«Бедствия и распри авторов»

Но мы не должны оставлять этого великого человека без упоминания того особого стиля полемики, который он принял и который можно выделить среди наших литературных распрей. Он оставил свое имя школе — школе, которую более либеральный дух нашего времени уже не потерпел бы. Кто не слышал об уорбертонианцах?

Тот тайный принцип, который направлял Уорбертона во всех его трудах и который мы пытались проследить, сам по себе не мог быть достаточным, чтобы наполнить мир именем Уорбертона. Другие ученые публиковали грезы, и они исчезали, показавшись на время, не оставляя следа; подобно тем цветным и движущимся теням на стене, которыми забавляются дети; но Уорбертон был литературным революционером, который, чтобы поддерживать новый порядок вещей, осуществлял весь деспотизм вечного диктатора. Смелая, бесстыдная энергия, которая могла выдвигать самые экстравагантные положения, поддерживалась свирепым догматическим духом и особым стилем язвительного презрения и нетерпимой дерзости, сокрушающим своих противников со всех сторон с воодушевляющим криком триумфа, чтобы поощрить те более серьезные умы, которые, покоренные его гением, тем не менее часто были встревожены двусмысленной направленностью его спекуляций.

268

Уорбертонианская школа должна была поддерживаться самыми распущенными принципами; диктаторским высокомерием, грубой бранью и воздушным сарказмом; горькое презрение, которое со всеми своими маленькими уловками унижает противника в общественном мнении, было более специфическим талантом одного из самых способных учеников, хладнокровного, проницательного, софистического Херда. Низшие искусства конфедерации поощрялись всеми учениками, расточительными на похвалу самим себе и скупыми на нее ко всем остальным; мир должен был быть разделен на две части: уорбертонианцев и антиуорбертонианцев.

Чтобы установить это новое правительство в литературном мире, этому великому революционеру Фортуна даровала два важных вспомогательных средства; одним была машина, с помощью которой он мог управлять общественным мнением; а другим — человек, который, казалось, был рожден, чтобы быть его министром или вице-королем.

Машиной были не что иное, как бессмертные произведения Поупа; как только Уорбертон получил королевский патент, чтобы закрепить за собой исключительное право собственности на произведения Поупа, публика была вынуждена, под видом комментария к самому классическому из наших поэтов, заниматься всеми его литературными распрями и постоянно иметь перед глазами его пасквили и памфлеты; все грязные воды его гнева были собраны здесь, как в общем резервуаре.

272

Сколь причудлив ни был гений Уорбертона, он слишком любил свои эксцентричные движения и свое собственное одинокое величие среди абстрактных и сокровенных тем, чтобы сильно привлечь внимание публики, если бы вокруг него не была сформирована партия, во главе которой стоял активный и тонкий Херд; и среди градаций обетного братства — глубокий Болги, энергичный Браун, пока мы не спустимся—

274

К его ручному шакалу, пастору Тауну.

Стихи на недавнее издание Уорбертона.

Эта уорбертонианская партия напоминает один старый обычай среди наших старших поэтов, которые формировали своего рода масонство между собой, принимая младших поэтов под титулом своих сыновей. — Но это было домашнее общество поэтов; это же — возрождение иезуитского ордена, учрежденного его основателем, который—

Поддерживаемые им с подобающей гордостью, Они могли считать всех людей вокруг дураками. Могли, подобно ему, учить каждого приемного сына, Против всего мира, цитировать Уорбертона.

«Фрагмент посвящения» Черчилля.

Характер литературного сикофанта никогда не был представлен более совершенно, чем в Херде. Виг по принципам, он, тем не менее, обладал всеми искусствами придворного для Уорбертона; ему он посвятил весь свой гений, хотя тот, правда, был умеренным; помогал ему всей своей изобретательностью, которая была изысканной; и придал его делу определенную деликатность вкуса и культивированную элегантность, которая, хотя и была слишком чопорной и искусственной, представляла собой золотую жилу, проходящую через его массу эрудиции; именно Херд помогал узурпации Уорбертона в области критики выше Аристотеля и Лонгина. Херд справедливо охарактеризован Уортоном в его «Спенсере», том II, стр. 36, как «самый здравомыслящий и изобретательный из современных критиков». — Он был любителем своих занятий; и он, вероятно, был искренен, когда однажды сказал другу литературного антиквара Коула, что предпочел бы не покидать университет, ибо любил уединение; и на этом принципе Коули был его любимым поэтом, что он впоследствии показал своим необычным изданием этого поэта. Он был призван из монастырских теней, чтобы принять почетное достоинство королевского наставника. Если бы он посвятил свои дни литературе, он бы еще обогатил ее запасы. Но у него были другие, более гибкие и более полезные качества. Самым ловким он был во всей стрельбе из лука полемики: он обладал тонкостью, которая может уклониться от прицела нападающего, и тонкой ловкостью, замененной энергией, которая поражала, когда ее меньше всего ожидали. Субалтерный гений Херда требовал оживления героической энергией Уорбертона; а беспечному мужеству вождя не хватало того, кто мог бы удерживать незащищенные проходы, которые он оставлял позади себя в своем продвижении.

Таков, значит, был Уорбертон, и таковы были распри этого великого автора. Он был на протяжении всей своей литературной жизни авантюристом, ведомым тем тайным принципом, который открыл прямой путь к славе. Противопоставляя себя общим чувствам человечества, он внушал трепет и повелевал ими; и, придавая новый облик всему сущему, он удивлял видимостью открытий. Все это, столь приятное его эгоизму, однако, не было удачным для его амбиций. Чтобы поддерживать власть, которую он узурпировал; чтобы заменить вкус, которого ему не хватало, любопытной и ослепительной эрудицией; и чтобы поддерживать те безрассудные решения, которые так часто ввергали его в опасности, Уорбертон принял свою систему литературных распрей. Это были незаконные средства, которые вызвали внезапную знаменитость и которые гений поддерживал до тех пор, пока этот гений длился; но Уорбертон пострадал от того литературного бедствия, слишком затянувшегося периода человеческой жизни: он пережил самого себя и свою славу. Этот великий и оригинальный ум принес в жертву весь свой гений тому тайному принципу, который мы пытались раскрыть, — это было самосожжение!

Ученый Селден в любопытном маленьком томике своих «Застольных бесед» оставил потомству наставление для ученых, которое они должны носить, подобно еврейским филактериям, как «налобную повязку между глазами». Ни один человек не становится мудрее от своей учености: она может дать материал для работы или объекты для воздействия; но остроумие и мудрость рождаются вместе с человеком. Сэр Томас Хэнмер, который был хорошо знаком с Уорбертоном во время их переписки о Шекспире, часто говорил о нем: «Единственная польза, которую он мог найти в мистере Уорбертоне, — это вспугивание дичи; ему нельзя было доверять в ее загоне». Справедливое различение! Его пылкое любопытство было абсолютно творческим; но его вкус и суждение, постоянно натягиваемые его системой, не могли спасти его даже от бесславных нелепостей!

Уорбертон, вероятно, не был на самом деле тем персонажем, которым кажется. Это огорчает любителей гения — обнаруживать, как естественный характер может быть приведен в конвульсивное неестественное состояние какой-то принятой системой: именно эта система, унося его, так сказать, за пределы самого себя, сообщает более чем естественную, но саморазрушительную энергию. Все тогда становится перевернутым! Высокомерный и бранчливый Уорбертон был таким только в своем принятом характере; ибо в тихой домашней жизни он был существом благожелательным, тронутым щедрыми страстями. Но в общественной жизни искусственный или приобретенный характер преобладает над тем, который природа предназначила для нас; и по нему все публичные люди, как и авторы, обычно судятся потомством.

278

ПОУП,

И ЕГО РАЗНООБРАЗНЫЕ РАСПРИ.

Поуп принял систему литературной политики — собирал с необычайной тщательностью все, что касалось его распрей — ни один политик никогда не стремился достичь своих целей более окольными путями и запутанными стратегиями — некоторые из его маневров — его систематическая враждебность, не практикуемая безнаказанно — его притязания на собственные произведения оспаривались — шутливое описание Сиббером чувств Поупа и элегантная сатира Уэлстеда на его гений — рассказ Денниса о знакомстве Поупа с ним — его политическая благоразумность, далее обнаруженная в «Сборнике всех произведений, относящихся к Дунсиаде», в котором он использовал Сэвиджа — теобалдианцы и поупианцы; нападение теобалдианца — «Дунсиада» остроумно защищена за грубость своих образов и упрек в бедности авторов, предположительно самим Поупом, с некоторыми любопытными образцами литературных личностей — литературная распря между Аароном Хиллом и Поупом, отличающаяся своим романтическим оттенком — повествование о необычайных сделках, касающихся публикации писем Поупа; пример стратегии и заговора, иллюстрирующий его характер.

Поуп гордо увековечил историю своих литературных распрей; и он, по-видимому, был среди тех авторов, конечно, не составляющих большинство, которые наслаждались враждебностью или не были против ее провоцирования. Он зарегистрировал названия каждой книги, вплоть до отдельной статьи или стихотворения, в которых их авторы совершили измену против его поэтического суверенитета. Его амбиции, казалось, были удовлетворены нагромождением этих трофеев к своему гению, в то время как его более низменные страсти могли составить одну из самых объемных скандальных хроник литературы. Мы огорчены, обнаруживая столь тонкий гений в тексте, унижающий себя через всю порочность комментария, полного желчи, и не без вымыслов сатиры. Несчастное влияние, которое его литературные распри оказали на жизнь этого великого поэта, еще предстоит проследить. Он принял систему литературной политики, изобилующую стратегиями, заговорами, маневрами и фракциями.

Литературные распри Поупа были войнами его поэтических амбиций, возможно, в большей степени, чем следствием раздражительности и сильной возбудимости его характера. Это были некоторые из уловок, которые он принял из-за своеобразия своего положения.

Выброшенный из активных классов общества по ряду причин, достаточно известных, концентрируя свои страсти в одну единственную, он проводил свою уединенную жизнь в созерцании собственного литературного величия. Оглядываясь на прошлое и предвосхищая будущее, он чувствовал, что создает новую эру в нашей литературе, событие, которое не всегда случается в столетие: но, стремясь обеспечить нынешнюю знаменитость, с победой, одержанной в открытом поле, он сочетал интриги кабинета: таким образом, в то время как он использовал великие средства, он практиковал маленькие уловки. Ни один политик не стремился достичь своих целей более окольными путями или с более запутанными стратегиями; и Поуп был одновременно львом и лисой Макиавелли. Можно было бы написать книгу о стратегиях литературы, как Фронтин сочинил одну о войне, и среди ее самых тонких героев мы могли бы поместить этого великого поэта.

Сохранение своего имени перед публикой было одним из его ранних планов. Когда он опубликовал свое «Эссе о критике» анонимно, молодой и нетерпеливый поэт был огорчен инертностью общественного любопытства: он был почти в отчаянии. Дважды, возможно чаще, Поуп нападал на Поупа; и он часто скрывался под именами других для какого-то конкретного замысла. Не говоря уже о его темном фамильяре «Скриблерусе», всегда готовом для всех целей, он использовал имена нескольких своих друзей. Когда он использовал Сэвиджа в «сборнике всех произведений, в стихах и прозе, опубликованных по случаю Дунсиады», он подписал свое имя под восхитительным посвящением лорду Миддлсексу, где он подробно рассказывает всю историю Дунсиады, «и еженедельные клубы, проводимые для консультаций о враждебных действиях против автора»; и для специального введения к этой работе он использовал имя Клиланда, к которому добавлена заметка, выражающая удивление, что мир не верит, что Клиланд был автором! Нуждаясь в предлоге для публикации своих писем, он порадовал Керлла, передав ему несколько напечатанных тайных копий, который вскоре обнаружил, что это лишь сказочное сокровище, которое он не мог ухватить; и Поуп, в свою защиту, вскоре подготовил подлинное издание. Какая-то леди заметила, что Поуп «едва ли пил чай без стратегии!» Женский гений легко обнаруживает свою собственную специфическую способность, когда она проявляется с меньшей деликатностью.

Но его систематическая враждебность не проходила с равной безнаказанностью: в этой постоянной войне с тупостью он обнаружил, что не каждый, кого он называл тупицей, был таковым; и он не нашел самих тупиц менее неудобными для себя; ибо многие успешно заменяли свои недостатки в лучших качествах ложью, которая длится достаточно долго, чтобы досадить человеку; и дерзостью, которая не боится его: они нападали на него по всем пунктам, и не всегда в духе законной войны. Они заполняли его звездочки и обвиняли его в измене. Они утверждали, что панегирические стихи, предпосланные его произведениям (устаревший способ рекомендации, который Поуп снизошел практиковать), были его собственным сочинением, и к которым он приложил имена некоторых умерших или некоторых неизвестных писателей. Они публиковали списки всех, на кого нападал Поуп; помещая во главе «Всемогущего Бога; Короля»; спускаясь до «лордов и джентльменов». Некоторые подозревали его знание греческого; но каждая гончая лаяла в хоре против его Гомера. Тем не менее, более экстраординарным обстоятельством были их упорные споры с Поупом относительно его прав на собственные произведения и трудности, которые он не раз находил в установлении своих прав. Иногда они разделяли общественное мнение, даже указывая на реальных авторов; и свидетели из Уайтса и Сент-Джеймса были готовы быть представлены. Среди этих литературных кружков несколько произведений Поупа, в их анонимном и даже в их рукописном состоянии, были присвоены несколькими псевдоавторами; и когда Поуп требовал реституции, он, казалось, требовал не что иное, как их жизни. Один из этих джентльменов пользовался очень хорошей репутацией более двух лет благодаря «Мемуарам приходского клерка»; другой — «Мессии!»; и было много других смутных претензий. Все это было досадно; но не так сильно, как та нелепая поза, в которую Поуп иногда ставился своими разъяренными противниками. Он, должно быть, находил себя в более опасной ситуации, когда нанимал мускулистого чемпиона или заимствовал великодушное мужество какого-нибудь военного друга. Ко всем этим неприятностям мы можем добавить, что Поуп навлек на себя более длительную месть; и здравый смысл Теобальда, яростные, но часто острые замечания Денниса; добродушный, но резкий протест Сиббера; серебряная стрела, смазанная ядом, посланная оскорбленной, но мстительной леди Мэри; и многие случайные выстрелы, которые часто попадали в него, причинили ему много бессонных ночей. Младший Ричардсон записал личные страдания Поупа, когда однажды, взяв письмо Сиббера, в то время как его лицо корчилось от агонии, он слабо заявил, что «эти вещи были для него как нашатырный спирт»; но в тот момент он, казалось, нуждался в чем-то другом. И, вероятно, верно то, что Сиббер шутливо говорит о Поупе в своем втором письме: — «Все говорят мне, что я сделал тебя таким же беспокойным, как крысу в горячем котле, в течение целого года».

Поупа преследовала всю жизнь ненасытная месть Денниса. Молодой поэт, который познакомился с ним среди своих первых литературных знакомств, не мог не высмеять, когда представился случай, этого неотесанного сына Аристотеля. Удар был нанесен в характере Аппия в «Искусстве критики»; и известно, что Аппий был мгновенно узнан по свирепому визгу самого мучимого критика. С того момента Деннис решил исписать каждое произведение Поупа. Как опасно оскорблять определенные темпераменты, граничащие с безумием! Деннис также призывал всех присоединиться к нему в общем деле; и однажды он ответил Поупу по-своему. Обвиненный Поупом в том, что он является автором рассказа о самом себе в «Жизнях поэтов» Джейкоба, Деннис получил письмо от Джейкоба, которое он опубликовал и в котором оказывается, что собственный характер Поупа в этом сборнике, если не был написан им, то был им очень тщательно исправлен на корректурном листе; так что он оказался в той же нелепой позе, в которую он поставил Денниса, как свой собственный трубач. Деннис, чья грубая энергия оставалась непокоренной, был носорогом критики, защищенным от стрел остроумия. Этот монстр критики внушал трепет поэту; и Деннис оказался Питоном, которого золотая стрела Аполлона не могла пронзить.

Политическая благоразумность Поупа была далее обнаружена в «Сборнике всех произведений, относящихся к Дунсиаде», над которым он работал с Сэвиджем: они иллюстрировали справедливость сатиры или защищали ее от всех нападок. Предшественником Дунсиады была одна глава в «Батосе; или Искусстве погружения в поэзию»; где юмористический сатирик обнаруживает аналогию между летучими рыбами, попугаями, черепахами и т. д. и определенными писателями, чьи имена обозначены начальными буквами. В этом неудачном алфавите тупиц не было ни одного, который не был бы применен к какому-нибудь писателю того времени; и громкие крики, которые они вызвали, не могли быть утихомирены простотой заявления нашего поэта, что буквы были расставлены наугад: и хотя его масло не могло сгладить столь бурное море, каждый клялся в летучей рыбе или черепахе, как он их описал. Было еще серьезнее, когда появилась Дунсиада. Из того класса авторов, которые зависели ради жалкого существования от своего заработка, многие были полностью разорены, ибо покупателей для произведений некоторых авторов не находилось после того, как они были вписаны в хронику нашего провокационного и неподражаемого сатирика.

288

Именно в этом сборнике Сэвиджа я нахожу восхитительную сатиру писателя на класс литературных проституток. Она озаглавлена «Автор напрокат, Искариот Хакни». Она была умело похвалена Джонсоном в его «Жизни Сэвиджа», и по его рекомендации Томас Дэвис включил ее в свою «Коллекцию беглых произведений»; но такова небрежная любознательность современных переиздателей, что часто, сохраняя разлагающееся тело, они склонны отбрасывать конечность: так было с Дэвисом; ибо он отбросил предисловие, гораздо более изысканное, чем само произведение. Кусочек с таким острым привкусом выдает руку мастера, который на мгновение схватил перо.

Это предисловие защищает Поупа от двух великих возражений, справедливо выдвинутых в то время против Дунсиады: одно — грубость и грязь ее образов; и другое — ее упрекающие намеки на бедность авторов.

Неделикатности Дунсиады таким образом остроумно оправдываются:—

«Они соответствуют предмету; предмету, состоящему, по большей части, из авторов, чьи писания являются отбросами остроумия и которые в жизни являются самим экскрементом Природы. Мистер Поуп также использовал навоз; но он располагает этот навоз таким образом, что он становится богатым удобрением, из которого он выращивает множество прекрасных цветов. Он имеет дело с тряпками; но как художник, который отдает их на бумажную фабрику и выводит полезные листы. Химик извлекает прекрасный кордиал из самого тошнотворного из всех навозов; и мистер Поуп извлек сладкий поэтический дух из самых оскорбительных и непоэтических объектов творения — непоэтических, хотя и вечных писателей поэзии».

Размышления о бедности ее героев таким образом изобретательно защищаются: — «Бедность, происходящая не от глупости, а которая может быть обязана добродетели, выставляет человека в привлекательном свете; но когда наши нужды — дело наших собственных рук и доказывают мотив каждого дурного поступка (ибо бедность плохих авторов всегда имеет дурное сердце в качестве спутника), разве это не порок и не является надлежащим предметом сатиры?» Затем предисловие переходит к тому, чтобы показать, как «все эти вышеупомянутые писатели могли бы быть хорошими ремесленниками». Он иллюстрирует свои принципы самым нелюбезным описанием нескольких своих современников. Я приведу образец того, что я считаю отточенным сарказмом и язвительным юмором Поупа на некоторые любимые темы.

«Мистер Томас Кук. — Его враги признают, что он не без заслуг. Чтобы воздать человеку должное, он мог бы сойти за сносного портного. Было бы слишком самонадеянно утверждать, что он мог бы быть мастером в какой-либо профессии; но, туп, как я признаю его, он не был бы презренным в качестве подмастерья третьей или четвертой руки. Тогда его нужд можно было бы избежать; ибо он, по крайней мере, научился бы кроить пальто по сукну».

«Почему мистер Теобальд не продолжил быть адвокатом? Разве ловля слов не более полезна в разделении дела, чем объяснение прекрасного поэта?»

«Когда миссис Хейвуд перестала быть странствующей актрисой, почему леди (хотя и бывшая театральная королева) не могла существовать, став прачкой? Разве падение величия не было частым бедствием во все века? Она могла бы поймать прекрасный пузырь, когда он поднимался из пены ее лохани, раздуть его в воздухе, увидеть, как он блестит, а затем лопается! Даже в этом низком состоянии она играла с пузырем; а что есть большего в тщеславии человеческого величия?»

«Разве не было бы более честным и приличным средством к существованию для мистера Нортона (сына любви Даниэля Дефо от леди, которая торговала устрицами) торговать на рыбном рынке, чем раздавать диалекты Биллингсгейта в «Летающей почте»?»

«Разве не было бы более похвально для мистера Рума, сына гробовщика, нести факел и траурный посох в длинной процессии похорон — или даже было бы более прилично ему петь псалмы, согласно воспитанию, в анабаптистском собрании, чем переделывать «Веселую компанию» или «Веселых нищих» в порочную имитацию «Оперы нищего»?»

Эта сатира кажется слишком изысканной для прикосновения Сэвиджа и вполне в духе автора Дунсиады. В «Жизни Поупа» Рафхеда, работе, в которую Уорбертон вложил всю свою заботу, есть отрывок, который мог быть написан только Уорбертоном. Сила и грубость образов никогда не могли быть произведены тупым и слабым интеллектом Рафхеда: это, следовательно, мнение самого Уорбертона о Дунсиаде. «Хорошая цель, задуманная этой сатирой, была для стада в целом менее эффективной, чем надеялся наш автор; ибо у писак нет здравого смысла других паразитов, которые обычно воздерживаются от вреда, когда видят кого-то из своих сородичей повешенным или прибитым в качестве ужасных примеров». — Уорбертон использовал тот же сильный образ в одной из своих угроз.

Одна из литературных распрей Поупа должна быть выделена своим романтическим оттенком.

В «Трактате о Батосе» начальные буквы плохих писателей вызвали много изжоги; и, среди прочих, Аарон Хилл подозревал, что он был отмечен буквами А. Х. Это привело к обширной переписке между Хиллом и Поупом. Хилл, который был очень любезным человеком, был бесконечно слишком восприимчив к критике; и Поуп, который, по-видимому, питал к нему личную симпатию, ранил эти тонкие чувства как можно меньше. Хилл опубликовал панегирическую поэму о Петре Великом под названием «Северная звезда»; и книготорговец передал ему критику Поупа, в которой Хилл публично признал, что ошибся в значении. Когда появился Трактат о «Батосе», Поуп настаивал, что он снова ошибся в инициалах А. Х. — Хилл мягко атаковал Поупа в «бумаге очень милых стихов», как называет их Поуп. Когда появилась Дунсиада, о Хилле говорят, что он «опубликовал в юности произведения, граничащие с напыщенностью». Это был такой легкий удар, какой только можно было нанести; и который Поуп с большим добродушием говорит Хиллу, мог быть в равной степени применен к нему самому; ибо он всегда признавал, что в детстве написал эпическую поэму такого описания; часто цитировал из нее абсурдные стихи для развлечения своих друзей; и фактически вставил некоторые из самых экстравагантных в сам Трактат о «Батосе». Бедный Хилл, однако, был болезненно деликатен и выпустил «Предостережение», еще один мягкий упрек, где Поуп представлен как «трусливо одобряющий и не имеющий достоинства, чтобы лелеять или дружить с людьми заслуг». В ходе этой переписки Хилл, по-видимому, спроектировал предел своей невинной злобы; ибо он сказал Поупу, что почти закончил «Эссе о правильности и неправильности в дизайне, мысли и выражении, проиллюстрированное примерами обоих видов из произведений мистера Поупа»; но он предлагает, если эта задуманная работа причинит хоть малейшую боль мистеру Поупу, он готов от всего сердца, чтобы она звучала так: — «Эссе о правильности и неправильности и т. д., проиллюстрированное примерами первого из произведений мистера Поупа, а остального — из произведений автора». — На романтическое великодушие этого необычайного предложения Поуп ответил: «Я признаю ваше великодушное предложение дать примеры несовершенств скорее из ваших собственных произведений, чем из моих: я соглашаюсь, от всего сердца, на то, чтобы вы ограничили их моими, по двум причинам: первая, что я боюсь, что ваша чувствительность в этом отношении больше моей: вторая — лучшая; а именно, что я намерен исправить ошибки, которые вы найдете, если они таковы, как я ожидаю от хладнокровного суждения мистера Хилла».

Где в литературной истории можно найти параллель такому предложению самосожжения? Это была литературная распря, подобная распре влюбленных, где причинение боли друг другу причинило бы боль обеим сторонам. Такое мастерство и желание ударить, с такой нежностью в нанесении раны; столько комплиментов, со столькими жалобами; возможно, никогда не встречались вместе, как в романтической враждебности этого литературного рыцарства.

292

ПОВЕСТВОВАНИЕ

О НЕОБЫЧАЙНЫХ СДЕЛКАХ, КАСАЮЩИХСЯ ПУБЛИКАЦИИ ПИСЕМ ПОУПА.

Джонсон отмечает, что «одним из эпизодов жизни Поупа, который, кажется, заслуживает некоторого расследования, была публикация его писем Керллом, алчным книготорговцем». Наш великий литературный биограф потратил на этот случай больше исследований, чем позволяла его обычная скупость в литературной истории; и все же рассказал только конец странной сделки — предыдущие части более любопытны, и целое нельзя разделить. Джозеф Уортон только переписал повествование Джонсона. Это кусок литературной истории необычного склада; и стоит труда рассказать его, если Поуп, каким я его считаю, был тонким ткачом заговора, чья текстура была достаточно плотной для любого политического заговора. Это проливает яркий свет на портрет, который я набросал о нем. Он вел все свои литературные дела с искусствами государственного министра; и гений, который он потратил на эту литературную стратегию, в которой он так полностью преуспел, мог быть, возможно, достаточным, чтобы организовать восстание.

Хорошо известно, что происхождение первых писем Поупа, данных публике, возникло из бедствий брошенной любовницы одного из его старых друзей (Г. Кромвеля), который дал ей письма Поупа, которые она знала, как ценить: их она впоследствии продала Керллу, который сохранил оригиналы в своем магазине, так что никаких подозрений в их подлинности возникнуть не могло. Эта самая коллекция сейчас хранится среди рукописей Роулинсона в Бодлианской библиотеке.

Этот единственный том был успешным; и когда Поуп, чтобы воздать должное памяти Уичерли, которая была задета посмертным томом, напечатал некоторые из их писем, Керлл, который, казалось, теперь считал, что все, к чему он может прикоснуться, является его собственностью, и что его маленький том может послужить фундаментом, немедленно объявил о новом издании его с дополнениями, намереваясь включить письма Поупа и Уичерли. Керлл теперь стал настолько неравнодушен к письмам Поупа, что давал объявления о любых: «вопросов не задавать». Керлл был готов быть доверчивым: доказав миру, что у него есть некоторые оригиналы, он вообразил, что они санкционируют даже поддельные. Человек, который для определенной цели стремился быть обманутым, легко получил свое желание: они перевели письма Вуатюра к мадемуазель Рамбуйе и отправили их жадному библиополисту, чтобы тот напечатал их как письма Поупа к мисс Блаунт. Он продолжал увеличивать свою коллекцию; и, искусный в угождении литературному вкусу города, теперь разжег их аппетит, величая это «Литературной перепиской мистера Поупа!»

Но каковы были чувства Поупа во время этих последовательных тайных изданий? Он обнаружил, что его подлинные письма нравятся; великий эксперимент с публикой был сделан за него, в то время как он был лишен прибыли; но чтобы он сам опубликовал свои собственные письма, которые, как я докажу, он подготовил, было вещью неслыханной в нации. Все это было досадно; и остановить книжного дельца и открыть рынок для себя было пунктом, который нужно было достичь.

В то время как Керлл действовал, ветер и прилив в его пользу, новая и великолепная перспектива открылась перед ним. Некий человек, скрытый инициалами П. Т., понимая, что Керлл готовит «Жизнь Поупа», предложил ему «различные мемуары безвозмездно»; намекнул, что он хорошо известен Поупу; но поэт в последнее время «обращался с ним как с незнакомцем». П. Т. желает ответа от Э. К. через «Дейли Адвертайзер», что было выполнено. В этом письме есть отрывки, которые, я думаю, доказывают, что Поуп был его проектировщиком: его семья здесь названа связанной с лордом Дауном; его отец назван купцом. Поуп не мог вынести упрека строки леди Мэри:—

Твердое, как твое сердце, и как твое рождение неясное.

Он всегда намекал на знатных родственников; но Тайерс говорит нам, со слов родственника, что «его отец, оказывается, в конце концов, был торговцем полотном на Стрэнде»: следовательно, П. Т. по крайней мере рассказывал историю, против которой Поуп не возражал, чтобы она повторялась.

Второе письмо П. Т., ибо первое было предназначено только для того, чтобы растопить лед, предлагает Керллу «большую коллекцию писем с ранних дней Поупа до 1727 года». Он дает отличное представление об их ценности: «Они откроют очень много сцен, новых для мира, и составят самую подлинную Жизнь и Мемуары, какие только могут быть». Он желает, чтобы они были немедленно объявлены миру в драгоценном стиле Керлла, чтобы он «сам не казался затеявшим все это дело, а впоследствии мог оправдаться, что лишь послал некоторые письма, чтобы завершить коллекцию». Он ничего не просит, и оригиналы были предложены для хранения у Керлла.

Керлл, уверенный в этом обещанном дополнении, но все еще жаждущий все большего и большего, составил великолепное объявление, которое вместе со всей перепиской П. Т. вложил в письмо самому Поупу. Письма теперь были объявлены «Критической, филологической и исторической перепиской». — Его собственное письмо — неплохой образец его острого чувства; но после того, что так часто случалось, его наглость была равна лучшему качеству.

«Сэр, — Чтобы убедить вас в моей готовности услужить вам, прилагаемое является демонстрацией. Вы, как он говорит, обидели джентльмена, начальные буквы имени которого П. Т. У меня есть другие бумаги в той же руке, касающиеся вашей семьи, которые я покажу, если вы пожелаете их увидеть. Ваши письма к мистеру Кромвелю распроданы; и я намерен напечатать их очень красиво в томе октаво. У меня есть больше сказать, чем прилично писать; и если вы дадите мне встречу, я буду ждать вас с удовольствием и закрою все разногласия между вами и вашими,

«Э. Керлл.»

Поуп, удивленный, как он притворяется, этим обращением, посоветовался со своими друзьями; все злое было предложено против Керлла. Они полагали, что его реальный замысел состоял в том, чтобы «заставить Поупа просмотреть предыдущее издание его «Писем к Кромвелю», а затем напечатать его как исправленное мистером Поупом; как он послал непристойную книгу епископу, а затем рекламировал ее как исправленную и пересмотренную им»; или, возможно, вымогать деньги у Поупа за подавление рукописи П. Т., а затем опубликовать ее, сказав, что П. Т. сохранил другую копию. Поуп счел уместным ответить только этим публичным объявлением:—

«Поскольку А. П. получил письмо от Э. К., книготорговца, притворяющегося, что лицо, начальные буквы имени которого П. Т., предложило вышеупомянутому Э. К. напечатать большую коллекцию писем мистера П., на что Э. К. потребовал ответа: А. П., никогда не имевший и не намеревающийся иметь никакой частной переписки с вышеупомянутым Э. К., дает ему ответ таким образом. Что он не знает такого лица, как П. Т.; что он полагает, что у него нет такой коллекции; и что он считает все это подделкой и не будет беспокоить себя этим вовсе».

Керлл ответил, отрицая, что он пытался переписываться с мистером Поупом, и утверждает, что писал ему по указанию.

Теперь сюжет сгущается. П. Т. внезапно обижается, обвиняет Керлла в том, что он «предал его «сквайру Поупу», но вы и он оба скоро убедитесь, что это не подделка. Поскольку вы не хотели выполнить мое предложение рекламировать, я напечатал их за свой счет». Он предлагает книги Керллу на продажу.

Керлл по этому поводу написал письмо, которое дает полное представление о всей сделке. Он, кажется, устал от того, что называет «такими ревнивыми, беспочвенными и темными переговорами». П. Т. теперь счел необходимым произвести нечто большее, чем тень — появляется агент, которого Керлл считал священником, принявшим имя Р. Смит. Первым предложением было, чтобы письма П. Т. были возвращены, чтобы он мог чувствовать себя в безопасности от всякой возможности обнаружения; так что П. Т. завершает свою часть в этом литературном масонстве как небытие.

Здесь начинается рассказ Джонсона. — «Керлл сказал, что однажды вечером человек в священнической рясе, но с адвокатской лентой, принес и предложил на продажу ряд печатных томов, которые, как он обнаружил, были Эпистолярной перепиской Поупа; что он не спрашивал имени и ему не назвали его, но он дал требуемую цену и счел себя уполномоченным использовать свою покупку в своих интересах». Смит, священник, оставил ему несколько копий и обещал еще.

296

Керлл теперь, во всем восторге обладания, прогрохотал своим громом в объявлении еще выше, чем когда-либо. — «Литературная переписка мистера Поупа, регулярно систематизированная, с 1704 по 1734 год»: лордам, графам, баронетам, докторам, леди и т. д., с их соответствующими ответами, и чьи имена сверкали в объявлении. Оригинальные рукописи также были объявлены доступными для осмотра в его доме.

Но в этот момент Керлл не получил много книг и никаких рукописей. Объявление произвело задуманный эффект; оно вызвало общественное внимание и встревожило многих в Палате лордов. Поуп, несомненно, подстрекал своих друзей там. Граф Джерси внес предложение, что публикация писем лордов является нарушением привилегий; и Керлл был доставлен в Палату.

Это был неожиданный инцидент; и П. Т. еще раз бросает свою темную тень на путь Керлла, чтобы подбодрить его, если бы ему не хватило мужества противостоять всем лордам. П. Т. пишет, чтобы проинструктировать его в ответах на их допрос; но принять величайшую осторожность, чтобы скрыть П. Т.; он заверяет его, что лорды не смогут тронуть и волоска с его головы, если он будет вести себя твердо; что он должен отвечать на их вопросы только заявлением, что получил письма от разных лиц; что некоторые были подарены, а некоторые куплены. П. Т. напоминает в этом случае переписку Джуниуса по поводу подобной угрозы с его издателем.

«Керлл появился у бара», — говорит Джонсон, — «и, зная, что он не в большой опасности, говорил о Поупе с очень малым почтением. «У него», — сказал Керлл, — «есть талант к стихосложению; но в прозе я считаю себя ровней ему». Когда Приказы Палаты были изучены, ни один из них, по-видимому, не был нарушен: Керлл ушел торжествующим, а Поуп остался искать какое-то другое средство». Факт, не упомянутый Джонсоном, заключается в том, что хотя цветистое объявление Керлла анонсировало письма, написанные лордами, когда тома были изучены, ни одного, написанного лордом, не появилось.

Письмо, написанное Керллом по этому случаю одному из таких темных приспешников, мнимому священнику, свидетельствует о его духе и проницательности. Оно содержит примечательный пассаж. Некоторым читателям будет любопытно ознакомиться с произведениями столь знаменитой особы, которая, по-видимому, обладала немалыми талантами.

15 мая 1735 г.

«Дорогой сэр, я снова отправляюсь к лордам, чтобы покончить с Поупом. Прошу вас прислать мне листы, чтобы завершить первые пятьдесят книг, а также оставшиеся триста книг; и, прошу вас, будьте сегодня вечером в таверне «Стандарт», и я выплачу вам еще двадцать фунтов. Моя защита верна; я лишь сказал лордам, что не знаю, откуда взялись книги, и что их получила моя жена. Это была чистая правда, и она предотвратила все дальнейшие расспросы. Лорды заявили, что их сделали орудиями Поупа. Я настаивал на этом единственном пункте и утверждал, что, поскольку в книге не было письма ни одного пэра, я не совершал никакого нарушения привилегий. Я рассчитываю, что книги и недостающие части будут присланы; и верьте в П. Т. так же, как я надеюсь, что он верит в меня».

«Преподобному мистеру Смиту».

Читатель замечает, что Керлл говорит о большом количестве не полученных им книг и о тех немногих, которые он получил, как о неполных. Дело в том, что весь этот мыльный пузырь вот-вот лопнет. Тот, кто скрывался за инициалами, и тот, кто носил маскарадный костюм священнической рясы с адвокатским воротником, внезапно затеяли ссору с одураченным книготорговцем: теперь они обвиняют его в замысле предать их лордам!

Раздраженный и спровоцированный Керлл затем адресовал следующее письмо «преподобному мистеру Смиту», которое, будучи образцом «прозы» этой знаменитой особы, в которой он считал себя «ровней Поупу», и демонстрируя некоторые черты его характера, развлечет любопытного читателя.

Friday, 16 May, 1735.

«Сэр, 1. Я ложно обвинен. 2. Я не ценю перемену настроения любого человека; я никогда не променяю свою ПРАВДИВОСТЬ на ложь, признавая факт, в котором я невиновен. 3. Я не признавал, что книги прибыли из-за воды, и никогда не называл вас; все, что я сказал, это то, что книги прибыли по воде. 4. Когда книги были конфискованы, я послал своего сына передать вам письмо; и так как вы сказали мне, что в Саутурке вас все знают, я велел ему провести тщательное расследование, как, я уверен, сделали бы вы в такой чрезвычайной ситуации. 5. Сэр, я поступил справедливо в этом деле, и это то, что я всегда буду считать мудрым. 6. Я не желаю больше оставаться в неведении; П. Т. — это блуждающий огонек; все книги, которые я получил, неполные; в первых пятидесяти не было ни титульных листов, ни предисловий; последние пять связок, конфискованные лордами, содержали лишь по тридцать восемь штук в каждой, что составляет сто девяносто, а с пятьюдесятью — всего двести сорок книг. 7. Что касается потери будущей копии, я презираю ее и не буду иметь дела с такими темными подозрительными дельцами. Но теперь, сэр, я скажу вам, что я сделаю: когда я получу книги в полном виде, которые я уже получил, и остальную часть тиража, я заплачу вам за них. Но как вы называете такое обращение? Сначала взять вексель на месяц, а потом требовать, чтобы его заменили на вексель сэра Ричарда Хоара. Мой вексель так же хорош, на любую сумму, которую я выдам, как и банковский, и будет оплачен так же пунктуально. Я всегда говорю: золото лучше бумаги. Но если это темное общение продолжится, я немедленно перепечатаю всю книгу; и в качестве дополнения к ней — все письма, которые П. Т. когда-либо присылал мне, точные копии которых у меня есть, вместе со всеми вашими оригиналами, и представлю их под присягой лорду-канцлеру. Вы говорите о доверии — П. Т. не оказал мне никакого, ибо у него мои деньги и векселя за неполные книги. Посмотрим, сэр, либо П. Т., либо вы сами, или же вы обнаружите, что шотландская пословица верна: Nemo me impune lacessit».

«Ваш оскорбленный покорный слуга,

Э. Керлл.

P.S. Лорд —— я жду сегодня. С лордом Делаваром я ужинаю сегодня вечером. Где у Поупа один лорд, у меня их двадцать».

После этого Керлл анонсировал «Литературную переписку мистера Поупа с начальной перепиской П. Т., Р. С. и т. д.». Но теневые корреспонденты теперь публично заявили, что они не могут дать никакого права собственности на письма мистера Поупа, которыми они снабдили Керлла, и никогда на это не претендовали; что, следовательно, любой книготорговец имеет такое же право печатать их: и что касается денежных дел между ними, он выдал им векселя, не подлежащие передаче, и никогда не платил им полностью за копии, полные и неполные, которые он продал.

Так завершилась эта темная сделка между Керллом и его «начальными» корреспондентами. Он продолжал печатать несколько изданий писем Поупа, что дало поэту скромный предлог опубликовать аутентичное издание — именно тот момент, на который, по-видимому, был направлен весь этот темный и запутанный заговор.

Если бы Поуп не был замешан в этой таинственной сделке, как случилось, что письма, которые П. Т. фактически напечатал, были подлинными? Чтобы объяснить это, Поуп обнародовал новый факт. Со времени первой публикации своих писем к другу Кромвелю, вырванных у несчастной женщины, которая ими владела, нашему поэту посоветовали собрать свои письма; и он сохранил их, вставив в две книги; либо оригиналы, либо копии. Для этой цели Поуп нанимал одного или двух переписчиков, когда эти книги находились в деревне, а граф Оксфорд — когда они были в городе. Поуп притворялся, что письма Керлла были извлечены из этих двух книг, но иногда неполно переписаны, а иногда интерполированы. Поуп, действительно, предложил награду в двадцать фунтов «П. Т.» и «Р. Смиту, который выдавал себя за священника», если они выступят и раскроют все это дело; или «если они действовали, как сообщалось, по указанию какого-либо другого лица». Они так и не появились. Линтот, сын великого соперника Керлла, сказал доктору Джонсону, что его отцу предлагали ту же партию печатных книг и что Поуп лучше кого-либо знал, как Керлл получил копии.

Доктор Джонсон, хотя, по-видимому, и не осознавал тонкой запутанности этого необычайного заговора, справедливо сделал такой вывод: «Сделать копии полными было единственной целью Поупа, поскольку количество экземпляров, предложенных для продажи частными посыльными, показывало, что надежда на прибыль не могла быть мотивом издания. Похоже, что Поуп, желая напечатать свои письма и не зная, как это сделать, не навлекая на себя обвинения в тщеславии, что в этой стране случалось крайне редко, придумал видимость принуждения; когда он мог пожаловаться, что его письма были напечатаны тайно, он мог пристойно и в целях защиты опубликовать их сам».

Я заметил, как первое письмо П. Т., притворяющееся написанным тем, кто не был обязан Поупу никакой добротой, несет на себе явный отпечаток его собственной руки; ибо оно содержит вещи не совсем правдивые, но именно то, что Поуп хотел видеть в своей собственной биографии. Что он подготовил свои письма к публикации, видно из истории о двух рукописных книгах — то, что печатные экземпляры прибыли по воде, выглядело так, будто они были отправлены из его дома в Туикенеме; и, если бы не было абсурдно пытаться расшифровать инициалы, можно было бы вообразить, что П. Т. указывает на имя владельца, а также на место его жительства.

Уорсдейл, посредственный художник, был человеком с некоторым юмором в изображении персонажей, ибо он исполнял роль Старой леди Скандал в одном из своих собственных фарсов. Он также был литературным авантюристом, ибо, согласно «Мемуарам» миссис Пилкингтон, желая быть поэтом, а не только мимом, он заставил ее и ее мужа написать все стихи, которые проходили под его именем; такой человек был хорошо приспособлен для роли этого священника с адвокатским воротником, и Уорсдейл утверждал, что он действительно был нанят своим другом Поупом по этому случаю.

Таково запутанное повествование об этой сложной сделке. Поуп полностью преуспел благодаря самым тонким маневрам, какие только можно вообразить; инцидент, который, возможно, изначально не ожидался, — представление его писем на рассмотрение Палаты лордов — в полной мере удовлетворил его гордость и пробудил общественное любопытство. «Он сделал Палату лордов, — говорит Керлл, — своими орудиями». Большая изобретательность, запутанность и секретность вряд ли были присущи поведению автора или авторов «Писем Юниуса».

301

ПОУП И СИББЕР;

СОДЕРЖАЩЕЕ ОПРАВДАНИЕ КОМИЧЕСКОГО ПИСАТЕЛЯ.

Поуп атаковал Сиббера по личным мотивам — свергнув Теобальда в «Дунсиаде», чтобы заменить его Сиббером, он сделал сатиру неприменимой — шутливое и серьезное возражение Сиббера — неподражаемое хорошее настроение Сиббера — оправдание того, что называли его «наглостью» — возможно, скромный человек, и, несомненно, человек гениальный — его юмористическая защита своей неспособности к трагедии, как в актерской игре, так и в писательстве — Поуп больше уязвлен тем, что его выставили смешным любовником, чем плохим человеком — рассказ об «Эгоисте, или Колли о Сиббере», своего рода дополнении к «Апологии его жизни», в котором он нарисовал свой собственный характер с большой свободой и духом.

Ссора Поупа с Сиббером может послужить для обуздания высокомерия гения; это примечательный пример того, как хорошее настроение может мягко очертить границы произвольной власти, когда разнузданность сатиры пытается скрыть клевету. Но эта ссора станет еще более интересной, если она прольет новый свет на характер того, чья оригинальность гения кажется малоподозрительной. Сиббер проявил счастливую находчивость в очень критической ситуации и одержал почетный триумф над злобой великого гения, которым, жалуясь на него, он восхищался и почти любил этого циника.

Поуп, после нескольких «выпадов», как называет их Сиббер, по незначительным личным мотивам, которые Сиббер полностью раскрыл, наконец, из «раздражительной слабости», как удачно выразился лорд Орфорд, завершил свои оскорбления, свергнув Теобальда и заменив его Сиббером; но так как он не хотел терять то, что уже написал, эта перемена нарушила весь декор сатирической фикции. Вещи противоположных природ, соединенные в одно, стали поэтической химерой Горация. Герой «Дунсиады» — ни Теобальд, ни Сиббер; Поуп заставил дурака казаться Сиббером; но это не делало Сиббера дураком. Эта ошибка Поупа воодушевила Сиббера в споре, ибо он продолжал настаивать на том, что сатира к нему не относится; и юмористически сравнил пасквиль «с пургеном с неправильной этикеткой», а Поупа — «с аптекарем, который не следил за своим делом».

Сиббер торжествовал в трудном конфликте — хотя иногда он чувствовал, что, подобно ветхозаветному Патриарху, он борется не с равным, а с кем-то небесного происхождения, «и сустав его бедра был вывихнут». Тем не менее, он торжествовал благодаря той исключительной легкости характера, той неподражаемой gaieté de cœur, той честной простоте правды, из которой проистекало столь теплое восхищение гением его противника; и тому изысканному такту в характерах людей, который пронес это дитя воздушного юмора до порога его девяностого года со всеми наслаждениями сильных жизненных сил и всем тем невинным эгоизмом, который часто становился источником его собственной иронии. Он применил к себе эпитет «непробиваемый», который, вероятно, был в уме Джонсона, когда тот заметил его «непробиваемую наглость». Критик обвинил его в «наглости». Критики склонны допускать слишком много традиционных мнений в свои собственные; иногда необходимо исправлять знания, которые мы получаем. Что касается меня, я почти могу поверить, что Сиббер был скромным человеком! как он, безусловно, был человеком гениальным. Сиббер прожил рассеянную жизнь, и его философское безразличие вместе с его беспечной веселостью было нагрудником, который даже остроумие Поупа не смогло пробить. В течение двадцати лет преследований за свои неудачные оды он никогда не терял самообладания; он читал своим друзьям лучшие вещи, направленные против них, со всем духом, которого могли желать авторы; и сам писал эпиграммы ради удовольствия слышать, как их повторяют, сидя в кофейнях; и всякий раз, когда им аплодировали как «Ощутимым ударам!», «Остроумно!», «Вещам с духом в них!», он наслаждался этими атаками на себя самим собой. Если это тщеславие, то, по крайней мере, «сибберианское».

Действительно, именно своеобразие его личного характера так долго вредило его гению и делало его открытым для постоянных нападок современников, которые были достаточно подлы, чтобы высмеивать неприкрытые слабости, но не осмеливались быть справедливыми к искупающим добродетелям его гения. И все же его гений намного превосходил его литературные слабости. Он знал, что он не поэт, но все же сочинял жалкие рифмы, даже когда ему за них не платили; и однажды написал эссе о характере Цицерона, для которого его старческое слабоумие едва ли было оправданием; — настолько он предпочитал развлечение благоразумию. Другой слабостью было играть трагедии писклявым голосом и писать их с гением примерно такого же размера для возвышенного; но злоба его современников, казалось, забывала, что он создавал новые драматические сущности в изысканных персонификациях своих комических персонажей; и создавал некоторые из наших стандартных комедий, сочиненных с таким подлинным гением, что они до сих пор поддерживают репутацию английской сцены.

В «Апологии своей жизни» Сиббер показал себя великодушным и плохо принятым противником и во все времена был щедр на похвалы, даже после смерти Поупа; но когда возражения и хороший нрав не смогли сгладить своим маслом острое жало осы, поскольку его слабейшим талантом не был комизм, он решил привлечь смеющихся на свою сторону и поставил Поупа в очень смешное положение. Это было вырвано у Сиббера этой оскорбительной строкой Поупа: —

И разве у Колли тоже нет своего лорда и шлюхи?

Кажется, что у Поупа однажды было то же самое! Но смешная история, подходящая вкусу бездельников, задела Поупа больше, чем более острые возражения и честные истины, которые приводил Сиббер. Те, кто пишет пасквили, приглашают к подражанию.

Помимо двух писем, адресованных Сиббером Поупу, эта ссора породила моральную безделицу, или, скорее, философское любопытство, касающееся собственного характера Сиббера, который запечатлен с полным отпечатком всей его оригинальности.

Название, столь выразительное по своему замыслу, а также причудливость и хорошее настроение работы, которую можно рассматривать как любопытное дополнение к «Апологии своей жизни», вряд ли могли быть придуманы и, безусловно, не могли быть исполнены никем, кроме гения, который на это осмелился. Я привожу название в примечании. Это любопытный пример того, что Шефтсбери так причудливо описал как «самоинспекцию». Эта маленькая работа представляет собой разговор между «мистером Франкли и его старым знакомым Колли Сиббером». У Сиббера хватило духа заставить этого мистера Франкли говорить самые горькие вещи против самого себя; и он, должно быть, был внимательным читателем всех самых острых упреков, которые когда-либо бросали его враги. Этот язвительный цензор — не соломенное чучело, поставленное для того, чтобы его легко сбили. У него столько же живости и остроумия, сколько у самого Сиббера, и нередко он берет верх в споре. Но серьезность и легкомыслие, смешанные в этом маленьком произведении, образуют восхитительные контрасты: и Сиббер в этом разнообразном излиянии завоевывает все наше уважение за ту открытую простоту, то неизменное хорошее настроение, которое проистекало из природы, и тот тонкий дух, который касается всего с жизнью; однако, как он сам признается, главное обвинение мистера Франкли, что «его философский вид в конце концов окажется лишь тщеславием в маскараде», может быть правдой.

Я попытаюсь собрать некоторые образцы этого необычайного произведения, потому что они гармонируют с замыслом настоящей работы и дают принципы в отношении сохранения уравновешенности характера, которые могут направлять нас в литературных распрях.

Франкли замечает по поводу заявления Сиббера о том, что его не беспокоит сатира Поупа, что «ни один тупица не бывает настолько глуп, чтобы не чувствовать боли, когда его так называют; и (вы меня извините), если бы это был ваш случай, почему мы должны верить, что вы не были бы так же обеспокоены этим, как другой тупица?»

Автор. Это действительно прижимает меня к стенке; но я не сдамся. Ибо, поскольку вовсе не немыслимо, что тупица моего размера может иметь особую склонность к выполнению какого-то полезного дела, которое могло бы озадачить более мудрого человека, разве у этого тупицы все еще не будет чего-то, чем можно гордиться? Если так, позвольте мне лишь тщеславие предположить, что у меня могла быть какая-то такая возможная склонность, и вы не удивитесь (хотя во многих других пунктах я все еще могу быть тупицей), что я могу, тем не менее, быть доволен своим положением.

Франкли. Разве не похвально для человека способного горячо заботиться о своей репутации?

Автор. В том, что касается его честности или чести, я сделаю некоторую скидку; но за репутацию его способностей — ни на йоту.

Франкли. Как! Не заботиться о том, из-за чего пол-ученого мира ведет непрерывную войну.

Автор. Так же, как другая половина из-за религии; но ни турок, ни Папа, ни мечи, ни анафемы не могут изменить истину! Она стоит там! Всегда видимая разуму, самозащищенная и неподвижная! Чем бы она ни была или есть, она всегда будет! Как никакая атака не может изменить ее, так и никакая защита не может добавить к ее пропорции.

310

Франкли. В таком случае вы объявляете все споры об остроумии либо ненужными, либо неуместными.

Автор. Когда один из ста случается не быть таковым или компенсирует это своей приятностью, мы должны по справедливости признать это большой редкостью. Ответ на справедливую сатиру или критику редко будет считаться чем-то лучшим.

Франкли. Разве ответ не может быть хорошим?

Автор. Да, но никогда не является абсолютно необходимым; ибо, поскольку ваша работа (или репутация) должна была быть хорошей или плохой до того, как ее подвергли цензуре, ваш ответ на эту цензуру не мог изменить ее: она все равно осталась бы тем, чем была. Если она была хорошей, атака не могла ей повредить: если плохой, ответ не мог ее исправить.

Франкли. Но клевета не всегда так бессильна, как вы, кажется, полагаете; люди самого здравого смысла могут быть введены ею в заблуждение или, не стремясь к истине, могут никогда не добраться до нее; а вульгарные люди, поскольку они менее склонны быть добрыми, чем злобными, часто принимают злобу за остроумие и испытывают немилосердную радость, хваля ее. Теперь, когда это так, не является ли кроткое молчание при сатирической клевете столь же подверженным подозрению в виновности или глупости, как и результатом невинности или характера? — Самозащита — очень естественное и справедливое оправдание для ответа.

Автор. Пусть так! Но все же это не всегда делает его необходимым; ибо хотя клевета, из-за того что они не взвешивают ее, может сойти за правду для некоторых немногих людей здравого смысла и может привлечь огромное количество вульгарных людей на свою сторону, вред никогда не может быть продолжительным. Сатирическая клевета, у которой нет правды для поддержки, — это лишь большая рыба на суше: она может биться и метаться и создавать раздражающий шум, но она не укусит вас; вам не нужно бить ее по голове; она скоро будет лежать тихо и умрет спокойно сама по себе.