с сожалением на средства, использованные для достижения предложенной цели. Если они не совсем равнодушны к принципам, они должны смотреть с изумлением на беспрецедентный, несообразный и эксцентричный политический конгломерат, частью которого они являлись.

Было естественно, что пропагандисты Рабства, действуя по указке из Вашингтона, должны были голосовать против мистера Берлингейма. Было естественно, что другие, кто позволяет себе контролироваться злобой и ревностью партии, должны были поступить так же. Но было тяжело, что этот удар по Свободе должен был быть предпринят во имя Торговли, и что купцы Бостона должны были быть сплочены против кандидата, который сделал так много, чтобы сделать Бостон респектабельным. И все же это необычайное поведение не без параллелей в истории. Самое раннее антирабовладельческое усилие Англии было направлено против берберийских корсаров, и это, как хорошо известно, встретило противодействие со стороны «меркантильного интереса». И этот же «меркантильный интерес», как вы также знаете, выступил против великого антирабовладельческого предприятия Кларксона и Уилберфорса, когда они потребовали подавления работорговли. Такие примеры учат нас не разочаровываться, когда этот интерес призывается против наших усилий. Но я рад знать, что в Бостоне есть почетные исключения, и, если от меня сегодня вечером ожидается что-то, пусть это будет дань уважения одному из них. Я предлагаю следующий тост.

Купцы Бостона. — Пусть все они оценят дух того из их числа, кто, когда его принуждали голосовать против мистера Берлингейма по меркантильным соображениям, благородно ответил сразу: «Я купец, но на выборах я намерен быть патриотом».

Примите мою благодарность за честь вашего приглашения и поверьте мне, дорогой сэр,

Искренне ваш,

Чарльз Самнер.

Джозеф Стори, эсквайр.

НЕДАВНИЕ ПРЕЗИДЕНТСКИЕ ВЫБОРЫ — НАШ БАНКЕР-ХИЛЛ.

Письмо комитету в Вустере, 24 ноября 1856 г.

Бостон, 24 ноября 1856 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР, — Не по своей воле я отказываюсь от возможности объединиться с доблестными республиканцами Вустера в праздновании наших недавних побед; но мое здоровье, хотя и значительно улучшилось, имеет ограничения, которыми я не могу пренебречь с благоразумием, и они запрещают снисхождение, к которому вы любезно приглашаете меня. Пожалуйста, передайте республиканцам мои сердечные поздравления. Я ясно вижу начало конца. Вся Новая Англия, вместе с Нью-Йорком, Огайо, Мичиганом, Висконсином и Айовой, составляет непреодолимую фалангу за Свободу, в то время как наш кажущийся провал на президентских выборах — это лишь еще один Банкер-Хилл. Если на вашем фестивале уместны тосты, позвольте мне предложить следующий.

Недавние президентские выборы. — Подобно Банкер-Хиллу, они учат нас нашей силе и дают уверенность в скором триумфе.

Поверьте мне, мой дорогой сэр, искренне ваш,

Чарльз Самнер.

ПУСТЬ МАССАЧУСЕТС ПОМОЖЕТ КАНЗАСУ.

Письмо Джеймсу Редпату, эсквайру, 10 января 1857 г.

Хэнкок-стрит, 10 января 1857 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР, — Я рад, что вы все еще активны ради Канзаса. Многое еще предстоит сделать. Действительно, я думаю, что никакие усилия не могут быть безопасно ослаблены, пока Территория не будет принята в Союз как Свободный штат.

Рабовладельческая олигархия еще не отказалась от своей заветной идеи нового Рабовладельческого штата, и это может быть побеждено только бдительностью. Затишье, которое, кажется, сейчас преобладает, не убеждает меня успокоиться. Слишком многое поставлено на карту. Кроме того, я читал басню о коте в муке.

Конечно, эмигрантов, которые любят Свободу и, если нужно, готовы умереть за ее дело, нужно поощрять обосноваться на Территории. Но мы, кто остается дома, должны способствовать их комфорту и защите, и, поскольку это можно сделать наиболее эффективно через Законодательные собрания штатов, их нужно привлечь. Имя Законодательного собрания штата будет башней силы.

Массачусетс, которая на протяжении всей нашей истории лидировала в каждом либеральном движении, должна лидировать сейчас щедрым ассигнованием, которое, если не понадобится, может быть не использовано, но которое в любой альтернативе будет непреодолимым знаком ее искренности, примером для других штатов и источником ободрения для далеких сограждан. Я не могу поверить, что Массачусетс будет колебаться. Ее народ уже открыл свои сердца Канзасу, и государственная казна должна быть открыта так же широко, как их сердца.

Примите мою благодарность за добро, которое вы сделали, и добро, которое вы все еще делаете, и поверьте мне, мой дорогой сэр, с большим уважением,

Искренне ваш,

Чарльз Самнер.

Джеймс Редпат, эсквайр.

ПРИНЯТИЕ СЕНАТОРСТВА ПРИ ПЕРЕИЗБРАНИИ.

Письмо Законодательному собранию Массачусетса, 22 января 1857 г.

Зимой 1856 года, когда Американская партия контролировала Законодательное собрание Массачусетса, сообщалось, что члены этой партии планируют выбрать сенатора вместо мистера Самнера по истечении его срока 4 марта 1857 года, тем самым предвосхищая действия Законодательного собрания, которое должно было быть выбрано осенью следующего года. План обсуждался в газетах и в современных письмах. Он вызвал беспокойство политических друзей мистера Самнера настолько, что по их просьбе он был вынужден получить от секретаря Сената неблагоприятные прецеденты, которые были опубликованы в то время в газетах. Обсуждение вопроса было остановлено событием, которое последовало вскоре, обратив все взоры к нему и сделав его более чем когда-либо представителем Массачусетса.

Новое Законодательное собрание, казалось, было сформировано для переизбрания мистера Самнера. Оно собралось 7 января 1857 года, когда еще до послания губернатора было настояно на том, чтобы выборы были продолжены, и для этой цели было назначено 9 января. В тот день, в соответствии с приказом Палаты, клерк вызвал членов по списку, и каждый ответил viva voce именем лица, за которое он голосовал, следующим образом.

Charles Sumner, of Boston,333

Robert C. Winthrop, of Boston,3

Nathaniel J. Lord, of Salem,2

George W. Gordon, of Boston,1

Erasmus D. Beach, of Springfield,1

Charles B. Goodrich, of Boston,1

Otis P. Lord, of Salem,1

Edward Everett, of Boston,1

William Appleton, of Boston,1

Rufus Choate, of Boston,1

——

Total vote,345

Members absent or not voting,10

——

Whole number of members,355

Объявление результатов голосования было встречено аплодисментами.

В Сенате голосование проводилось таким же образом 13 января, и каждый член ответил именем «Чарльз Самнер из Бостона», голосование было единогласным, когда председатель объявил, что «достопочтенный Чарльз Самнер из Бостона, получивший все голоса Сената, в согласии с Палатой, избран сенатором Соединенных Штатов от этого штата на срок шесть лет с четвертого марта следующего года».

Boston Daily Advertiser отметила это событие следующим образом.

«Невозможно удержаться от сравнения вчерашних выборов с предыдущими выборами мистера Самнера на том же месте шесть лет назад. Сейчас он получает почти все голоса, в первом туре, проведенном на третий день сессии, каждый член вслух произносит свой голос. Тогда он получил только точное количество, необходимое для выбора — на один голос больше половины общего числа; и выборы не были завершены до двадцать шестого тура, проведенного на сто четырнадцатый день сессии (24 апреля 1851 г.), и голоса были поданы в запечатанных конвертах. Тогда он был кандидатом партии, которая подала 27 636 голосов в штате на предыдущих всеобщих выборах, или около одной пятой от общего числа. Сейчас он кандидат партии, которая подала 108 190 голосов в штате на последних всеобщих выборах, или около двух третей от общего числа. Тогда он был избран в орган, где мог рассчитывать найти лишь двух или трех соратников, сочувствующих его настроениям. Сейчас он член партии, которая имеет большинство в нижней Палате Конгресса и насчитывает четверть членов даже в Сенате Соединенных Штатов. Поистине, tempora mutantur, nos et mutamur in illis».

New York Tribune опубликовала следующий комментарий.

«Нам не нужно, в свете недавних событий, указывать на изменение, которое произошло в общественных настроениях Массачусетса. Не будет преувеличением сказать, что мистер Самнер в этот момент является самым популярным человеком в штате, мнения которого он так верно представляет. Также не стоит приписывать эту всеобщую любовь, честь и сочувствие исключительно преступному нападению на мистера Самнера. Если бы он был менее верен делу, вверенному его попечению, если бы он лавировал и выжидал, и говорил мягко, когда должен был говорить резко, он был бы в безопасности от дубинки хулигана и мог бы завоевать улыбки вместо плевков определенного раболепного сенатора. Народ Массачусетса оценил службу мистера Самнера во всей ее длине и широте; они должным образом взвесили все ее инциденты и унижения — что он перенес, чего он достиг и чего он не смог достичь; и их вердикт, выраженный во вчерашнем почти единогласном голосовании в Палате представителей, возлагает на него венец чести, который вполне может смягчить отложенную надежду долгого выздоровления. Мало кто из общественных деятелей имел такие большие возможности, мало кто из общественных деятелей так благородно их использовал».

23 января 1857 года достопочтенный Чарльз А. Фелпс, спикер Палаты представителей, представил Палате следующее письмо, которое было зачитано и по предложению достопочтенного Чарльза Хейла из Бостона полностью внесено в Журнал.

«Сограждане Сената и Палаты представителей —

Я был официально уведомлен, что народ Массачусетса, совместным голосованием обеих палат Законодательного собрания, возложил на меня обязанность представлять их в Сенате Соединенных Штатов на еще один срок в шесть лет, по истечении того, который я сейчас имею честь занимать. Это возобновленное доверие я принимаю с благодарностью, усиленной особыми обстоятельствами, при которых оно оказано. Но гораздо выше всякого личного удовлетворения — радость знать по этому знаку, что народ Массачусетса, забыв древнюю партийную ненависть, наконец объединился в братской поддержке священного дела, по сравнению с которым судьба любого государственного служащего имеет малое значение.

Когда меня впервые выбрали на это высокое доверие, я был чужд всякой официальной жизни. Неиспытанный в общественных делах, я был взят и помещен, без собственных усилий и даже без предшествующих стремлений, на пост, где после опыта почти шести лет вы теперь, со спонтанным единодушием, приказываете мне остаться. Собираясь начать новый срок службы, я обращаюсь с честной гордостью к тому, который вот-вот завершится, приветствуя заново обязанности и ответственность моего положения — надеясь, что добросовестным старанием я смогу сделать в будущем что-то лучшее, чем в прошлом, и помня, что «не хвались опоясывающийся, как снимающий доспехи».

Обязанности государственного служащего не всегда заметны. Большая часть его времени поглощается заботами, которые, если не являются неясными, мало рассчитаны на привлечение общественного внимания. Массачусетс справедливо ожидает, что никакие такие интересы не будут заброшены. Но торжественными резолюциями своего Законодательного собрания, голосами своего народа и голосом своей истории Массачусетс особенно предписывает своим представителям следить за тем, чтобы, во что бы то ни стало и что бы еще ни пострадало, Свобода восторжествовала. Я не могу пренебречь этим предписанием.

Одинаково сочувствием к рабу и решимостью спасти себя от жалкого рабства, мы все призваны к усилию, организованному сейчас для освобождения Национального Правительства от унизительного влияния, враждебного цивилизации, которое, где бы оно ни проявлялось, даже на расстоянии, является жестоким, вульгарным и подлым, представляя собой неестественную тиранию, рассчитанную на то, чтобы вызвать великодушное негодование добрых людей. Конечно, никто, если он не готов сказать в своем сердце, что Бога нет, не может сомневаться в определенном результате. Но этот результат, как и всякое великое благо, может быть достигнут только хорошо направленным усилием. Я знаю кое-что о труде и испытаниях, которые налагает такая служба; я также знаю кое-что об удовлетворении, которое она дает, давая всем, кто истинно принимает ее, лучшую радость, чем что-либо в должности или чести. В утомительном изнеможении месяцев, из которого я теперь счастливо поднялся, самая острая боль исходила из моей вынужденной разлуки с делом, которое было так дорого мне; и теперь мое довольство — в уверенности, что этой службе я могу посвятить крепкое здоровье, которое, благодаря медицинской помощи и добрым услугам Природы, мне позволено ожидать. В этой обоснованной уверенности я приветствую доверие, которое было снова оказано мне, в то же время я еще раз прошу о непредвзятом суждении моих сограждан и еще раз призываю покровительство благосклонного Провидения.

Имею честь быть, сограждане, с благодарным уважением,

Ваш верный слуга и сенатор,

Чарльз Самнер.

Бостон, 22 января 1857 г.

Следующая дань уважения, взятая из современных газет, свидетельствует о чувстве, гораздо более высоком, чем обычная политика, и поэтому иллюстрирует эту запись.

«„ЧАРЛЬЗ САМНЕР ИЗ БОСТОНА“.

„Триста тридцать три члена ответили на свои имена словами: „ЧАРЛЬЗ САМНЕР из Бостона“; и когда клерк отвечал теми же словами на каждый голос, они звенели в ушах большого собрания более шестисот раз в течение часа, занятого перекличкой“.

„Говорят, ни один звук никогда не теряется — что каждое слово, произнесенное на земле, эхом отдается в пространстве вечно“.

“Old Massachusetts! nobly thou

This day thy work hast done;

Proudly thou speakest for the Right,

And for thy honored son:

“Three hundred voices on the air,

Ringing the loved name forth;

Three hundred voices echoing back,

‘Charles Sumner, of the North!’

“Throughout the land, beyond the sea,

The voices will be heard;

His name shall stand for Liberty,

The freeman’s rallying word.

“Throughout the land, beyond the sea,

Above, in arches high,

Voices are ever echoing

A name that ne’er will die.

“Unfurl the banners! even now

The stars more brightly shine:

Is one more glorious than the rest?

Old Bay State, it is thine!

“Gather fresh laurels, twine two wreaths,

Wreaths for a victory won,—

Loved Massachusetts, one for thee,

One for thy chosen son!”

БЛАГОДАРНОСТЬ ЗА СОЧУВСТВИЕ НАРОДА ВЕРМОНТА.

Письмо достопочтенному Райленду Флетчеру, губернатору Вермонта, 7 марта 1857 г.

Законодательное собрание Вермонта на своей недавней сессии приняло серию совместных резолюций, весьма лестных и одобряющих последнюю речь мистера Самнера в Сенате. Получив копию, мистер Самнер написал следующий ответ.

Нью-Йорк, суббота, 7 марта 1857 г.

Его превосходительству Райленду Флетчеру, губернатору Вермонта.

СЭР, — В последний момент перед отъездом в чужие края в поисках того крепкого здоровья, которое почти десять месяцев было отнято у меня, я получил уведомление о резолюциях, принятых Законодательным собранием Вермонта и одобренных Вашим превосходительством, которые дают официальную санкцию великодушного, добродетельного и разумного штата моей речи в Сенате 19 и 20 мая прошлого года, разоблачающей Преступление против Канзаса. Такой знак драгоценен для меня во всех отношениях — не только потому, что он заверяет меня в личном сочувствии народа Вермонта, заявленном через их представителей, но и потому, что он свидетельствует об их интересе к тому делу, которое важнее любого человека.

Я не могу принять это общественное одобрение моей речи, не воспользовавшись случаем выразить сердечную радость, что мне было позволено произнести ее, а также мою смиренную решимость, с возвращающейся силой, сделать что-то, что еще больше сорвет маску с чудовищного Варварства, которое приковало себя к нашей Республике и установилось во всех высоких местах власти.

Имею честь быть, сэр, с большим уважением,

Ваш верный слуга,

Чарльз Самнер.

ПОСЛЕДНЕЕ СЛОВО ЗА КАНЗАС ПЕРЕД ОТПЛЫТИЕМ В ЕВРОПУ.

Письмо Джеймсу Редпату, эсквайру, 7 марта 1857 г.

На борту парохода «Фултон», 7 марта 1857 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР, — Я надеюсь, что вы и наши друзья не падете духом в усилиях ради Канзаса. Многое еще должно быть сделано, иначе ночь Рабства опустится на эту прекрасную Территорию.

Конечно, Законодательное собрание Массачусетса почувствует вдохновение великого дела и обязуется щедрым ассигнованием на его поддержку. Я слышу о конституционных препятствиях, но я верю, что все они окажутся имеющими основание в тепловатых сердцах возражающих, а не в Конституции.

Есть некоторые, кто думает, что все для Рабства конституционно, но ничего для Свободы. У меня преобладает противоположное правило, и я осмелюсь сказать, что любое другое правило должно принести дискредитацию стране, называющей себя Содружеством.

Я также надеюсь, что народ Канзаса будет стоять твердо и что, если нужно, они будут знать, как умереть за Свободу. Кто-то вздыхает о Фермопилах? Они есть в Канзасе, ибо там предстоит сразиться в великой битве между Свободой и Рабством — я надеюсь, с помощью избирательной урны; но я не забываю, что все, кто разрушает избирательную урну, безумно призывают патронташ.

Прощаясь со своей страной, когда я ищу чужую землю, надеясь на здоровье, долго откладываемое, я отдаю свои последние мысли страждущему Канзасу, с благочестивыми молитвами о том, чтобы разбойничья Узурпация, которая сейчас попирает ее, была мирно свергнута, и чтобы она могла быть поднята к наслаждению свободой и покоем.

Всегда искренне ваш,

Чарльз Самнер.

P. S. Я доверяю это лоцману и надеюсь, что оно дойдет до вас.

Джеймс Редпат, эсквайр.

ПРИГЛАШЕНИЕ НА ОБЕД ОТ АМЕРИКАНСКИХ КУПЦОВ В ПАРИЖЕ.

Письмо американским купцам в Париже, 20 апреля 1857 г.

Следующая переписка с кратким предисловием перепечатана из парижской газеты «Galignani’s Messenger».

«Сенатор Самнер из Массачусетса. — Этому выдающемуся американскому государственному деятелю и оратору был предложен публичный обед американскими купцами, проживающими в Париже, в следующих любезных выражениях.

«Париж, 28 апреля 1857 г.

«Милостивый государь, — Американские купцы, проживающие в Париже, желая выразить свое глубокое уважение и восхищение Вашей благородной независимостью и выдающейся службой в качестве сенатора Соединенных Штатов, почтительно приглашают Вас встретиться с ними на публичном обеде, который будет дан в такое время во время Вашего пребывания в Париже, какое будет наиболее удобно для Вас.

«Хотя мы прекрасно знаем, что Вы обычно привыкли отклонять все подобные просьбы, мы искренне надеемся, что Вы уступите нашим пожеланиям.

«Как граждане великой Республики, представляющие многие штаты и активно занимающиеся коммерческой деятельностью, мы преподносим Вам этот знак внимания как свидетельство нашей признательности за Ваш высокий патриотизм, непоколебимую честность и безупречную честь.

«С глубочайшим уважением, имеем честь быть Вашими друзьями и согражданами.

Джон Манро,

Б. Г. Уэйнрайт,

Эллиот К. Коудин,

Сэмюэл П. Холмс,

А. П. Монтан,

Томас Н. Дейл,

Г. Ф. Т. Рид,

Джеймс У. Такер,

Джордж Т. Ричардс,

А. К. П. Купер,

Джордж Милн,

К. Л. Шарпстин,

Генри Вудс,

У. Эндикотт-младший,

Джон К. Мартин,

Уолтер Х. Льюис,

Джордж Л. Тодд,

Дэвид Лейн,

В. Мамфорд Мур,

Дж. Х. Деминг,

Джоз. Д. Б. Кертис».

На это приглашение г-н Самнер дал следующий ответ.

Отель де ла Пэ, Рю де ла Пэ, 30 апреля 1857 г.

ГОСПОДА, — Я был удостоен чести получить Ваше послание от 28 апреля, в котором, упомянув о моей службе в качестве сенатора Соединенных Штатов в выражениях, столь великодушных, что это выходит за рамки обычного опыта политической жизни, Вы изволили пригласить меня от имени американских купцов, проживающих в Париже, на публичный обед в такое время, какое будет наиболее удобно для меня.

Голос гостеприимства приятен в чужой стране. Но гостеприимство, которое Вы предлагаете, усиливается характером и числом тех, кто объединился в нем, среди которых я узнаю хорошо известные имена, тесно связанные с торговлей моей страны в одном из ее важнейших форпостов.

Есть один аспект, в котором Ваше приглашение особенно приятно. Вот он. Если я смог сделать что-то, не недостойное Вашего одобрения, то это потому, что я никогда не переставал, будь то в большинстве или в меньшинстве, вопреки всем нападкам и при любом риске, отстаивать те принципы Свободы, которые, в той мере, в какой они преобладают согласно нашей Конституции, делают нас примером для других наций. И поскольку мой общественный путь не может быть Вам неизвестен, я вправе сделать вывод, что общественное свидетельство, которым Вы меня сейчас чествуете, в некоторой степени предлагается тем принципам — более дорогим мне, чем любое личное отличие, — с которыми, как я с гордостью знаю, ассоциируется мое имя.

Приглашение, которое Вы мне прислали, исходящее из такого источника, сформулированное в столь лестных выражениях и обладающее таким значением, представляет собой искушение, которому трудно противостоять. Но состояние моего здоровья, которое еще далеко от естественной бодрости, предостерегает меня, что я не должен прислушиваться к нему, кроме как для выражения своей благодарности. Принося это извинение, позвольте мне подкрепить его признанием, что я покинул дом главным образом для того, чтобы уйти от волнений общественной жизни и, в частности, от всех публичных выступлений, будучи уверенным, что при таком уединении, сопровождаемом отдыхом, который обретается в смене занятий, мое выздоровление завершится. Добрый врач, по совету которого я действовал, не согласился бы с тем, что, пересекая море, я смог сразу изменить все условия, при которых был дан его совет.

Я не могу холодно отвернуться от возможности, которую Вы мне предлагаете. Мое сердце переполнено наилучшими пожеланиями Вам лично, а также торговле, которую Вы ведете, в сочетании со стремлением, чтобы Ваше влияние всегда способствовало благополучию и заслуженной славе нашей страны. Как американские купцы в Париже, Вы являетесь представителями Соединенных Штатов с иностранной миссией, без дипломатического жалованья или дипломатических привилегий. Но к счастью Вашего положения относится то, что то, что Вы делаете хорошо для себя, будет хорошо и для Вашей страны, и, более чем любая дипломатия, будет способствовать укреплению дружеских связей двух могущественных наций. Простите за намек, когда я добавлю, что Вы — ежедневные прилежные работники на том могучем станке, рама которого стоит на берегах противоположных континентов, чьи нити — это атлантические путешествия, чьи цвета — различные предприятия и виды деятельности благотворной торговли, а хорошо сработанный продукт — это сияющая, говорящая ткань, — более прекрасная для мысленного взора, чем любая материя редчайшего французского мастерства, более удивительная, чем любой гобелен, сотканный для королей, — где каждый цвет смешивается с каждой нитью в полнейшей гармонии и в грандиознейшем масштабе, чтобы продемонстрировать триумфы и благословения Мира.

Примите заверение в искреннем уважении, с которым имею честь быть, Господа,

Ваш верный слуга и согражданин,

Чарльз Самнер.

Джону Манро,

Б. Г. Уэйнрайту,

Эллиоту К. Коудину, эсквайрам,

и другим американским купцам в Париже.

Бдительный дух рабства не преминул заметить эту переписку. Сразу после ее появления хорошо известный вирджинец, предполагаемый владелец крупных плантаций по праву своей жены и давно проживающий в Париже, адресовал письмо в «Galignani’s Messenger», в котором взялся изложить то, что он назвал миссией г-на Самнера в Европе. Вот образец.

«Эта миссия, конечно, «без каких-либо дипломатических привилегий», но, возможно, не без побочных доходов, состоит в том, чтобы инициировать, и, если того не запрещают потребности хлопкового рынка и производства, организовать систематическую агитацию в этой и британской столицах против южных штатов Конфедерации и того «особого института» их, столь нежно лелеемого в былые времена и переданного им дорогой Старой Матушкой Англией, который в самые современные времена не менее бережно поддерживался «предприимчивостью и активностью» на побережье Африки некоторых ее пуританских потомков в Новом Свете. При таких обстоятельствах может ли какое-либо столь коварное оправдание, как то, что было выдвинуто, извинить этих «американских купцов» от того, что они отдались таким агентствам и влияниям? Если бы они были корыстными и ищущими выгоды авантюристами в погоне за политическим капиталом, а не почетными наградами свободной и просвещенной торговли, можно было бы понять, или, скорее, не удивиться этому псевдопатриотическому партийному пристрастию, этому небратскому проявлению их секционных цветов в чужой стране».

Так инвалида в поисках здоровья преследовал тот же злобный дух, от которого он изначально пострадал.

НАША ПОЛИТИКА, УВИДЕННАЯ ИЗДАЛИ.

Письмо другу, датированное Гейдельбергом, 11 сентября 1857 г.

Следующее письмо попало в газеты того времени.

Гейдельберг, 11 сентября 1857 г.

МОЙ ДОРОГОЙ ——, — Прошли недели с тех пор, как я видел письмо или газету из дома. В течение этого времени я путешествовал вдали от новостей и теперь изголодался. По прибытии в Антверпен я надеюсь наконец найти письма.

Я перерыл всю Швейцарию; я посетил большинство ее озер и пересек несколько ее гор верхом на муле. Мои силы не позволили мне отважиться на какие-либо из тех пеших экспедиций, прелесть швейцарских путешествий, благодаря которым вы добираетесь до отдаленных мест; но я много видел и постоянно поправлял здоровье.

Я пересек Альпы через Сен-Готард, а затем снова пересек их через Большой Сен-Бернар, проведя ночь с монахами и собаками. Я провел день у подножия Монблана и еще один на чудесном Женевском озере. Я был в Пиренеях, в Альпах, на Нормандских островах. В следующий раз вы услышите обо мне в горах Шотландии.

Я вижу нашу политику теперь в далекой перспективе, и я более чем когда-либо убежден, что наш курс правильный. Именно рабство унижает нашу страну и мешает ее примеру быть всепобеждающим. Сражаясь в нашей битве дома, мы сражаемся в битве за Свободу повсюду. Будьте уверены, я вернусь не только с обновленными силами, но и с обновленной решимостью посвятить себя нашему великому делу.

Всегда искренне Ваш,

Чарльз Самнер.

ПРОЩАНИЕ ПРИ ОТПЛЫТИИ В ЕВРОПУ ВО ВТОРОЙ РАЗ В ПОИСКАХ ЗДОРОВЬЯ.

Письмо народу Массачусетса, на борту парохода «Вандербильт», гавань Нью-Йорка, 22 мая 1858 г.

Народу Массачусетса: —

Прошло два года с тех пор, как, будучи в полном здравии, я внезапно стал инвалидом. В течение этого длительного периода, среди различных превратностей выздоровления, я, казалось, медленно восстанавливал здоровье, которое было у меня отнято, пока меня не обнадежили верой в то, что я нахожусь на пороге полного выздоровления.

Но столь серьезные травмы, как те, что были получены изначально, нелегко исправить; и недавний рецидив болезненно напоминает мне, что, хотя я и наслаждаюсь многими условиями успешного выздоровления, я еще не вышел из необходимости проявлять осторожность. Это было подтверждено врачами в Бостоне и Филадельфии, наиболее знакомыми с моим случаем, которые, в согласии с советами, ранее данными медицинскими авторитетами в Европе, предписали путешествие как наиболее подходящее для содействия восстановлению. Стремясь не жалеть усилий для этой цели, столь долго откладывавшейся, я сегодня отплываю во Францию.

Великодушному народу Массачусетса, который удостоил меня важного доверия и подбодрил меня столь большим сочувствием, я хочу выразить благодарность, которая сейчас трепещет в моей груди, говоря им всем вместе, как я сказал бы другу: Прощайте!

Эти прощальные слова были бы неполными, если бы я не воспользовался этим случаем, чтобы заявить, о чем я часто говорил менее публично, что, если бы я изначально предвидел продолжительность своей нетрудоспособности, я бы сразу сложил с себя полномочия в Сенате, уступив место слуге, более удачливому в драгоценных преимуществах здоровья. Я не сделал этого, потому что, как и другие инвалиды, жил с верой, что скоро поправлюсь, и не хотел отказываться от возможности снова разоблачить отвратительное варварство рабства, ныне более чем когда-либо перелитое в Национальное Правительство, заражающее всю его политику и унижающее весь его характер. Кроме того, меня часто заверяли и поощряли чувствовать, что для каждого искреннего любителя цивилизации мое пустующее кресло было вечной речью.

Чарльз Самнер.

На борту парохода «Вандербильт», гавань Нью-Йорка, 22 мая 1858 г.

ЧЕСТЬ ИЗОБРЕТАТЕЛЮ ЭЛЕКТРИЧЕСКОГО ТЕЛЕГРАФА.

Письмо профессору Морзе с извинениями за отказ от обеда в Париже, 17 августа 1858 г.

Отель и Рю де ла Пэ, Париж, вторник, 17 августа 1858 г.

МОЙ ДОРОГОЙ СЭР, — У меня есть новый повод быть несчастным из-за того, что я все еще инвалид, потому что это мешает мне присоединиться к заслуженным почестям, которые наши соотечественники здесь собираются Вам оказать.

Поскольку я не хочу, чтобы меня сочли равнодушным к этому событию, я пользуюсь моментом, чтобы выразить в этой неформальной манере мою смиренную благодарность за великое открытие, с которым Ваше имя будет ассоциироваться вечно. Благодаря Вам Цивилизация одержала один из своих самых верных и грандиозных триумфов, превосходящий любой, когда-либо одержанный на поле битвы; и я не выхожу за рамки самой осторожной истины, когда добавляю, что, если бы человечество уже пришло к справедливому признанию своих благодетелей, оно приветствовало бы такого завоевателя более чем маршальским жезлом.

Я пишу Вам откровенно и с еще сердечной памятью о том далеком дне, когда в компании друга, которого уже нет на земле, я впервые имел счастье пожать Вам руку.

Поверьте мне, мой дорогой Сэр, с большим уважением,

Всегда искренне Ваш,

Чарльз Самнер.

Профессору Морзе.

ТОСКА ПО ОБЯЗАННОСТЯМ ДОЛЖНОСТИ.

Из письма другу, датированного Экс, Савойя, 11 сентября 1858 г.

Этот отрывок взят из газет того времени.

Экс, Савойя, 11 сентября 1858 г.

…

Посмотрите на карту Европы, и вы найдете, приютившуюся в горах Савойи, между Швейцарией и Францией, маленькую деревню Экс, обычно известную как Экс-ле-Бен, благодаря ваннам, которые принесли ей славу. Там я сейчас и нахожусь. Окрестности здесь прекраснейшие, люди простые и добрые.

Моя жизнь посвящена здоровью. Я хотел бы сказать, что я больше не инвалид; однако, за исключением случаев, когда меня атакует боль в груди, я сейчас чувствую себя комфортно и наслаждаюсь своими ваннами, прогулками, а также покоем и инкогнито, которые я здесь нахожу.

Я начинаю день с душей, горячих и холодных, — а когда окончательно истощен, меня заворачивают в простыню и одеяло, доставляют в мой отель и укладывают в постель. После прогулки я вынужден снова ложиться в постель на два часа перед обедом. Но все это лечение приятно контрастирует с затяжными страданиями от огня, которые сделали лето мучением. И все же я боюсь, что должен вернуться к этому лечению.

С невыразимой болью я обнаруживаю, что таким образом остановлен в трудах жизни и в обязанностях моей должности. Это труднее вынести, чем огонь. Я не слышу о друзьях, занятых активной службой, — как Трамбулл в Иллинойсе, — без чувства зависти.

…

Чарльз Самнер.

НЕЗАВИСИМОСТЬ И ЕДИНСТВО ИТАЛИИ.

Письмо на публичное собрание в Нью-Йорке, 17 февраля 1860 г.

Это собрание проходило в City Assembly Rooms, и на нем выступали преподобный Джозеф П. Томпсон, достопочтенный Чарльз Кинг, преподобный Г. У. Беллоуз, преподобный Генри Уорд Бичер, достопочтенный Джозеф Хокси и профессор О. М. Митчел. Согласно «Нью-Йорк Трибьюн», письмо г-на Самнера «было встречено с большим энтузиазмом».

Зал Сената, 16 февраля 1860 г.

ГОСПОДА, — Вы отдаете мне должное, когда предполагаете, что мои симпатии на стороне Италии в ее нынешней благородной борьбе. Если я не посещаю собрание в Нью-Йорке согласно приглашению, которым я удостоен, то это потому, что другие обязанности здесь удерживают меня.

Делу Человеческой Свободы повсюду я связан всеми узами, будь то чувства или принципы. К Италии также — почтенной, но вечно молодой, с тем роковым даром красоты, который она носила во все времена, — я питаю чувство любви и благоговения; я скорблю в ее скорби и счастлив в ее счастье.

Конечно, своей прошлой историей и всем тем, что она сделала для улучшения человечества, мы ее должники. Что была бы современная цивилизация без итальянского гения? Нет искусства, науки, деятельности или изящества, в которых она не преуспела бы или не была бы лидером. Если бы я стал вдаваться в детали, я должен был бы упомянуть не только скульптуру, живопись, гравюру и музыку, но также астрономию, навигацию, бухгалтерский учет и юриспруденцию; и я должен был бы представить массив великих имен, которыми не может похвастаться ни одна другая страна. И ко всему этому я должен добавить практические открытия компаса мореплавателя, барометра, телескопа, примененного к астрономии, и маятника как меры времени.

Политическим скептикам и неверующим, которые делают вид, что сомневаются в способности к свободе этого прославленного народа, я бы сказал, что Италия в современные времена была самым ранним домом политической науки и самым ранним автором некоторых из тех политических истин, которые с тех пор перешли в принципы. Кроме того, разделенная на отдельные суверенные штаты с отдельными системами законодательства, ее состояние совпадает с нашим в той мере, в какой она обладает теми местными возможностями для самоуправления, которыми мы гордимся. А еще есть дух ее сынов, как показано в недавних усилиях, дающий уверенность в мужестве и в той более редкой мудрости, которая знает, как направлять и закалять мужество, — и то и другое столь заметно проявилось в венецианце Манине, достойном соратнике нашего собственного Вашингтона.

Позвольте мне добавить, что я с уверенностью смотрю на день, когда мы сможем приветствовать в содружестве наций сообщество, новое по внешней форме, но старое по составным частям, — разделенное в местных правительствах, но связанное в совершенном союзе, с одним национальным флагом, одной национальной монетой и одним национальным принципом, дающим всем силу единства, — E Pluribus Unum, — и составляющее Соединенные Штаты Италии. И да поможет Бог этому доброму времени!

Примите заверение в уважении, с которым имею честь быть, Господа,

Искренне Ваш,

Чарльз Самнер.

ДВА УРОКА ИЗ ЖИЗНИ ВАШИНГТОНА.

Письмо Ассоциации памятника Вашингтону Первого школьного округа Филадельфии, 21 февраля 1860 г.

Зал Сената, 21 февраля 1860 г.

ДОРОГОЙ СЭР, — Было бы удовольствием быть с Вами на праздновании Дня рождения Вашингтона согласно приглашению, которым Вы меня удостоили. Но другие обязанности удержат меня.

Всегда приятно слушать похвалу Вашингтону, особенно когда его полная жизнь изложена и он показан в своем истинном характере, всегда мудрым, твердым и правдивым, преподающим два повелительных урока: во-первых, достижениями и испытаниями семилетней войны, что его соотечественники не должны желать быть рабами; и, во-вторых, неоднократными декларациями его жизни и особенно его великим примером в его последней воле и завещании, что его соотечественники не должны желать быть рабовладельцами. Я не знаю, за что его следует больше чтить.

Примите мою благодарность за личную любезность Вашего письма и поверьте мне, дорогой Сэр,

Искренне Ваш,

Чарльз Самнер.

Джорджу Ф. Гордону, эсквайру.

МАКОЛЕЙ О РАБСТВЕ.

Сообщение в «Нью-Йорк Трибьюн», 3 марта 1860 г.

В той же газете была опубликована статья Маколея под названием «Вест-Индия» из «Эдинбургского обозрения», январь 1825 г., том XLI, стр. 464-488. На следующий день после ее появления «Нью-Йорк Геральд» в передовице с заголовком «Маколей, Самнер и рабство» попыталась преуменьшить значение этого свидетельства, говоря, среди прочего: —

«То, что г-н Самнер сейчас представляет, является доказательством того, насколько плохо обстоят дела у партии с оружием, если они выкапывают его из мертвых журналов другого поколения, написанное юношей чуть старше двадцати лет; или г-н Самнер еще не восстановил свою обычную силу ума после травмы, полученной несколько лет назад в Капитолии. И к чему сводится его статья? К тому, что британские плантаторы в Вест-Индии очень плохо обращались со своими рабами, что может быть правдой, а может и нет. Но из злоупотребления институтом в одном месте он аргументирует против политики его дальнейшего существования в любой другой части мира. Он мог бы с таким же успехом заключить, что, поскольку многие англичане жестоки к своим лошадям и что было необходимо принять Акт Парламента для их защиты, поэтому лошадей следует освободить в Соединенных Штатах и выпустить по всей стране. Аргумент от злоупотребления к отказу от чего-либо — это самый плохой вид логики».

Таков был тон дискуссии накануне президентских выборов, призванных решить судьбу американского рабства.

Редактору «Нью-Йорк Трибьюн»: —

СЭР, — Я прошу обратить внимание на красноречивую и характерную статью о рабстве, написанную Маколеем, которая еще никогда не печаталась в нашей стране с его именем. Она находится в старом номере «Эдинбургского обозрения», когда его редактором был Джеффри, и по времени предшествовала знаменитой статье о Мильтоне. Это, действительно, самый ранний вклад прославленного писателя в это Обозрение, опорой и украшением которого он стал. Как таковая, она относится к курьезам литературы, даже если бы не обладала внутренним интересом из-за темы и стиля.

Здесь видны, уже не в зародыше, а почти в совершенном развитии, те же великие элементы стиля, которые появляются в более зрелых эссе и Истории, — мастерство языка, ясность изложения, сила, блеск иллюстраций, неудержимая последовательность мысли и аргументации, и тот же бич из скорпионов, которым он впоследствии размахивал над Барером: все это заметно в этой первой попытке, где он выражает честное, бьющее ключом негодование своей души. Никогда рабство не вдохновляло оратора или писателя на более полное и презрительное осуждение.

Статья была вызвана британским рабством в Вест-Индии; но она точно так же применима к американскому рабству. Mutato nomine, de te fabula narratur. Каждая строка относится к рабовладельцам нашей страны с большей силой, чем даже к рабовладельцам Вест-Индии; ибо дерзость здесь заходит дальше, чем когда-либо в британских владениях. Интересно обнаружить, насколько точной становится параллель. В картине нелиберальных людей, сговорившихся поддержать рабство, Маколей, кажется, описывает нас.

«Рабовладельцы могут похвастаться тем, что, если наше дело получило поддержку честных людей всех религиозных и политических партий, их дело в такой же степени способствовало объединению и примирению всех форм насилия и нелиберальности. Тори и радикалы, пребендарии и полевые проповедники — все они встречаются в их рядах. Единственные требования для того, кто стремится завербоваться, — это медный лоб и ядовитый язык».

Стремясь показать рабство в его законах, не останавливаясь на накопленных примерах жестокости, он ставит вопрос на самую прочную почву; и здесь его неопровержимый свидетель — сам свод законов. Но этот же аргумент с равной силой относится к нашему рабству; так что, читая его негодующее разоблачение вест-индской юриспруденции, мы видим, как перед нами встают родственные злодеяния наших собственных рабовладельческих штатов, и признаем правду его великодушных слов.

Он, кажется, также предвидел тот вопиющий софизм, который под видом народного суверенитета настаивает на том, чтобы люди были свободны — «совершенно свободны», такова фраза закона о Небраске — покупать и продавать ближних.

«Если вы хотите принять принципы Свободы, принимайте их полностью. Каждый аргумент, который вы можете привести в поддержку своих собственных требований, может быть использован с гораздо большей справедливостью в пользу освобождения ваших рабов. Когда это событие произойдет, ваше требование будет заслуживать рассмотрения. В настоящее время то, что вы требуете под именем Свободы, — это не что иное, как неограниченная власть угнетать. Это свобода Нерона».

Угрозы раскола, исходящие от рабовладельцев, также предсказаны и встречены с презрением, которого они заслуживают.

«Кто может удержаться от мыслей о капитане Лемюэле Гулливере, который, будучи поднятым на шестьдесят футов от земли на руке Короля Бробдингнега, хлопает рукой по мечу и говорит Его Величеству, что знает, как защитить себя? Вы восстанете!… Но это просто пустяки. Способны ли вы, по правде говоря, в данный момент защитить себя от своих рабов без нашей помощи? Если вы все еще можете вставать и ложиться в безопасности, — если вы все еще можете есть хлеб сирот и перемалывать лица бедных, — если вы все еще можете держать свои мелкие Парламенты и произносить свои маленькие речи, и вносить свои маленькие предложения, — если вы все еще можете оскорблять и унижать Парламент и народ Англии, — чем вы обязаны этому?»

Чувствительность рабской собственности — такая же в наших рабовладельческих штатах, как и в британской Вест-Индии, — метко описана в замечании, что брошюры г-на Стивена или речи г-на Брума достаточно, чтобы возбудить всех рабов в колониях к восстанию. И показано, что в рабской войне хозяин должен быть проигравшим; ибо его враги — его движимое имущество. Победит ли раб или падет, он в любом случае потерян для владельца. Тем временем почва остается необработанной, машины разрушены. И когда владения плантатора возвращаются к нему, они превратились в пустыню.

Здесь также есть демонстрация несовместимости между рабством и христианством, которую следует прочитать с каждой южной кафедры: —

«Аморальность и безрелигиозность рабов — необходимые последствия их политической и личной деградации. Они не считаются законом как человеческие существа… Они должны стать людьми, прежде чем смогут стать христианами… Может ли проповедник убедить своих слушателей строго выполнять свои супружеские обязанности в стране, где не дается никакой защиты их супружеским правам, — в стране, где муж и жена могут по прихоти хозяина или по решению суда быть в одно мгновение разлучены навсегда?… Большая часть колонистов решительно выступала против религиозного обучения; и они правы. Они знают, хотя их дезинформированные друзья в Англии не знают, что христианство и рабство не могут долго существовать вместе».

Такова филиппика против рабства от первого писателя английского языка в наши дни и одного из первых во все времена. Как свидетельство священного дела, она бесценна; как вклад в литературу, она не может быть забыта. Почему она была подавлена американскими издателями, которые дали нам самое раннее собрание эссе Маколея, когда-либо напечатанное в Англии или Америке, я не знаю. К несчастью, это подавление было слишком созвучно с принятой американской системой с того дня до этого, будь то при публикации работы Гумбольдта о Кубе, работы епископа Оксфордского об американской церкви или гравюры «Christus Consolator» Ари Шеффера, от всех которых раб исключен. Чтобы эта вина не пала на самого автора, важно знать, что американская коллекция была составлена без какого-либо списка, предоставленного им. В скромности своей натуры он рассматривал свои вклады в Обозрения как мимолетные произведения, которые он бросил миру, не заботясь о том, чтобы собрать их вместе. Потомкам предстоит пересудить этот суд.

В этом утверждении я полагаюсь на личные воспоминания о беседах с ним. Более двадцати лет назад — как и совсем недавно — я имел обыкновение встречать великого писателя в лондонском обществе; и я хорошо помню, как в одном из этих случаев, когда ему сказали, что американский книготорговец предлагает опубликовать собрание его статей, он очень решительно протестовал против этого и отказался предоставить список. И неуместно будет добавить здесь, что, хотя его удивительная беседа оставляла в уме неизгладимое впечатление красноречия и полноты, возможно, не имеющее аналогов, она также показывала характер исключительной честности.