«Чарльз Самнер: Полное собрание сочинений, том 2»

Не деньгами, а оружием было обеспечено освобождение на этот раз. Страна была благодарна за результат — хотя бедные освобожденные, поглощенные неизвестными просторами океана, во время своего радостного пути домой, так и не смогли разделить радость со своими согражданами. Они были на борту «Эпервье», от которого не осталось и следа. И народ не почувствовал печальной насмешки Национального правительства, которое, слабо заявив, что оно «никоим образом не основано на христианской религии», теперь прямо ограничило защитную силу своего флага беглыми «христианами, пленниками в Алжире», оставляя рабов другой веры, сбегающих даже из Алжира, на произвол судьбы, чтобы их схватили, как между рогами алтаря, и вернули к продолжающимся ужасам.

БЕЛОЕ РАБСТВО УПРАЗДНЕНО АНГЛИЙСКИМ ФЛОТОМ.

Успех американского оружия сопровождался более значительным триумфом Великобритании, действующей великодушно от имени всех христианских держав. Ее экспедиция обсуждалась, возможно, была спровоцирована на Венском конгрессе, где после свержения Наполеона блестящие представители европейских наций, в присутствии монархов Австрии, Пруссии и России, рассматривали, как урегулировать нарушенный баланс империи и исправить зло посредством совместных действий. Среди многих высоких забот был проект крестового похода против Варварийских государств для достижения полной отмены христианского рабства. Для этой цели было предложено сформировать «священную лигу», что было настойчиво подкреплено меморандумом сэра Сиднея Смита, того самого, кто сорвал планы Наполеона при Акре, и в то время президента ассоциации под названием «Рыцари-освободители Белых рабов в Африке» — в наши дни это назвали бы Обществом борьбы с рабством — тем самым добавив к сомнительным лаврам войны истинную славу борьбы за свободу своего ближнего.

Хотя этот проект не был принят Конгрессом, он вызвал великодушный отклик. Появились различные сторонники в его поддержку; и то, что Конгресс не смог предпринять, теперь особенно настойчиво требовали от Великобритании агенты Испании и Португалии, которые настаивали, что, поскольку эта нация отменила торговлю черными, ее долг — искоренить рабство белых.

Скандальное препятствие, казалось, мешало, проявляясь в общем убеждении, что препятствия со стороны Варварийских государств выгодны британской торговле, поскольку они подрывают и душат торговлю других стран, и что поэтому Великобритания, всегда стремящаяся к коммерческому превосходству, ничего не сделает для их свержения — любовь к торговле преобладает над любовью к человеку. Это обвинение в низменном эгоизме, готовом делать деньги на жизнях и свободах собратьев-христиан, было вскоре опровергнуто.

В начале 1816 года лорд Эксмут, уже отличившийся в британском флоте как сэр Эдвард Пеллью, был отправлен с эскадрой в Алжир. Общими приказами от 21 марта 1816 года он объявил цель своей экспедиции следующим образом.

«Он был проинструктирован и направлен Его Королевским Высочеством, Принцем-регентом, следовать с флотом в Алжир,

и там принять определенные меры для уменьшения, по крайней мере, пиратских набегов Варварийских государств, в результате которых тысячи наших ближних, невинно занимающихся своей коммерческой деятельностью, были втянуты в самое жалкое и отвратительное состояние рабства.

«Главнокомандующий уверен, что эта возмутительная система пиратства и рабства вызывает в целом тот же дух негодования, который чувствует он сам; и если правительство Алжира откажется от разумных требований, которые он несет от Принца-регента, он не сомневается, что флаг будет достойно и ревностно поддержан каждым офицером и человеком под его командованием в его усилиях добиться принятия их силой; и если придется прибегнуть к силе, у нас есть утешение знать, что мы сражаемся в священном деле человечности и не можем не добиться успеха».

Умеренная цель его миссии была легко достигнута. Были установлены «меры для уменьшения пиратских набегов Варварийских государств». Ионические рабы, на которых претендовали как на британских подданных, были освобождены, и мир был обеспечен для Неаполя и Сардинии — первые заплатили за освобожденных подданных по пятьсот долларов за голову, а вторые — по триста долларов. Это было в Алжире. Лорд Эксмут затем направился в Тунис и Триполи, где, действуя сверх своих инструкций, он получил от обоих этих пиратских правительств обещание отменить христианское рабство в пределах их соответствующих владений. В одном из своих писем об этом событии он говорит, что, настаивая на этих уступках, он «действовал исключительно на свой страх и риск и без приказов — причины и доводы для чего, на общих принципах, могут быть защитимы, но, применительно к нашей собственной стране, могут не быть поддержаны, поскольку старые торговые интересы против этого». Любопытно вспомнить подобное недоверие, вызванное в другую эпоху подобным достижением. Адмирал Блейк, после своей атаки на Тунис, обратился к правительству Кромвеля словами, применимыми к недавнему случаю, говоря: «И теперь, видя, что Богу было угодно так явно оправдать нас в этом, я надеюсь, Его Высочество не будет обижен этим, ни кто-либо, кто должным образом ценит честь нашей нации, хотя я ожидаю услышать много жалоб и криков заинтересованных людей». Таким образом, не раз в этих усилиях по отмене Белого рабства Коммерция, дочь Свободы, попадала под подозрение в нелояльности к своему родителю.

Лорд Эксмут поступил несправедливо по отношению к моральному чувству Англии. Его поведение было поддержано и одобрено не только в Палате общин, но и страной в целом. Он был отправлен обратно в Алжир — который не смог сделать никакого общего отказа от Белого рабства — чтобы вырвать это условие силой. Британские историки смотрят на эту экспедицию с особой гордостью. Во всех анналах их триумфального флота нет ни одного, где варварство войны кажется столь «сглаживающим свой морщинистый лоб». С флотом, укомплектованным по всем пунктам, добрый адмирал отплыл 25 июля 1816 года на то, что считалось священной войной. С пятью линейными кораблями, пятью фрегатами, четырьмя бомбардирскими судами и пятью канонерскими бригами, помимо голландского флота из пяти фрегатов и корвета под командованием адмирала Ван Капеллена — который, узнав о цели экспедиции, попросил и получил разрешение на сотрудничество, — он бросил якорь перед грозными укреплениями Алжира. Было бы неприятно или не поучительно останавливаться на последовавшей сцене опустошения и крови. До наступления ночи флот выпустил, помимо снарядов и ракет, сто восемнадцать тонн пороха и пятьдесят тысяч ядер весом более пятисот тонн. Цитадель и массивные батареи Алжира были разрушены и превратились в руины. Склады, корабли и канонерские лодки были в огне, в то время как пылающие молнии битвы были встречены молниями небес в шторме явной ярости. Мощь Великого Работорговца была смирена.

Условия капитуляции были объявлены его флоту в приказе Адмирала, датированном «Куин Шарлотт», Алжирский залив, 30 августа 1816 года, который можно читать с большим удовольствием, чем любой другой в военной или военно-морской истории.

«Главнокомандующий счастлив сообщить флоту об окончательном завершении их напряженных усилий подписанием мира, подтвержденного салютом из двадцати одного орудия, на следующих условиях, продиктованных Его Королевским Высочеством, Принцем-регентом Англии.

«I. Отмена христианского рабства навсегда.

«II. Передача моему флагу всех рабов во владениях Дея, к какой бы нации они ни принадлежали, завтра в полдень.

«III. Передать также моему флагу все деньги, полученные им за выкуп рабов с начала этого года, также завтра в полдень».

На следующий день было освобождено более двенадцати сотен рабов, что вместе с теми, кто был освобожден в его более ранней экспедиции, составило более трех тысяч человек, которых лорд Эксмут освободил из рабства с помощью обращения или силы.

Так закончилось Белое рабство в Варварийских государствах. Оно уже вымерло в Марокко. Тихо от него отказались Триполи и Тунис. Его последним убежищем был Алжир, откуда оно было изгнано под грохот британских пушек.

Адмирала ждали особые почести. Он был возведен в новый ранг в пэрстве, и на его гербе была изображена фигура, никогда ранее не известная в геральдике, — христианский раб, держащий высоко крест и роняющий свои сломанные оковы. От офицеров эскадры он получил дорогой сервиз с надписью в свидетельство «памятной победы, одержанной в Алжире, где великое дело христианской свободы было храбро отвоевано и благородно завершено». Гораздо выше чести были богатые личные удовлетворения, которые он получил от благотворного дела, в которое был вовлечен. В депеше Правительству, описывающей битву, он говорит словами, которые могут быть прочувствованы другими, воюющими за свержение рабства: «Во всех превратностях долгой жизни на государственной службе ни одно обстоятельство никогда не производило на мой ум таких впечатлений благодарности и радости, как событие вчерашнего дня. Быть одним из скромных инструментов в руках Божественного Провидения для приведения к разуму свирепого правительства и разрушения навсегда невыносимой и ужасной системы христианского рабства никогда не перестанет быть источником восторга и сердечного утешения для каждого человека, которому посчастливилось быть занятым в этом».

На этом неудачи Алжира не закончились. Христианское рабство было отменено; но в 1830 году дерзость этого варварского правительства пробудила месть Франции, чтобы взять под военный контроль всю страну. Алжир капитулировал, Дей отрекся от престола, и эта значительная держава стала французской колонией.

Таким образом, я попытался представить то, что смог собрать в различных областях по истории Белого рабства в Варварийских государствах, — часто используя слова других, поскольку они казались наиболее подходящими для передачи сцены, инцидента или чувства, которые я хотел сохранить. Поступая так, я потратил много времени; но я могу найти себе оправдание в словах английского хрониста. «Алжир, — говорит он, — был бы совершенно недостоин столь долгого рассуждения, если бы его недостойность не была весьма достойной нашего рассмотрения: я имею в виду жестокое злоупотребление христианским именем, которое давайте, для возбуждения нашего рвения и возбуждения нашего милосердия и благодарности, более глубоко взвесим, чтобы облегчить тех, кто там в страданиях (как мы можем), нашими трудами, молитвами, кошельками и всеми лучшими посредничествами». Показать преступление рабства само по себе является достаточным мотивом для любого усилия.

III.

БЕЛОЕ РАБСТВО, ИЛЛЮСТРИРОВАННОЕ ПРИМЕРАМИ.

Естественным переходом я теперь подведен к исследованию истинного характера зла, история которого была прослежена. Здесь я буду краток.

Рабство в Варварийских государствах осуждается как несомненное посягательство на человечность и справедливость. В этом суждении никто не сомневается. Наши самые живые симпатии сопровождают этих белых братьев — оторванных от домов, узы семьи и дружбы грубо разорваны, родитель отделен от ребенка, а муж от жены, выставленных на публичную продажу, как скот, и зависящих, как скот, от неопределенной воли произвольного надсмотрщика. Мы читаем о «джентльмене», вынужденном быть камердинером варварского императора Марокко; и Кальдерон, гордость испанской сцены, изобразил жалкую судьбу португальского принца, униженного неверным мавром до ношения воды в саду. Но у людей низкого положения были свои незаписанные печали, сумма которых возрастает до пугающей величины. Кто может сказать, сколько сердец было сжато муками разлуки, сколько раздавлено безутешным отчаянием бесконечного рабства? «Говоря как христианин, — говорит добрый католический отец, который записал многое из этого несчастья, — если на земле может быть какое-то состояние, которое по своему характеру и злу может представлять каким-либо образом мучительные Страсти Сына Божьего (которые превосходили все зло и мучения, потому что через них Господь претерпел всякого рода зло и страдания), то это, вне всякого вопроса и сомнения, не что иное, как рабство и плен в Алжире и Варварии, чьи бесконечные беды, ужасные мучения, несчастья без числа, страдания без облегчения невозможно охватить за короткий промежуток времени». Когда мы рассматриваем характер автора как отца Католической Церкви, станет понятно, что язык не может идти дальше. Детали картины можно увидеть в отчете другого католического отца более позднего времени, который представляет главу о положении христианских рабов в Марокко. Их мучения изображены: принуждение к работе в любое время, без дней отдыха, без надлежащей пищи; иногда развлечение их хозяина, «который делает их труд своим отдыхом, а их страдания — своим удовольствием»; подверженность в любое время его капризной воле и жертвы ужасной жестокости. Описан один, который был брошен голым собакам, но среди мучений, которые он претерпел, призывал своих товарищей по плену набраться терпения, «говоря им, что Иисус Христос претерпел гораздо больше за них и за него»; — говоря это, он собрал свои внутренности, которые вытащил из пастей собак, пока, силы его не покинули, он не скончался, и они не сожрали его. «Я никогда бы не закончил, — говорит отец, — если бы я взялся рассказывать здесь все, что купцы и пленники рассказывали нам о жестокостях, они настолько чрезмерны».

Ни в чем нечестие и богохульство не проявляются более явно, чем на аукционах людей, где люди продаются тому, кто предложит самую высокую цену. Благодаря личному опыту молодого английского купца Авраама Брауна, впоследствии поселенца в Массачусетсе, мы узнаем, как они проводились. В 1655 году, до того как была признана освободительная сила Кромвеля, он был захвачен вместе со всем экипажем и доставлен в Сале. Его собственные слова, сохранившиеся в его мемуарах, лучше всего расскажут его историю.

«При высадке, — говорит он, — огромное множество самых мрачных зрителей собралось посмотреть на нас в нашем пленном состоянии. Была свобода для всех желающих прийти и посмотреть на нас, чтобы всякий, кто имел желание купить кого-либо из нас, в день, назначенный для нашей продажи вместе на рынке, мог увидеть, как я могу сказать, что бы они хотели иметь за свои деньги; благодаря чему у нас было слишком много безутешных посетителей, как из города, так и из деревни, один говорил, что купит этого человека, а другой — того. Чтобы утешить нас, нам говорили христианские рабы, уже находившиеся там, что если мы встретим таких-то и таких-то хозяев, наше обращение будет не таким плохим, как мы предполагали; хотя, на самом деле, наши люди находили обращение даже лучших из них достаточно плохим. Свежая провизия и хлеб поставлялись, я полагаю, чтобы откормить нас для рынка, чтобы мы могли быть в некотором хорошем состоянии к дню, когда нас должны были продать.

«И теперь я подхожу к рассказу о нашей продаже в это скорбное рабство. Оно было скорбным в отношении времени и способа. Что касается времени, это было в наш день субботний, утром, примерно в то время, когда народ Божий собирался насладиться свободой дома Божьего: это было время, когда наше рабство было подтверждено. Опять же, это было печально в отношении способа нашей продажи. Будучи все приведены на рынок, нас водили по двое или по трое за раз, посреди большого скопления людей, как из города, так и из деревни, которые имели полный обзор нас, и если этого было недостаточно, они подходили и щупали вашу руку и заглядывали вам в рот, чтобы увидеть, здоровы ли вы, или чтобы увидеть по твердости вашей руки, были ли вы рабочим или нет. Способ покупки таков: тот, кто предлагает самую высокую цену, получает вас — они перебивают цену друг друга, пока самый высокий не получит вас в рабы, кто бы он ни был и где бы ни жил.

«Что касается меня, будучи приведенным на рынок в самом слабом состоянии из всех наших людей, я был выведен среди жестокой толпы на продажу. Поскольку еще не было обнаружено, кто я такой, меня чуть не продали по очень низкой цене, не более пятнадцати фунтов стерлингов, тогда как наши обычные матросы были проданы за тридцать фунтов и тридцать пять фунтов стерлингов, а два мальчика были проданы за сорок фунтов каждый; и будучи в этом печальном положении, водимый взад и вперед по крайней мере полтора часа, в течение которого голландец, который был нашим плотником, открыл меня некоторым евреям, они подняли цену с пятнадцати до семидесяти пяти фунтов, что было ценой, которую мой хозяин дал за меня, будучи тремястами дукатами; и если бы я не был так ослаблен и в этих лохмотьях (на самом деле, я сделал себя более таковым, чем был, ибо иногда, когда они вели меня, я притворялся, что не могу идти, и часто садился), — я говорю, если бы не эти вещи, по всей вероятности, меня продали бы вдвое дороже на рынке, и таким образом я был бы дороже, и труднее было бы выкупиться. Во время того, как меня водили взад и вперед по рынку, я был охвачен величайшими страхами, не зная, кто может быть моим хозяином. Я боялся, что это может быть кто-то из деревни, кто увезет меня туда, откуда я не смогу вернуться, или это может быть кто-то в Сале и его окрестностях, о которых у нас были печальные сведения, и много других отвлекающих мыслей у меня было. И хотя меня чуть не продали самому жестокому человеку в Сале, так как между ним и моим хозяином была всего одна восьмая часть монеты, все же Господу было угодно побудить его купить меня, о ком я могу говорить, во славу Божью, как о самом добром человеке в этом месте».

Это история уважаемого человека, мало известного в мире. Но работорговец применял свою неумолимую систему без различия лиц.

СВЯТОЙ ВИКЕНТИЙ ДЕ ПОЛЬ — РАБ.

Опыт Святого Викентия де Поля не отличался от опыта Авраама Брауна. Эта выдающаяся личность, которой восхищаются, которую любят и которой поклоняются большие круги человечества, также оставила запись о своей продаже в рабство.

«Их действия при нашей продаже, — говорит он, — были следующими. После того как нас раздели, они дали каждому из нас пару кальсон, льняную куртку с шапкой и прогнали нас по городу Тунису, куда они приехали специально, чтобы продать нас. Заставив нас сделать пять или шесть кругов по городу с цепью на шее, они отвели нас обратно к лодке, чтобы купцы могли прийти и посмотреть, кто может хорошо есть, а кто нет, и показать, что наши раны не смертельны. После этого они отвели нас на общественную площадь, куда купцы приходили осматривать нас, точно так же, как это делается при покупке лошади или вола, заставляя нас открывать рты, чтобы увидеть наши зубы, ощупывая наши бока, прощупывая наши раны и заставляя нас ходить, рысить и бегать, затем поднимать тяжести, а затем бороться, чтобы увидеть силу каждого, и тысячу других видов жестокостей».

В этом простом повествовании какой повод для смирения и ободрения! Мы можем быть смиренны тем, что природа столь божественная была подвергнута этой жестокой участи! Мы можем быть ободрены, созерцая высоты полезности и славы, которых этот раб в конце концов достиг!

СЕРВАНТЕС — РАБ.

Здесь мы можем вновь обратиться к Сервантесу, чье перо было пропитано его собственным мрачным опытом. Его «Алжирские нравы» демонстрируют ужасы работорговли так, как если бы они происходили сейчас. Городской глашатай выставляет на продажу отца и мать с двумя детьми. Их собираются продать по отдельности или, говоря языком наших дней, «лотами, удобными для покупателей». Отец смирен, он уповает на Бога; мать рыдает, в то время как дети, не ведая о человеческой жестокости, проявляют инстинктивное доверие к постоянной и бдительной защите своих родителей, — увы, ныне бессильных оградить их от страшной беды! Купец, намереваясь купить одного из детей и желая убедиться в его физическом состоянии, заставляет его открыть рот. Ребенок, не зная, какая судьба его ждет, воображает, что покупатель собирается вырвать зуб, и, уверяя его, что зуб не болит, просит остановиться. Купец, в остальном вполне достойный человек, платит сто тридцать долларов за младшего ребенка, и сделка совершается. Таким образом, человеческое существо — один из тех «малых сих», которые побудили Спасителя сказать: «таковых есть Царствие Небесное», — кощунственно рассматривается как товар и отрывается от материнских объятий и отцовской поддержки. Очерствляющее влияние обычая сделало купца преступно нечувствительным к этому нарушению человечности и справедливости, к этому разрыву священных уз, к этому унижению образа Божьего. Бессознательное бессердечие работорговца и муки его жертв изображены в диалоге, который следует после продажи.

Купец.

Иди сюда, дитя, пора на покой.

Хуан.

Синьор, я не оставлю здесь свою мать, чтобы уйти с кем-то другим.

Мать.

Увы! Дитя мое, ты больше не мой, а того, кто тебя купил.

Хуан.

Что! Значит, ты, мама, бросила меня?

Мать.

О небеса! Как вы жестоки!

Купец.

Иди, поторопись, мальчик.

Хуан.

Ты пойдешь со мной, брат?

Франсиско.

Я не могу, Хуан; это не в моей власти; пусть Небеса хранят тебя, Хуан!

Мать.

О, дитя мое, радость и утешение мое, Бог не забудет тебя!

Хуан.

О отец! Мать! Куда они уносят меня прочь от вас?

Мать.

Позвольте мне, достойный синьор, сказать хоть слово на ухо моему младенцу? Даруйте мне это малое утешение; очень скоро я не буду знать ничего, кроме горя.

Купец.

Что хочешь сказать — говори сейчас; сегодня ночью в последний раз.

Мать.

Сегодня ночью мое сердце впервые познало такое горе.

Хуан.

Прошу, оставь меня с собой, мама, ибо я не знаю, куда он меня унесет.

Мать.

Увы, бедное дитя, судьба отвернулась от тебя еще при рождении.

Небеса затянуты тучами, стихии мутны, и само море и ветры объединились против меня. Ты, дитя мое, не знаешь, в какие мрачные несчастья ты так рано погружен, но, к счастью, лишен способности осознать свою судьбу. Все, о чем я прошу тебя, жизнь моя, раз мне больше никогда не суждено увидеть тебя, — это чтобы ты никогда, никогда не забывал произносить, как ты привык, свою Ave Maria; ибо та светлая царица доброты, благодати и добродетели может разорвать все твои оковы и даровать тебе свободу.

Айдар.

Смотрите на нечестивую христианку, как она наставляет свое невинное дитя! Значит, ты хочешь, чтобы твой ребенок, подобно тебе, продолжал пребывать в заблуждении.

Хуан.

О мама, мама, разве я не могу остаться? И неужели эти мавры должны увести меня?

Мать.

Забирая тебя, дитя мое, они грабят меня, лишая моих сокровищ.

Хуан.

О, мне очень страшно!

Мать.

Это я, дитя мое, должна бояться, видя, как ты уходишь. Ты забудешь своего Бога, меня и самого себя. Чего еще я могу ожидать от тебя, брошенного в столь нежном возрасте среди людей, полных обмана и всякого беззакония?

Глашатай.

Молчать, мерзкая женщина! Если не хочешь, чтобы твоя голова ответила за то, что натворил твой язык.

От такой сцены мы с радостью отворачиваемся, в то же время от всего сердца сочувствуя несчастным страдальцам. Мы охотно предотвратили бы их участь; мы охотно уничтожили бы систему рабства, которая сделала их несчастными, а их господ — жестокими. И все же мы не должны судить с суровостью алжирского рабовладельца, который, воспитанный в религии рабства, научился считать христиан, «виновных в том, что их кожа не такого цвета, как его собственная», законной добычей и находил оправдание своему поведению в предписаниях Корана, обычаях своей страны и инстинктивных велениях воображаемого личного интереса. Таким образом, именно «особый институт» мы призваны проклинать, а не алжирских рабовладельцев, которые гордятся его влиянием, не замечая своего гнусного уродства.

СВИДЕТЕЛЬСТВО ГЕНЕРАЛА ИТОНА.

Есть основания полагать, что страдания белых рабов зачастую были не сильнее тех, что являются естественным следствием рабства. Важный авторитет представляет этот вопрос в интересном свете. Это генерал Итон, некоторое время бывший консулом Соединенных Штатов в Тунисе и завоеватель Дерны. В письме к своей жене, датированном 6 апреля 1799 года из Туниса и написанном в условиях наблюдений, доступных немногим, он кратко описывает положение этого несчастного класса, иллюстрируя его сравнением, менее лестным для нашей страны, чем для Варварийских государств. «Многие из христианских рабов, — говорит он, — умерли от горя, а другие влачат жизнь, более невыносимую, чем смерть. Увы! Раскаяние охватывает всю мою душу, когда я размышляю, что это, по сути, лишь копия той самой варварства, которое мои глаза видели в моей собственной родной стране. И все же мы хвастаемся свободой и национальной справедливостью. Как часто в южных штатах моей собственной страны я видел плачущих матерей, ведущих невинных младенцев на продажу с такой же глубокой тоской, как если бы они вели их на убой, и при этом чувствовал, что моя грудь спокойна при виде этих посягательств на беззащитную человечность! Но когда я вижу те же злодеяния, совершаемые над существами, чей цвет кожи и кровь претендуют на родство с моими собственными, я проклял виновников и плачу над несчастными жертвами их алчности. Действительно, истина и справедливость требуют от меня признания, что с христианскими рабами среди варваров Африки обращаются гуманнее, чем с африканскими рабами среди исповедующих христианство жителей цивилизованной Америки. И все же здесь чувствительность кровоточит каждой порой за несчастных, которых судьба обрекла на рабство». Эти слова недвусмысленны, хотя и более ужасны для нас, чем для Варварийских государств.

ВЛИЯНИЕ КОРАНА.

Такое свидетельство, по-видимому, дает решающий критерий для определения характера белого рабства. Но существуют и другие соображения и авторитеты. Одно из них — влияние религии на этих варваров. Путешественники отмечают доброе обращение магометан с рабами. Плеть редко, если вообще когда-либо, рассекает спину женщины; нож или клеймо не используются ни на одном человеческом существе, чтобы отметить его как собственность ближнего. Раб также не обречен, как в других странах, где исповедуется христианская религия, на безусловное и вечное служение без надежды на искупление. Надежда, последний друг несчастья, может скрасить его плен. Он не настолько окружен стенами бесчеловечных институтов, чтобы быть недосягаемым для свободы. «А тем из ваших рабов, — гласит Коран словами, достойными принятия в законодательстве христианских стран, — которые желают письменного документа, позволяющего им выкупить себя за уплату определенной суммы, напишите такой, если вы знаете в них добро, и дайте им из богатств Божьих, которые Он дал вам». Таким образом, из Корана, который предписывает рабство, исходят уроки доброты к рабу; и одна из самых трогательных историй в магометанстве — это история о щедрости Али, сподвижника Пророка, который, пропостившись три дня, отдал все свое пропитание пленнику, который был не менее изголодавшимся, чем он сам.

Такие наставления и примеры имели свое влияние в Алжире. Из истории страны очевидно, что предрассудки расовой принадлежности не преобладали настолько, чтобы наложить на рабов и их потомков неизгладимое клеймо исключения из власти и влияния. Часто случалось, что они достигали высоких государственных постов. Трон деев не раз занимали смиренные пленники, годами гребшие на галерах.

ОПРАВДАНИЯ БЕЛОГО РАБСТВА.

Мы также не чувствуем из рассказов пленников и путешественников, что положение белого раба было суровее обычной доли рабства. «История пленника» в «Дон Кихоте» не производит на читателя впечатления какого-то особого ужаса перед жизнью, из которой он сбежал. Часто говорят, что страдания Сервантеса были одними из самых тяжелых, которые мог причинить даже Алжир. Но они не подавили веселости его нрава; и мы узнаем, что в здании, где он был заключен, была часовня или молельня, в которой совершалась месса, преподавали таинства и регулярно проповедовали пленные священники. И это было не все. Эти рабы наслаждались театральными представлениями; и фарсы Лопе де Руэды, любимого испанского драматурга того времени, служили в реальных постановках утешением в этом доме неволи.

Опыт преданного португальского священнослужителя, отца Томаса, иллюстрирует эту долю. Будучи рабом в Марокко, он мог служить своим товарищам по рабству и сочинить труд о Страстях Иисуса Христа, весьма почитаемый за свое умиление и переведенный на различные языки. Освобожденный наконец благодаря вмешательству португальского правительства, он предпочел остаться, несмотря на уговоры родственников на родине, чтобы продолжать наставлять и утешать несчастных людей, своих бывших товарищей по узам.

Даже история святого Викентия де Поля, столь жестоко проданного на городской площади, не лишена проблеска света. Его купил рыбак, который вскоре был вынужден избавиться от него, «не имея ничего столь противного, кроме моря». Затем он перешел в руки старика, которого он приятно описывает как химика-доктора, суверенного извлекателя квинтэссенций, очень гуманного и доброго, который трудился пятьдесят лет в поисках философского камня. «Он очень любил меня, — говорит беглый раб, — и находил удовольствие в рассуждениях со мной об алхимии, а затем о своей религии, к которой он делал всякие попытки склонить меня, обещая мне обильные богатства и все свои знания». После смерти этого хозяина он перешел к племяннику, которым был продан еще другому лицу, ренегату из Ниццы, который увез его в горы, где местность была чрезвычайно жаркой и пустынной. Турецкая жена последнего, заинтересовавшись им и желая узнать о его образе жизни на родине, приходила видеть его каждый день за работой в полях и с восторгом слушала раба, вдали от своей страны и церквей своей религии, когда он пел псалом детей Израилевых в чужой земле: «При реках Вавилона, там сидели мы и плакали, когда вспоминали о Сионе». Здесь есть оттенок романтики, который тем более интересен, если учесть великую жизнь, в которой это происходит.

Доброта этих рабовладельцев часто проявляется. Английский купец Абрахам Браун, чья продажа в Сале уже была описана, признается, что после того, как его привезли домой, его раны были нежно промыты и перевязаны женой его хозяина, и «действительно, вся семья говорила ему утешительные слова». Ему предоставили циновку, чтобы лежать, «а дня через три-четыре снабдили рубашкой, какой уж была, парой туфель и старым камзолом». Его рабский труд беспокоил его меньше, чем «необходимость подчиняться негру, который долгое время был свободным человеком в доме его патрона, по чьему знаку и команде он был обязан повиноваться для выполнения малейшего дела по дому или мельнице»; и он завершает свой плач об этом унижении следующим образом: «Таким образом, я, который командовал многими людьми в разных частях света, теперь должен подчиняться негру, который вместе со своими двумя соотечественницами в доме гнушался пить из кувшина, из которого пил я, вследствие чего я был презираем презираемыми людьми мира». Здесь свободный негр играл роль, которую так часто играл белый надсмотрщик в нашей собственной стране.

Позднее мы узнаем из другой достоверной картины. Капитан Брейтуэйт, сопровождавший британскую миссию в Марокко в 1727 году с благородной миссией освобождения, после описания их комфортных условий добавляет: «Я уверен, что мы видели нескольких пленников, которые жили в Варварии гораздо лучше, чем когда-либо жили в своей собственной стране... Любые деньги, присланные им в качестве благотворительности друзьями из Европы, были их собственными, если только они не обманывали друг друга, что случалось гораздо чаще, чем со стороны мавров. Короче говоря, пленники имеют гораздо большую собственность, чем мавры, в том, что они получают, многие из них богаты, и многие вывезли значительные суммы из страны, свидетелями чего мы все являемся. Некоторые пленники держат своих мулов, а некоторые — своих слуг; и все же это называется невыносимым рабством среди турок и мавров. Но мы обнаружили, что это, как и многое другое в этой стране, странно искажено». Слушая такие слова, мне кажется, что я слышу оправдания рабства среди нас самих.

Беспристрастность вынуждает признать, что эти авторитеты — которые для тех, кто не ставит свободу выше всякой цены, кажутся снимающими жало с рабства, — не лишены поддержки из других источников. Полковник Китинг, который в качестве члена дипломатической миссии из Англии посетил Марокко в 1785 году, говорит об этом зле там, что «оно причиняется очень незначительно», и «что касается какого-либо труда, то он не заслуживает этого названия»; в то время как г-н Лемприер, который был в той же стране вскоре после этого, добавляет: «К позору Европы, мавры обращаются со своими рабами гуманно». В Триполи, как нам говорит человек, проживший там десять лет, царила та же мягкость. «Это большое облегчение для наших чувств по отношению к ним, — говорит автор, говоря о рабах, — видеть их спокойными и хорошо одетыми; и они настолько далеки от ношения цепей, как пленники в большинстве других мест, что здесь они совершенно свободны». Мы уже видели свидетельство генерала Итона относительно рабства в Тунисе; в то время как г-н Ноа, один из его преемников на посту консула Соединенных Штатов в этом месте, говорит: «В Тунисе, по моим наблюдениям, с рабами не обращаются сурово; и многие из них заработали деньги». А г-н Шейлер, говоря о главном месте христианского рабства, говорит: «Короче говоря, были рабы, которые покидали Алжир с сожалением». Как странно оправдания нашего рабства вторят этим голосам из Варварийских государств!

Французский писатель более позднего времени утверждает с некоторой горячностью и с авторитетом очевидца, что белые рабы в Алжире не подвергались тем страданиям, которые они описывали. Я не знаю, оправдывает ли он их рабство, но, подобно капитану Брейтуэйту, он явно считает, что многим из них лучше, чем было бы дома. По его словам, они были хорошо одеты и хорошо накормлены, гораздо лучше, чем свободные христиане там, — точно так же, как говорят, что нашим рабам гораздо лучше, чем свободным неграм. Самые молодые и красивые брались деем в качестве пажей. Другие были заняты в казармах; другие на галерах: но даже здесь была часовня, как во времена Сервантеса, для свободного отправления христианской религии. Те, кто оказывался ремесленниками, такими как плотники, слесари и конопатчики, сдавались в наем владельцам судов; другие были заняты на общественных работах; в то время как другим предоставлялась привилегия содержать лавку, где их прибыль иногда была настолько велика, что позволяла им в конце года выкупить свою свободу. Но часто было известно, что они становились безразличны к свободе, предпочитая Алжир своей собственной стране. Рабы частных лиц иногда использовались в семье своего хозяина, где их обращение неизбежно зависело во многом от его характера. Если он был кротким и гуманным, их доля была счастливой; их считали детьми дома. Если он был суров и эгоистичен, тогда железо рабства действительно проникало в их души. Многих покупали, чтобы снова продать ради прибыли в отдаленные части страны, где они были обречены на изнурительный труд; в этом случае их положение было самым тяжким. Но особая забота проявлялась о тех, кто заболевал, — не столько, как говорят, из гуманности, сколько из страха потерять их. Вся эта история, кажется, рассказана о нас, а не о других.

ГНУСНЫЙ ХАРАКТЕР.

Какие бы выводы ни были сделаны из привычных историй о белом рабстве — допуская, что оно было смягчено благотворным влиянием магометанства, — что пленники были хорошо одеты и хорошо накормлены, гораздо лучше, чем свободные христиане там, — что им были предоставлены возможности для христианского богослужения, — что с ними часто обращались с мягкостью и заботой, — что их иногда продвигали на ответственные и почетные посты, — и что было известно, что они, в довольстве или тупости, становились безразличны к свободе, — все же институт или обычай едва ли менее гнусен. Рабство во всех его формах, даже под самым мягким влиянием, есть зло и проклятие. Никакая случайная доброта хозяина не может сделать его иным. Против него взывают разум, опыт, сердце человека. «Маскируйся, как хочешь, все же, Рабство, ты остаешься горьким напитком; и хотя тысячи во все века были вынуждены испить тебя, ты не становишься от этого менее горьким». Алжирское рабство было нарушением Закона Природы и Бога. Это была узурпация прав, не дарованных человеку.

"O execrable son, so to aspire

Above his brethren, to himself assuming

Authority usurped, from God not given!

He gave us only over beast, fish, fowl

Dominion absolute; that right we hold

By his donation; but man over men

He made not lord, such title to himself

Reserving, human left from human free."[170]

Такое богопротивное отношение не могло не привести к бедствиям для всех, кто каким-либо образом был причастен к нему; ибо несправедливость и зло губельны как для совершающего, так и для страдающего. Общеизвестно, что в Алжире оно оказывало самое пагубное влияние как на хозяина, так и на раба. Раб был раздавлен и унижен, его интеллект подавлен, даже его любовь к свободе угасла. Хозяин, привыкший с детства к возмутительному неравенству условий, был возвеличен до состояния бессознательного высокомерия и самоуверенности, несовместимых с добродетелями чистого и праведного характера. Неограниченная власть склонна растягиваться до вседозволенности; и жен и дочерей белых рабов часто принуждали быть наложницами алжирских хозяев.

Хорошо, значит, что оно ушло в прошлое. Варварийские государства кажутся менее варварскими, когда мы больше не видим этого жестокого угнетения.

ЧЕРНОЕ РАБСТВО ОСТАЕТСЯ.

История рабства в Варварийских государствах еще не рассказана до конца. В то время как они получали белых рабов с моря, захваченных корсарами, они также с незапамятных времен ввозили черных рабов с Юга. Через бескрайнее, безграничное море песка, поглощающее их южную границу, по которому ходят верблюды, эти «корабли пустыни», привозили этих несчастных существ как товар, вместе с золотым песком и слоновой костью, обреченных зачастую на невыносимые муки, в то время как жестокая жажда сушила губы, а слезы тщетно увлажняли глаза. Их также похищали из дома и, подобно их белым братьям с Севера, заставляли вкусить рабства.

По численности они намного превосходили своих белых собратьев. Но долгие годы ни перо, ни голос не защищали их дело; и христианские нации, исповедующие религию, которая учит всеобщей человечности без различия лиц и посылает драгоценные симпатии ближнего всем, кто страдает, даже на самом дальнем полюсе, никогда не вмешивались от их имени. Военно-морской флот Великобритании горлом своей артиллерии отстаивал свободу всех собратьев-христиан без различия нации, но не обращал внимания на рабство других, братьев по узам, магометан или идолопоклонников, детей того же Отца на небесах. Лорд Эксмут выполнил лишь половину своей работы. Ограничив условие отменой христианского рабства, этот аболиционист провел дискриминацию, которая, основанная ли на религии или цвете кожи, была эгоистичной и нехристианской. Здесь мы снова замечаем ту же непоследовательность, которая проявилась у Карла Пятого и постоянно повторялась на протяжении всей истории этого насилия. Забывая о Братстве Человека, христианские державы считают рабство черных справедливым и правильным, в то время как рабство белых клеймится как несправедливое и греховное.

Когда британский флот гордо отплыл из гавани Алжира, неся своих освобожденных белых рабов и прямое условие, что христианское рабство там отменено навсегда, он оставил позади в неволе большое количество черных, распределенных по всем Варварийским государствам. Пренебрегаемые таким образом исключительным и нехристианским христианским миром, приятно знать, что их доля не всегда несчастна. В Марокко негры все еще удерживаются в качестве рабов; но предрассудки цвета кожи, кажется, не преобладают. Их называли «великими кавалерами этой части Варварии». Они часто становятся главными магистратами и правителями городов. Они составляли телохранителей императоров и, по крайней мере, однажды воспользовались прерогативой преторианской когорты, свергнув своего господина. Если негритянское рабство все еще существует здесь, оно имеет мало того унижения, которое оно влечет за собой в других местах. В Алжир Франция принесла благотворный принцип закона, который обеспечивает свободу всем, кто находится под его влиянием. И теперь нас радуют радостные вести о том, что бей Туниса «во славу Божью и чтобы отличить человека от животного мира» декретировал полную отмену рабства людей во всех своих владениях.

Обратитесь же с надеждой и уверенностью к Варварийским государствам! Добродетели и милосердие не приходят поодиночке. Между ними есть общая связь, более сильная, чем связь науки или знания. Пусть одна найдет доступ, и последует добрый отряд. Также не является неразумным ожидать других улучшений в государствах, которые отказались от долго лелеемой системы белого рабства, в то время как они сделали многое для отмены или смягчения рабства других, не белых, и для преодоления бесчеловечных предрассудков цвета кожи. Христианские нации Европы первыми провозгласили и практически осуществили в своих собственных европейских владениях жизненную истину свободы, что человек не может владеть своим братом-человеком. Алжир и Тунис, подобно Савлу из Тарса, отвернулись от пути преследований и теперь принимают ту же веру. Алжир и Тунис помогают защищать дело Свободы. Такое дело находится в священном содружестве со всеми теми принципами, которые способствуют Прогрессу Человека. И кто может сказать, что эта презираемая часть земного шара не предназначена еще к одному восстановлению? Именно здесь, в Северной Африке, цивилизация была впервые вскормлена, здесь торговля рано расправила свои белые крылья, здесь христианство преподавалось медовыми устами Августина. Все это возвращается в свой древний дом. Цивилизация, торговля и христианство вновь проливают благотворное влияние на землю, которой они долгое время были чужды. Новое здоровье и бодрость оживляют ее усилия. Подобно своему собственному гиганту Антею, чья гробница по преданию находится среди склонов Алжира, она часто была повержена на землю, но теперь поднимается с обновленной силой, чтобы одержать еще более благородные победы.

СОПЕРНИЧАЮЩИЕ СИСТЕМЫ ТЮРЕМНОЙ ДИСЦИПЛИНЫ.

Речь перед Бостонским обществом тюремной дисциплины в Тремонт-Темпл, 18 июня 1847 года.

На годовщине Бостонского общества тюремной дисциплины в Парк-стрит-черч 27 мая 1845 года г-н Самнер присутствовал в компании своего друга, доктора С. Г. Хау. Слушая Ежегодный отчет, они были болезненно поражены его тоном и особенно несправедливостью, проявленной к выдающимся лицам в Филадельфии, поддерживающим то, что было известно как Пенсильванская система. Не будучи сторонником этой системы или каким-либо образом связывая себя с ней, г-н Самнер посчитал, что ее следует справедливо рассмотреть и что не должно быть никаких резких обвинений в адрес ее сторонников. С одобрения доктора Хау он выступил вперед и в нескольких непреднамеренных замечаниях попытался указать на ошибку Отчета и завершил предложением о создании специального комитета для его пересмотра и изменения, с полномочиями посетить Филадельфию от имени Общества и установить на месте истинный характер системы, столь решительно осуждаемой. Предложение было принято, и президент, преподобный доктор Уэйленд, назначил доктора С. Г. Хау, г-на Самнера, достопочтенного С. А. Элиота, достопочтенного Горация Манна, доктора Уолтера Чаннинга, преподобного Луиса Дуайта, достопочтенного Джорджа Т. Бигелоу и достопочтенного Дж. У. Эдмондса из Нью-Йорка в качестве комитета. Это было началом затяжного спора, мало предвиденного, когда г-н Самнер впервые выступил вперед, где чувства проявлялись сверх того, что казалось естественным для такого вопроса.

На следующий день после этого собрания г-н Самнер получил дружеское письмо от президента Общества, в котором тот благодарил его за сделанные им замечания и призывал его проявить настойчивость. Это письмо будет найдено в речи, сохраненной в этом томе.

Комитет посетил Филадельфию, где их приняли с честью и добротой джентльмены, интересующиеся тюремной дисциплиной, и осмотрели пенитенциарное учреждение со всеми возможностями, которые только можно было пожелать. Подробный отчет был подготовлен доктором Хау. Как он не был принят в качестве Отчета Комитета и не был включен в Ежегодный отчет Общества, рассказывается в речи ниже. Впоследствии он был опубликован в виде брошюры под названием «Эссе о раздельной и общей системах тюремной дисциплины, являющееся отчетом, представленным Бостонскому обществу тюремной дисциплины», и, вне всякого сомнения, является важнейшим вкладом в науку о тюремной дисциплине. Надлежащее обращение с преступниками здесь рассматривается с исключительной силой и сочувственной человечностью.

Разочарованный в попытке добиться беспристрастного слушания через Отчет, вопрос был снова представлен на годовщине Общества 26 мая 1846 года. Г-н Самнер произнес довольно длинную речь, опубликованную в газетах, завершив ее предложением о назначении комитета для изучения и пересмотра предыдущего печатного Отчета Общества, а также курса Общества, и для рассмотрения того, может ли его деятельность быть каким-либо образом изменена или дополнена, чтобы его полезность могла быть расширена. Г-н Самнер, Джордж С. Хиллард, эсквайр, Брэдфорд Самнер, эсквайр, доктор Уолтер Чаннинг, преподобный Луис Дуайт и президент Уэйленд были назначены комитетом, при этом подразумевалось, что они не будут отчитываться до следующего ежегодного собрания.

Тем временем спор расширился в своей сфере, охватив газеты и распространившись на Европу, где он вызвал необычайный интерес. «Law Reporter», важный юридический журнал под редакцией Пелега У. Чендлера, эсквайра, так отозвался о недавнем собрании и о речи г-на Самнера по этому случаю.

«Г-н Самнер продолжил в духе большого красноречия и силы осуждать курс, которому Общество следовало в прошлые годы, иллюстрируя свои доводы фактами, которые отнюдь не делают чести Обществу, утверждая, среди прочего, что заявления, содержащиеся в Ежегодных отчетах, были объявлены ложными публичными отчетами в этой стране и в Европе, и что письмо достопочтенного Уильяма Джея, почетного вице-президента Общества, а также письмо доктора Белла, члена-корреспондента, в пользу Раздельной системы, никогда не зачитывались Обществу и не публиковались».

В то же время Law Reporter перевел и опубликовал немецкую статью доктора Варрентраппа из Франкфурта-на-Майне, которая первоначально появилась в Jahrbücher der Gefängnisskunde und Besserungs-anstalten (Анналы тюрем и исправительных домов), где отчеты нашего Общества подвергались критике с большой суровостью.

Речь г-на Самнера была перепечатана в Ливерпуле в виде брошюры. Письма из Англии, Франции и Германии свидетельствовали о беспокойстве в этих странах. Среди выдающихся лиц, следивших за дискуссией, был М. де Токвиль, чье письмо по этому вопросу будет найдено в конце речи ниже. На родине она вызвала способную брошюру достопочтенного Фрэнсиса К. Грея под названием «Тюремная дисциплина в Америке», которая заняла позицию против Пенсильванской системы.

На следующей годовщине, 25 мая 1847 года, г-н Самнер от себя и двух своих коллег по Комитету (доктор Уэйленд и г-н Хиллард) представил Отчет, который был напечатан в газетах. Его характер можно будет понять из Резолюций, которыми он завершался.

«Решено, что целью нашего Общества является содействие улучшению общественных тюрем».

«Решено, что наше Общество не является и не должно считаться присяжным защитником Обернской системы тюремной дисциплины или любой другой системы, существующей в настоящее время, — и что его Отчеты должны излагать со строгой беспристрастностью достоинства и недостатки любой и всех систем».

«Решено, что мы признаем Директоров Восточной тюрьмы Пенсильвании искренними, добросовестными и филантропическими соратниками в великом деле Тюремной дисциплины».

«Решено, что если в наших Отчетах появились какие-либо выражения неуважения или они были произнесены на каком-либо из наших публичных собраний, которые справедливо причинили боль нашим братьям, наше Общество искренне сожалеет о них».

«Решено, что наше Общество должно стремиться, посредством усиления деятельности со стороны своих должностных лиц и своих отдельных членов, расширить свою полезность».

«Решено, что Совету управляющих предлагается организовать новую систему действий для Общества, которая привлечет сотрудничество его отдельных членов».

Принятие этих Резолюций было встречено возражениями, собрание было отложено для их рассмотрения до вечера 28 мая, когда г-н Самнер поддержал их в довольно длинной речи, которая будет найдена в газетах. Другие собрания последовали по отсрочке вечерами 2, 4, 9, 11, 16, 18 и 23 июня. Все они проходили в Тремонт-Темпл и посещались большими и весьма интеллектуальными аудиториями, проявлявшими временами немало чувств. На них председательствовал достопочтенный Теодор Лайман, вице-президент Общества. Резолюции поддерживали доктор Хау, г-н Хиллард, преподобный Фрэнсис Паркман и Генри Х. Фуллер, эсквайр. Им противостояли достопочтенный С. А. Элиот (казначей Общества), преподобный Луис Дуайт (секретарь), достопочтенный Фрэнсис К. Грей, Брэдфорд Самнер, эсквайр, преподобный Джордж Аллен, доктор Уолтер Чаннинг и Дж. Томас Стивенсон, эсквайр. Вечером 18 июня г-н Самнер взял слово и подвел итоги всей дискуссии. Другие его речи опущены. Эта приводится полностью, так как она открывает основные пункты спора и особенно затронутые принципы.

Г-н Президент, — как председатель Комитета, чей Отчет и Резолюции сейчас находятся на рассмотрении, в мои обязанности входит подвести итоги и завершить эту дискуссию. Жнецов было много, и серпы остры; но поле обширно, а урожай обилен; так что даже в этот поздний период я могу надеяться быть не лишним собирателем колосьев.

Прежде чем приступить к нашей работе, давайте освежимся созерцанием несомненного блага, проистекающего из этих затянувшихся встреч. Все почувствуют, как хорошо для нашего Общества, что его внимание наконец обращено внутрь себя и что оно приведено к тому самоанализу, который заповедан каждому доброму человеку, с целью будущей полезности. Все также почувствуют, каким бы ни было немедленное голосование по вопросу перед нами, что эта дискуссия вызвала необычайный интерес в пользу тех, кто находится в тюрьме, и что под ее влиянием священное сочувствие вибрировало от сердца к сердцу. Столько о несомненном благе.

Г-н Президент, я подхожу к этой дискуссии с сожалением, чувствуя, что должен сказать некоторые вещи, которые я с радостью оставил бы невысказанными. Я, однако, не откажусь от долга, который возложен на меня. При его исполнении я надеюсь на прощение, если буду говорить откровенно и свободно; я верю, что это будет мягко и по-доброму. Я позаимствую у достопочтенного казначея, с его разрешения, немного его откровенности, без его темперамента. Поскольку я предлагаю привести факты, я буду благодарен любому джентльмену, который поправит меня там, где я кажусь неправым. Ради такой цели я с радостью уступлю слово, даже казначею, хотя его чувство справедливости не позволило ему, пока он был на трибуне, дать мне возможность исправить неверное утверждение, которое он сделал о том, что я сказал по другому случаю.

Позвольте мне начать со ссылки — которой я предпочел бы избежать — на самого себя и мои личные отношения к этому расследованию. Я воспитывался у ног нашего Общества. Мое самое раннее воспоминание о чем-либо подобном делу, которому оно посвящено, не простирается дальше периода его возникновения. Мои ранние симпатии были на стороне его курса и системы тюремной дисциплины, которую оно отстаивало. Я читал его Отчеты, распространял их дома и за рубежом и чувствовал благодарность их автору. Другие исследования и некоторое знакомство с кропотливыми трудами, благодаря которым наука о тюремной дисциплине продвинулась в Европе, привели меня сначала к сомнению в действиях нашего Общества, а затем к убеждению, что оно не было откровенным и справедливым, особенно в отношении Пенсильванской системы. С этим впечатлением я посетил годовщину 1845 года, где выслушал то, что показалось дискредитирующим Отчетом от Совета управляющих, в котором эта система рассматривалась невежественно, неблагородно и несправедливо, в то время как должностное лицо нашего Общества, в чьи обязанности входило чтение Отчета, словами, которые сорвались с него во время чтения, казалось, ставило под сомнение правдивость Инспекторов пенитенциарного учреждения в Филадельфии. В согласии с другом справа от меня [доктором Хау] я осмелился просить о передаче Отчета в специальный комитет с полномочиями пересмотреть и изменить его, а также посетить Филадельфию, чтобы установить на месте истинный характер системы тюремной дисциплины, практикуемой там, и включить отчет об их действиях в следующий Ежегодный отчет Общества. То, что я сказал, было сиюминутным. Я говорил от имени отсутствующих и, в некотором смысле, как представитель непредставленных, полагая, что грубая несправедливость была совершена по отношению к ним и их системе. Моей целью было вернуть Общество к той откровенности и справедливости, которых, казалось, требовало самоуважение, не говоря уже о его христианских профессиях.

Здесь позвольте мне предаться воспоминаниям. Существует обычай открывать наши собрания молитвой. Из записей нашего Общества следует, что на его самой ранней годовщине, еще в 1826 году, эту службу совершал выдающийся священнослужитель, заслуженный фаворит своей деноминации и весьма уважаемый всеми остальными. Это публичное проявление интереса к делу сопровождалось другими его проявлениями. Он стал управляющим нашего Общества. Впоследствии, уступив призыву Университета в Провиденсе, он покинул Бостон и стал президентом этого важного очага образования. Его труды не ограничивались академическими обязанностями. Своим пером и широким влиянием своего замечательного характера он ощущался на различных поприщах труда по всей стране. Его интерес к тюремной дисциплине был постоянным, и в 1843 году он был избран президентом нашего Общества. Поставив его во главе, мы справедливо почтили одного из наших самых ранних и самых выдающихся друзей. Он был в кресле на годовщине, к которой я обращался. Его чувство несправедливости по отношению к джентльменам Филадельфии было велико. Как наиболее достоверное выражение его мнений по тому случаю, влияющих, как они повлияли, на последующие действия тех, кто ищет изменения в курсе нашего Общества, я зачитываю письмо от него, написанное вечером той годовщины.

«Провиденс, 27 мая 1845 года.

Мой дорогой Самнер, — я не могу устоять перед импульсом поблагодарить вас снова за ваши замечания сегодня утром. Я решил, прежде чем вы встали, вернуться домой и немедленно уйти в отставку с должности в Обществе; ибо я не мог позволить, чтобы мое влияние, пусть даже самое малое, использовалось для цели (как мне казалось) очернения намерений добрых и почетных людей. Я не могу понять, как мы можем, с каким-либо проявлением приличия, использовать язык в отношении отсутствующих джентльменов, который в обычном общении был бы справедливой причиной непримиримых разногласий. Я согласен с вами полностью относительно цели Общества. Она заключается в улучшении дисциплины тюрем, и оно должно приветствовать как соратников всех, кто честно занят в том же деле. Дело требует проведения различных экспериментов, и наше дело — собирать добросовестно и с католической либеральностью результаты всех, чтобы так, путем сравнения результатов, могла быть достигнута лучшая цель. Я благодарю вас снова и снова за то, что вы выступили так благородно в защиту отсутствующих и за то, что поставили цель Общества на ее истинную основу, вместо того чтобы позволить ей быть просто антагонистом джентльменам в Филадельфии. Во всем этом, конечно, я не имею в виду никакой недоброжелательности ни к кому. Я только чувствую, что, глядя на объект твердо и серьезно только в одном свете, мы все склонны упускать из виду его более широкие отношения.