«Британский ежеквартальный обзор, том LIV»

«Общий очерк организации животного царства и руководство по сравнительной анатомии». Томас Раймер Джонс, член Королевского общества. Издательство John Van Voorst.

Четвертое издание «Очерка» профессора Т. Р. Джонса может быть принято как доказательство того, что его работа все еще востребована, несмотря на грозное соперничество недавней работы профессора Роллстона по тому же предмету, адресованной тому же классу читателей. Возможно, менее формальный и технический стиль изложения может быть привлекательным для некоторых студентов сравнительной анатомии. Люди, которые посвящают себя изучению того, что называется описательными науками, часто впервые обращали на них внимание благодаря их живописным привлекательностям, и они сохраняют определенную свободу в обращении с этими отраслями знаний, которую ни преподаватели, ни студенты более точных наук не позволили бы себе. Профессор Р. Джонс воспользовался своей полной поэтической свободой, и части работы, которые демонстрируют её в высшей степени, являются исключительно его собственными. Нет никаких возражений против такого способа изложения, пока он не отвлекает внимание учащихся от более общих и трудных частей предмета. Но сравнительная анатомия всего животного царства настолько обширна, что если автор позволяет себе гнаться за описаниями, которые представляют наибольший интерес, его представление всего предмета, вероятно, будет фрагментарным и несовершенным.

Предыдущие издания этой работы стояли почти особняком как популярные элементарные руководства, и это издание содержит очень мало дополнений к предыдущим — таких только, по сути, которые были навязаны автору. Он намеренно оставался в арьергарде науки и является скорее составителем, чем критиком или исследователем. Таким образом, он не может сопротивляться притязаниям Cælenerata быть ранжированными как подцарство, и принятие классификации Фрея и Лейкарта вынудило его транспонировать положения Anthozoa и Hydrozoa. Это, однако, почти его единственное классификационное новшество. По удобной консервации он все еще сохраняет Cirrepedia как отдельный класс, в то время как Rotifera помещены под Crustacea. Brachiopoda все еще вставлены между Conchifera и Gasteropoda. Амфибии не отделены от Reptilia. Эти устаревшие идеи классификации вызывают сожаление; но поскольку цель тома — описывать, а не классифицировать, их не нужно осуждать как ошибочные. При рассмотрении классов позвоночных автор становится немногим более чем интерпретатором профессора Р. Оуэна, и мы сожалеем, что теория элементов позвонка, которая никогда не была общепринятой в научном мире, вводится в студенческую книгу без критики или комментариев.

Основные дополнения, которые появляются в этом издании, являются живописными, и новые картины, по большей части, иллюстрируют естественную историю, а не анатомию. Исключение из этого, однако, найдено во введении очень поучительного изображения Waldheimia Australis мистера Олбани Харкока.

Отсутствие догматизма в обращении с естественными науками по некоторым причинам похвально, но все учебные работы должны быть догматичными. Поместить два совершенно противоречивых описания, взятых у двух авторов, рядом, не помогая студенту определить каким-либо образом, какое из них является правдивым, совершенно непростительно, и все же это именно то, что делается в отношении описаний и теорий функций органов дождевого червя Дюже и доктора Уильямса. Старые ошибки все еще сохраняются в этом новом издании. Таким образом, описание генеративной системы обыкновенной улитки повторяется слово в слово из старого издания, хотя взгляды, принятые там, безусловно, неверны.

Мы свободно высказались о недостатках работы, но со всеми её ошибками она давно известна как очень интересный и популярный трактат по предмету, который очень трудно рассматривать в целом, и мы не сомневаемся, что она сохранит свою популярность в нынешнем виде.

«Чудеса человеческого тела». С французского А. Ле Пилера. Издательство Blackie and Son.

Это работа по анатомии и физиологии человека, обработанная так, чтобы сформировать легкую, знакомую и интересную книгу для изучения публикой обоих полов. Это не о каких-то особых «чудесах», а обо всей структуре тела, за вычетом тех частей анатомии, которые непригодны для молодых, о которых книга трактует. Нет сомнения, что все тело — это мир чудес, и поэтому название допустимо и должно было быть привлекательным, но оно немного склонно вводить в заблуждение. Это, действительно, кропотливое и систематическое описание структуры и функций всех анатомических элементов и сложных органов по всему телу, проиллюстрированное хорошими четкими диаграмматическими рисунками. Она отнюдь не так очаровательна по своему стилю, как маленький том профессора Хаксли по тому же предмету, но она более равномерна в внимании, которое уделяет отдельным частям тела, и в этом отношении лучше подходит для того вида общего школьного обучения, для которого, как мы предполагаем, она предназначена.

ПОЭЗИЯ, ФИКШН И ИЗЯЩНАЯ СЛОВЕСНОСТЬ.

«Грядущая раса». Издательство William Blackwood and Sons.

Автор «Грядущей расы» идет по стопам автора «Гулливера», haud passibus æquis, конечно, но с индивидуальностью и силой, которые являются полностью его собственными, и с добродушием в тонкой и приглушенной иронии своей сатиры, которая делает его книгу такой же приятной, как и умной. В компетентных руках ни одна форма аллегории так не поддается бичеванию глупостей века или воплощению предвидений и прогнозов. Она составляет маленькую литературу сама по себе, которая может похвастаться некоторыми замечательными произведениями.

«Грядущая раса» населяет подземный мир, в который автор был низвергнут, находясь на дне шахты; и в его обитателях мы призваны созерцать добро и зло определенных социальных теорий и научных спекуляций, реализованных в фактическом результате. Здесь нет дикого бичевания пороков или циничного изображения абортов, а спокойная, острая, игривая демонстрация возможного добра и вероятного зла; вещей, к которым нужно стремиться, и вещей, которых нужно избегать. Автор слишком серьезен для насмешки и слишком хитер для серьезности. Его тон — это тон добродушного оптимизма, с легким оттенком подшучивания. Вероятно, ему самому было бы трудно взвесить точный выигрыш или потерю изменений, которые он задумывает. Трудно, действительно, определить, когда он предается дневным грезам, когда — тонкой сатире. Он гражданин Американской Республики и как таковой находится в лучшем субъективном состоянии для оценки нетрадиционного. В этом также есть оттенок хитрой сатиры. Он реализует в своем бледном мире то, чем так хвастается Брат Джонатан, фактический апофеоз республиканского либерализма, социального равенства и религиозного и научного знания. Мы не можем даже указать на огромное разнообразие проблем, которые в этих различных департаментах находят свое решение. Мы можем только, в свободной манере, упомянуть несколько явлений жизни в нижнем мире. Лишенный солнечного света, он компенсируется наукой, и бесчисленные лампы составляют вечный день, но бледного оттенка. Описаны его странная флора и фауна. Его обитатели — раса гигантов, усовершенствованная через долгие процессы естественного отбора и продвинутая к немыслимым возможностям научной культуры. Они достигли совершенного практического знания месмерической силы или «вриля»; трубка в руках ребенка заряжена агентством настолько ужасным, что оно уничтожило бы армию, и все же настолько деликатным и тонким, что оно успокаивает нервное нетерпение — сила настолько совершенная, что её нельзя использовать в борьбе. Абсолютное равенство, социальная гармония и спокойное счастье — это не только привилегии, это необходимые условия социального существования; неспешное наслаждение, совершенное знание, добродетель, культивированная в инстинкт, являются её естественными причинами. Механизм был настолько усовершенствован, что фигуры-автоматы оказывают все необходимые бытовые услуги, а передвижение одинаково легко по земле, в воде или по воздуху. Конечно, их законы совершенны; правительство — это высокая социальная обязанность, от которой люди уклоняются, если только моральное обязательство не принуждает, а корыстолюбие уничтожено. Мудрое обеспечение против перенаселения осуществляется правилами эмиграции. Женщины больше и умнее мужчин, обладая большей властью над таинственным «врилем»; и в любовных делах имеют мужскую привилегию «говорить первыми», любовь важнее для женщин, чем для мужчин. Демократическое правительство — правительство, то есть, самых невежественных — осуждается как величайшая глупость — Кум-Пош; и величайшее презрение изливается на наше законодательство, войну и социальные привычки как на абсурды варварского века и народа. Ученых рассуждений о языке, литературе и искусстве достаточно, чтобы показать, во всяком случае, достижения писателя: и нежные восприимчивости, жертвой которых герой стал от женщин Врил-я, добавляют приятный штрих человечности. Люди, короче говоря, достигли развития, которое настолько же впереди нашего, насколько наше — наших антропоидных предков. Они проникли в главные тайны природы и почти избавились от всех человеческих бед. Их рай — это рай физического, научного, социального и морального совершенства; богатство не любят, власти избегают, преступность неизвестна, а сила не нужна. Но почему-то общий результат неудовлетворителен и меланхоличен. Книга способная и замечательная. Много мудрости, а также много знаний скрыто под её остроумной аллегорией; reductio ad absurdum предложено с изысканной тонкостью. Это одна из самых умных сатир своего класса.

«Певицы Шотландии». Сара Тайтлер и Дж. Л. Уотсон. Издательство Strahan and Co.

Несмотря на некоторую легкую тенденцию в двух или трех из этих очерков пытаться рассказать историю, когда истории нет, это такая же очаровательная книга своего класса, какую мы помним, что читали. Одинокая баллада иногда дает славу, как, например, «Werena my Heart Licht» леди Гризелл Бейлли; но тогда все, что мы хотим знать о её авторе, может быть рассказано в абзаце. С другими, однако, иначе. Авторы песен, такие как миссис Кокберн, леди Энн Барнард и графиня Нэрн, — это гораздо больше, чем авторы песен, поэтому они вполне заслуживают отдельной биографии, которая уже была создана для последней и которая, как мы рады узнать, готовится для первой. Шотландские баллады, как и шотландский виски, имеют свой особый вкус, и он имеет особый шарм для англичан. Мы бы устыдились признаться, сколько посредственных стихов в поэзии и диалогов в романах радуют нас просто в силу их шотландского диалекта. Есть шотландские баллады, однако, которые в силу своих внутренних достоинств будут жить вечно. Биографии, которые промышленность и мастерство мисс Тайтлер и мисс Уотсон здесь предоставили, — это биографии леди Гризелл Бейлли (1665–1746), автора «Werena my Heart Licht», бессмертной главным образом в силу своего единственного рефрена «And werena my heart licht I wad dee»; Джин Адам (1710–1765), автора «There is nae Luck about the House», которая была разносчицей; миссис Кокберн (1712–1794), автора «The Flowers of the Forest»; мисс Джин Эллиот (1727–1805), автора другой «The Flowers of the Forest»; мисс Сюзанны Блэймир (1747–1794), автора «What ails this Heart of Mine» и «Ye shall walk in silk attire» и т. д.; Джин Гловер (1758–1801), автора «O'er the Muir among the Heather»; миссис Элизабет Гамильтон (1758–1816), автора «My ain Fireside»; леди Энн Барнард (1750–1825), автора «Auld Robin Gray»; баронессы Нэрн (1762–1851), автора «The Land o' the Leal», «Caller Herring», «The Laird o' Cockpen» и т. д.; и Джоанны Бейлли (1762–1851), автора «Woo'd and Married and a'», «Saw ye Johnny Comin» и т. д. Более очаровательную смесь нежных мыслей и лирической сладости трудно найти. Как и следовало ожидать от женских песен, в них мало национальной и политической свирепости, которая вдохновляет так много шотландских баллад другого пола. Даже якобитские песни леди Нэрн настолько нежны и привлекательны, что самый крепкий старый ганноверский виг мог бы легко их петь. Но главный шарм книги — это очерк восхитительной старой леди, миссис Кокберн, подруги Аллана Рэмси, Бернса и Скотта, и, несомненно, самой жизнерадостной, остроумной и оптимистичной восьмидесятилетней женщины, которая когда-либо жила. Она была одной из королев эдинбургского общества, и авторы имели доступ к её письмам, которые Вальтер Скотт так высоко ценил и которые по сплетнической полноте, живому интересу, интеллектуальному блеску и разносторонней ловкости едва ли могут быть превзойдены. Она была жизнью и душой социальной жизни, которую она помогала формировать. Мы рады узнать, что готовится биография этой умной и красивой старой леди. Тем временем мы рекомендуем «Певиц Шотландии» как восхитительную книгу. Все, к чему прикасается мисс Тайтлер, она украшает, и здесь она наткнулась на добродушную и интересную тему.

«Английские перепечатки» Арбера. — «Сборник Тоттела», 1550; «Проповеди Томаса Левера», 1550; «Дискурс об английской поэзии» Уильяма Уэбба, 1587; «Первый печатный английский Новый Завет». Перевод Уильяма Тиндейла. Фотолитография с уникального фрагмента, находящегося сейчас в коллекции Гренвилла, Британский музей. Лондон: 5 Куин-сквер, Блумсбери.

Мистер Арбер продолжает свою щедрую и неоценимую работу с возрастающей эффективностью и, как мы полагаем, с возрастающим поощрением. Конечно, никакая попытка донести курьезы и сокровища нашей ранней английской литературы до самого бедного студента и обычного читателя не идет ни в какое сравнение с ней. За шиллинг можно приобрести копии драгоценных сокровищ, которые богатство не могло бы купить.

«Сборник Тоттела» — это первый известный сборник английских стихов, прародитель бесчисленных томов, которые сегодня загромождают наши столы в гостиных и не поддаются критике. В сборник Тоттела вошли стихотворения графа Суррея, сэра Томаса Уайетта, Николаса Гримальда и девяносто пять произведений «неизвестных авторов». Либо у наших предков три столетия назад были весьма ограниченные представления о литературе, либо она была более изобильной, чем мы полагаем, — ведь мы находим у Уильяма Уэбба в его «Рассуждении об английской поэзии» жалобу на напасть, которую мы считали свойственной лишь современным рецензентам: «Среди бесчисленных сортов английских книг и бесконечных тюков печатных памфлетов, которыми переполнена эта страна, забиты все лавки и обставлен каждый кабинет, большая часть, я полагаю, в любом роде, — это либо чисто поэтические, либо те, что в каком-то отношении (будь то по содержанию или по форме) тяготеют к поэзии». Мистер Арбер обладает подлинным вдохновением библиофила: терпение, с которым он собирает крупицы библиографической информации, а также осторожность и мастерство, с которыми он ее использует, безупречны. «Сборник Тоттела» был очень популярен в свое время.

Левер был членом совета, проповедником и магистром колледжа Святого Иоанна в Кембридже; пастором в изгнании английской церкви в Аарау; пребендарием Даремского собора и магистром госпиталя Шерберн. Он был, как называет его мистер Арбер, одним из «духовных детей» Реформации, соратником Латимера, Брэдфорда и Нокса. Эти три проповеди, по обычаю того времени, затрагивают общественные и злободневные темы, нравы и обычаи и представляют ценность не только как часть религиозной, но и как часть бытовой истории своего дня. Левер был человеком типа Латимера — в высшей степени верным и бесстрашным.

«Рассуждение об английской поэзии» Уэбба — это репринт очень редкой книги, о существовании которой известно лишь по двум экземплярам. Уэбб был выпускником Кембриджа, человеком весьма образованным, скромным и способным. Примечательно, что его критика английской поэзии появилась почти одновременно с более значительным трудом Паттенхема «Искусство английской поэзии», который мистер Арбер уже переиздал в этой серии. Рассуждение Уэбба содержит немало проницательной и глубокой критики. Он был хорошо знаком с классическими поэтами и проводил эксперименты в переводе, стремясь натурализовать классические стихотворные размеры.

Факсимиле фрагмента «Первого печатного английского Нового Завета» Тиндейла является большой литературной, а также религиозной диковинкой. С полным правом мистер Арбер говорит о почтении, почти благоговении, с которым он предлагает «фотографическое подобие бесценной жемчужины английской литературы», прародительницы миллионов английских Священных Писаний. Мистер Арбер сопровождает работу весьма обширной и многообразной библиографией, давая отчет о Тиндейле и Рое, а также о первых двух изданиях английского Нового Завета; и обсуждая вопрос о том, был ли кварто Тиндейла переводом немецкой версии Лютера. Читать научную, скромную и кропотливую библиографию мистера Арбера — истинное удовольствие. Мы настоятельно призываем обратить внимание на его неоценимые труды.

Романы и романисты восемнадцатого века. Уильям Форсайт, магистр искусств, королевский адвокат. Джон Мюррей.

Книга мистера Форсайта едва ли подпадает под сферу критики. Сплетни вряд ли подвластны законам искусства, а исследование мистера Форсайта недостаточно широко, да и его размышления недостаточно глубоки, чтобы заслужить иное описание. Тем не менее, это весьма приятные сплетни, которые будут и развлекать, и просвещать, даже если развлекают они несколько больше, чем просвещают. Восемнадцатый век ныне перешел в область истории, и мы изучаем его с тем же чисто историческим интересом, с каким изучаем пятнадцатый. Мы читаем книги восемнадцатого века так, как читаем классиков, — не так, как читаем авторов, отражающих наши собственные идеи и нравы. Филдинга, пожалуй, сейчас читают меньше, чем в любое другое время, и в основном литературные деятели в силу своей профессии или историки. Мы простили бы мистеру Форсайту признанные недостатки его книги, если бы она хоть что-то сделала для того, чтобы остановить прогресс этого классического забвения. Однако, похоже, это не входит в намерения мистера Форсайта. Он, по-видимому, был немало удивлен, когда в ходе своих исследований обнаружил, что попал в столь сомнительную компанию, и был соответственно разочарован. Большая часть книги, следовательно, занята критикой, в которой автор очень суров к аморальным романистам, стремившимся лишь описывать времена такими, какими они были. Мистер Форсайт не утверждает, что они были неверны реальности, и поэтому критикует эпоху, а не книги, которые ее отражали. Но такого рода критика принадлежит к почти вымершей школе.

Жизнь и сочинения Джозефа Мадзини. Том VI. Критические и литературные статьи. Смит, Элдер и Ко.

Критические и литературные статьи мистера Мадзини не являются чисто литературными, и их критика не является беспристрастной. Пророческая функция и критическая не вполне совместимы, а мистер Мадзини — пророк ветхозаветного толка, хотя, к несчастью, с судьбой Кассандры. Политическая страсть горит в нем слишком ярко, чтобы допустить сосуществование того чистого критического инстинкта, который не имеет энтузиазма и который сохраняет свою беспристрастность, держась в стороне от дел. Соответственно, объекты его восхищения принадлежат к воинствующему классу в литературе; он подчиняет Гомера Данте, Гёте — Байрону и, полагаем, Филдинга — Жорж Санд. Если бы он не стал определять гениальность как дух бунта, он сказал бы, что сочувствие активным движениям человечества является ее неотъемлемой составляющей. Органом для восприятия мысли как таковой, идей в отрыве от их применения, он, по-видимому, не обладает. Чисто духовная сторона жизни, чисто метафизическая сторона мысли — для него пустое место; однако даже в самом несовершенном обществе, наиболее остро нуждающемся в реформации, они всегда будут составлять значительную часть всей жизни человечества. Короче говоря, он первосвященник революции и дарует отпущение грехов только приверженцам этого алтаря. Эссе в настоящем томе задуманы в этом духе и являются скорее не критикой, а страстными ораторскими речами, произнесенными с пылом крестоносца. Статья о Жорж Санд — это рассуждение о «жизни Гения», его печалях, стремлениях и неискоренимой меланхолии. Статья о Гёте — это осуждение политического бездействия и культа безразличия; в то время как величие Ламенне от признается лишь тогда, когда он перестал быть мыслителем и перешел к бесплодным действиям. Если отбросить отсутствие критической беспристрастности, а следовательно, и критической ценности, эти эссе полны красноречия и подлинного энтузиазма. Их можно назвать евангелием той части партии действия, которая стремится к великой демократии будущего — трансформации, которая будет более чем политической, более чем социальной, которая будет почти теократической.

Ораторские речи Цицерона против Катилины; с примечаниями и т. д. Перевод с немецкого Карла Хальма, с многочисленными дополнениями. А. С. Уилкинса, магистра искусств. Макмиллан и Ко. 1871.

Полный словарь к «Запискам о Галльской войне» Цезаря. А. Крика, магистра искусств. Ходдер и Стоутон. 1870.

Первая из упомянутых работ, на наш взгляд, — лучший учебник, который когда-либо попадал в наше поле зрения. Превосходство оригинала достаточно гарантировано тем, что он выходит в серии Хаупта и Зауппе, а его практическая полезность полностью подтверждена продажей семи изданий за несколько лет. Но мы без колебаний утверждаем, что английское издание стало намного лучше оригинала благодаря обширным дополнениям профессора Уилкинса, которые свидетельствуют не только о его разнообразных критических и литературных познаниях, но и о правильности его суждений относительно трудностей и потребностей большинства студентов. В оригинале едва ли найдется примечание, в которое редактор не внес бы важные дополнения. Среди наиболее ценных пособий для английского студента — постоянные ссылки на «Историю» Моммзена, «Древности» Рэмси и «Грамматику» Мадвига. Этимологические примечания переводчика часто содержат в сжатом виде суть взглядов Курциуса, Шлейхера или Корсена по данному вопросу. Более продвинутым студентам для получения дополнительной информации рекомендуется обращаться к трудам Беккера, Друмана, Негельсбаха, Арнольда, Нибура, Меривейла и Форсайта. Фактически, ни один источник иллюстраций не ускользнул от внимания редактора, даже эссе в «Rheinisches Museum» и «Fortnightly Review». Не менее ценным вкладом является превосходный анализ четырех речей, позволяющий студенту следить за аргументацией на каждом шагу. Мы не можем не похвалить этот небольшой том. Наше искреннее мнение таково, что здесь младший студент не найдет недостатка ни в чем, а зрелый ученый может многому научиться. Мы с величайшим удовлетворением рекомендуем его всем, кто ищет эффективную помощь в изучении речей против Катилины.

Вторая книга — это чисто элементарная работа, составленная отчасти по плану наших тевтонских соседей. Цель автора двояка: предоставить юному учащемуся лучший словарь для чтения Цезаря, избавив его от замешательства перед большим словарем и скудости маленького, а также обеспечить с самого начала идиоматические способы перевода. Последнее учитывается на протяжении всей работы и является единственной целью двух приложений, первое из которых содержит 116 идиоматических фраз с их английскими эквивалентами, а второе — советы по переводу на английский язык. Мистер Крик совершенно справедливо утверждает, что урок латинского перевода должен быть одновременно и уроком английской композиции. Эта работа, хотя и небольшая и элементарная, не является маловажной. Она направлена на исправление одного большого недостатка большинства современных учебников и демонстрирует способности ученого в сочетании с опытом учителя. Мы от всей души желаем автору успеха в его стремлении сократить утомительные и громоздкие способы обучения, преобладающие в наших лучших учебных заведениях.

Гомер — Одиссея. Книги I—XII. У. У. Мерри, магистра искусств. Оксфорд: Кларендон Пресс.

Учебники почти по всем отраслям литературы, кажется, появляются батальонами. В настоящее время существует несколько конкурирующих серий, которые охватывают одну и ту же классическую область. Представленный нам том принадлежит к серии «Кларендон Пресс» и является предвестником более крупной работы на ту же тему. Этим, вероятно, объясняется разочаровывающая краткость примечаний и иллюстраций. Материалы для хорошего издания «Одиссеи» обильны и состоят из фундаментальных работ, рассматривающих каждую тему, связанную с этой древней поэмой, а также из превосходных комментариев. Примечания, данные мистером Мерри, настолько кратки и элементарны, что дают лишь слабое представление о трудах его предшественников. Мы не верим, что учебник должен быть перегружен пояснительным материалом или нагромождением ссылок на авторитеты, к которым школьник, вероятно, будет неспособен и, безусловно, не захочет обращаться; но мы действительно считаем, что каждая аннотированная классическая книга должна содержать обширные ссылки на наши лучшие элементарные книги по грамматике, древностям и истории; отсутствие которых, на наш взгляд, является серьезным недостатком данного издания. Мистер Мерри в основном следовал тексту Ла Роша. Краткое, но превосходное введение адаптировано из брошюры Томашевского. Иллюстративный материал содержит очерк основных гомеровских форм, гомеровского метра, гомеровского синтаксиса и примечания, для которых были изучены комментарии Нича, Амейса и Крузиуса. Примечания, насколько они представлены, ясны, точны, уместны, рассудительны и, по-видимому, составлены по тому же плану и едва ли более обширны, чем те, что даны к первым шести книгам «Илиады» в «Аннотированных оксфордских карманных классиках».

Георгики Вергилия. Перевод П. Д. Блэкмора, магистра искусств. Сэмпсон Лоу, Сын и Марстон.

Мистер Блэкмор — не только один из лучших романистов и садоводов, он также всесторонне образованный ученый и очаровательный поэт. Этот перевод «Георгик» — самое замечательное достижение; полное значение слов Вергилия почти всегда ощутимо в переводе, несмотря на требования рифмы. Мы отнюдь не придерживаемся мнения, что десятисложный куплет — подходящий метр для Вергилия; этот элегантный римлянин был насколько возможно близок к Теннисону, и его приемы версификации могут быть восхитительно повторены в теннисоновском белом стихе. Мистер Блэкмор обладает большей силой и более сильной идиосинкразией, чем Вергилий; поэтому в переводе мы больше думаем об английском, чем о римском поэте. Мы не возражаем против такого стиля перевода; мы читаем нашего Вергилия с отличием, по сути, с новым привкусом. Точно так же Драйден превратил Горация в более благородную форму, когда написал,

«Даже небо не властно над прошлым,

Но что было, то было, и свой час я прожил».

Если мы не ошибаемся, сам мистер Блэкмор где-то замечает, что смысл Нового Завета лучше раскрывается на английском языке, чем это было возможно на греческом; подобным образом мы предпочитаем «Георгики» Блэкмора «Георгикам» Вергилия. Поскольку у нас здесь нет места для критической дискуссии, мы предпочитаем процитировать прекрасные строки, которыми переводчик извиняется за свою дерзость.

«Снисходительны будьте к мечтам садовода

(Человека, лишенного дара природной мелодии)!

Как терпеливый труд и любовь, что делает все, что может,

Пусть даже облака, могут следовать за лучом солнца.

И в этом увядании поэтического дня,

Когда все так туманно, при лунном свете и гротескно,

Приятно покинуть эту живописную мешанину,

И гнаться за закатом более ясного луча.

Слишком хорошо я знаю, наученный бесплодной ошибкой,

Как скрытая красота имеет обманчивые ключи,

Как трудно поймать, как быстро потерять

Мираж воображаемой мысли.

И еще труднее заставить это видение выдержать

Свободное преломление современного языка,

Чтобы передать зрение слуху, старое — молодому,

И зафиксировать мой кругозор на английском ухе.

Слишком хорошо я знаю, введенный в заблуждение надеждами садовода,

Как дешевы вещи, которые долго стоили мне дорого;

И хотя я не смог привить здесь поэта,

Никаких диких ветвей я не могу выставлять напоказ взамен.

Но вон там, посмотрите, мои аметисты и золото,

Если угодно — виноград и абрикосы — сдерживают

Эти более привычные руки; если только вы не соизволите

Ухаживать вместе со мной за скотом и быками старины».

Насыщенная прелесть этого вступления покажет лучше, чем любая критика, поэтические способности мистера Блэкмора.

Древние классики для английских читателей. Записки Цезаря. Энтони Троллопа. Гораций. Теодора Мартина. Эсхил. Реджинальда С. Коплстона. Ксенофонт. Сэра Александра Гранта. Под редакцией преподобного У. Лукаса Коллинза, магистра искусств. Блэквуд и сыновья.

Это блестящая идея мистера Коллинза; и его сотрудники хорошо выполнили свой долг. Не только английский читатель будет благодарен господам Троллопу, Мартину, Суэйну, Гранту и Коллинзу, но и все молодые студенты, которые теперь могут с большим рвением и пользой взяться за части этих великих классиков, получив таким образом всесторонний взгляд на все произведения, которые они часто вынуждены грызть в возвышенном неведении об их общем смысле или духе. Мистер Троллоп рассказал удивительную историю Цезаря, насколько ее раскрывают его «Записки», и проиллюстрировал ее географическими пояснениями, историческими параллелями и реалистическим искусством. Яркие, волнующие фрагменты описаний, краткие депеши, ошеломляющие сжатия кампаний до нескольких страниц или предложений даны словами самого могучего Цезаря, а история рассказана с грацией и простотой на энергичном ясном английском языке одним из самых популярных писателей дня. Мистер Мартин с отличием окончил школу классического перевода, прежде чем взяться за эту трудную задачу. Мы должны признаться в большом удовлетворении его изящной и тонкой работой. Он дал нам очерк карьеры Горация и с помощью умелого цитирования заставил его рассказать историю своей юности, своей высокой военной карьеры, своего отношения к Меценату, своего здоровья и своих вкусов, своих любовных похождений, своей дружбы и своих религиозных идей. Мистер Мартин изящно ввел переводы профессора Конингтона там, где предпочел их своим. Лорд Литтон не встретил у него равного расположения, хотя на его критику нередко ссылаются.

Если наши читатели попытаются представить, как выглядели бы «Гамлет» или «Восстание Ислама», если бы их описали какой-то более молодой цивилизации на каком-то языке будущего, они получат представление о трудности воспроизведения драм древних трагиков в виде простого пересказа их в прозе. Дело не только в том, что изысканное искусство оригиналов испаряется в процессе, но и в том, что поэзия уходит, и остаются только великие концепции; даже верования древнего мира теряют свою простоту при передаче. Но вряд ли было необходимо мистеру Реджинальду Коплстону вводить в заблуждение, говоря о «мрачных божествах, которые принадлежат сфере совести и моральной ответственности», или находить в греческой мифологии такие уроки, как «глубокая и страшная ответственность человека, возможность восстановления от греха к чистоте и всемогущее провидение высшего Творца». Некоторые из этих истин являются порождением римского права, другие — плодом христианства, но все они современны. Аристотель, безусловно, ничего о них не знал, и любой, кто привнес бы такие ассоциации в свое чтение «Прометея», обнаружил бы, что его идеи о нем искажены фундаментальным заблуждением. За исключением того, что предложения мистера Коплстона по большей части спотыкаются и лишены стройности, его изложение пьес в остальном хорошее и точное.

«Ксенофонт» — отец военной истории, романа и босуэллианы. Его ценят меньше, чем «Геродота», но он столь же оживлен и интересен. Поэтому мы не думаем, что его «главная заслуга перед современными читателями заключается в объеме информации, которую он сохранил». В его картинах современной жизни есть нечто большее. Сэр А. Грант хорошо выполнил свою работу, и «Ксенофонт» благодаря этому должен стать более привлекательным для английских читателей, чем был до сих пор. Мы могли бы пожелать несколько более полной картины его жизни и времени, но требования пространства императивны.

Сочинения Вергилия, переведенные на английскую прозу. Джеймса Лонсдейла, магистра искусств, и Сэмюэля Ли, магистра искусств. Макмиллан и Ко.

Прозаический перевод «Вергилия», конечно, нечитабелен. Мы предполагаем, что это задумано как «шпаргалка». Дэвидсон, безусловно, оставил место для улучшений и теперь может считаться вытесненным превосходным переводом господ Лонсдейла и Ли. Введения полны материала, хотя они написаны педантично-антикварным стилем, который, вероятно, был продиктован не совсем точным чувством соответствия.

Ральф Наследник. Энтони Троллопа. Херст и Блэкетт.

Романы мистера Троллопа вносят особый элемент в английскую художественную литературу. Он создатель, почти совершенный, обыденности. Если мы ограничиваем его гений, то не потому, что он так воплощается, ибо создание обыденного требует столь же великого гения, как и героического или гротескного. Крайности всегда легки, они — вина всякой недисциплинированной силы; только уравновешенная и натренированная сила может их избежать. Художественный недостаток мистера Троллопа в том, что он никогда не делает ничего другого. Он Паганини среди романистов; он играет на скрипке восхитительно, но всегда на одной струне. У него нет ситуаций страсти; его персонажи не задуманы так, чтобы сделать развитие в страсть возможным. Какую героику можно получить из епископа Барчестера или его жены, или «Ральфа Наследника»? В своем диапазоне мистер Троллоп обладает удивительным разнообразием, но перед открытием новой его работы мы всегда можем предсказать, если не вид, то род его персонажей; никто не приписал бы ему многогранность. «Ральф Наследник» по сути обыденный — не злой, не добрый — не слабый, не сильный — в каком-либо отличительном смысле. Молодой человек с несколькими сотнями в год, предполагаемый наследник своего дяди, он просто пошел по пути многих молодых людей, которые в конечном итоге остепеняются, как он, в почтенных сельских джентльменов, мировых судей и отцов. Он предавался скачкам, охоте и ставкам со всеми их принадлежностями и оказался в затруднительном положении, единственным шансом на выход из которого является реверсия поместья, владение которым, однако, его дядя, по-видимому, намерен сохранять еще много лет. Из этих обстоятельств, при таких персонажах, сплетаются запутанности рассказа. Ральф, который так же слаб в любви, как и в моральных привычках, связывает себя фактическим признанием в чувствах к Клариссе, дочери своего опекуна, сэра Томаса Андервуда; его денежные нужды давят на него и толкают к крайности предложения Полли Нифит, дочери богатого изготовителя бриджей; блестящая кузина Клариссы — Мэри Боннер — приезжает из Вест-Индии, в которую все влюбляются; избавленный от старого Нифита случайной смертью дяди, Ральф делает ей предложение и получает отказ, затем снова Клариссе и получает отказ, и наконец женится леди Эрдхэм на ее дочери Августе. Особый триумф мистера Троллопа в том, что он проводит своего героя и дам через все это без единого чувства отвращения. Ни у кого из персонажей нет многого внутри, кроме Мэри, которая является тенью прекрасной концепции, но все они спасены от презрения. Полли Нифит вульгарна, но у нее есть здравый смысл и искренняя честность, и она знает, кто она; Кларисса — кокетка, но у нее есть нежность и верность, если не глубина чувств; Эрдхэмы — это Эрдхэмы, типы множества обыденных семей, которые, если вообще думают о чувствах, явно считают их обременительными излишествами; порочность и вульгарные амбиции старого Нифита искупаются определенной щедростью и добротой социальных и домашних чувств. Все интересуют, никто не волнует; все терпимы и обыденны. Действительно, мистер Троллоп настолько осознает это, что посвящает две или три страницы в конце своего романа извинению за него, показывая нам, как нежелательно, чтобы каждый человек был Генри Эсмондом, а каждая женщина — Джинни Динс. Верно: но единственная надежда для низких, эгоистичных, обыденных людей — это чтобы литературные художники рисовали идеальное совершенство. Простое портретирование — не конечная причина поэзии и художественной литературы; будучи жизненной, она должна быть жизненно-идеализированной. Джинни Динс тронула мириады обыденных сердец и сделала их благороднее. Почему мистер Троллоп не пытается дать нам Джинни Динс время от времени? Какая польза кому-либо рисовать только Ральфов Ньютонов, кроме, возможно, того, чтобы вызвать терпимость к обыденности, снисхождение к дефектным мужчинам и женщинам, которых встречаешь каждый день — цель, несомненно, важная; но почему бы не изображать добродетели и пороки — благородство и низость — так, чтобы сделать что-то для возбуждения подражания самих Ральфов Ньютонов, а также нашего милосердия к ним?

Шедевр мистера Троллопа в этом романе — сэр Томас Андервуд, барристер, живущий в своих палатах с двумя дочерьми в Патни, который был генеральным солиситором и всю жизнь намеревался написать биографию Бэкона — концепция, опять же, почтенной формы несколько эгоистичного и нерешительного характера, но восхитительно изображенная. Таков и Онтарио Моггс, сын сапожника Ральфа, его соперник в чувствах к Полли Нифит, раскаленный оратор-коммунист и кандидат от рабочего класса на выборах в Персикроссе. В описании этих выборов, на которых сэр Томас был избран, а затем лишен места по петиции, мистер Троллоп превзошел самого себя. Оспариваемые выборы часто описывались; Теккерей, Диккенс и Джордж Элиот, в частности, находили их столь же плодотворными на юмор, как и Хогарт. За исключением Джорджа Элиота, мы сомневаемся, что кто-либо из ныне живущих писателей мог бы приблизиться к мастерству и силе, с которыми описаны выборы в Персикроссе, тактика их кандидатов и характеристики их свободных и независимых избирателей; к счастью, теперь он лишен избирательных прав за подкуп.

Выбор типов персонажей мистером Троллопом и их успешное изображение равны даже его лучшим работам. Сэр Томас и старый Нифит не уступают миссис Пруди и архидиакону Грантли. Каждый портрет характерен и тщательно проработан. В художественной литературе мало вещей более тонких, чем искусное смешение достоинств и недостатков в сэре Томасе. Нас не очень волнует «Ральф Наследник»; мы не чувствуем ни большого негодования по поводу его грехов, ни большого удовлетворения от его добродетелей. Он будет так счастлив, как может быть натура, подобная его. Старый Нифит, по-своему, столь же отличителен в рисунке и неизгладим во впечатлении, как сам Пиквик, только, конечно, гораздо менее приятен.

Мистер Троллоп — голландский художник, и пишет с верностью Тенирса и силой Пауля Поттера. Это не высшая школа искусства, но мистер Троллоп — мастер в ней, и «Ральф Наследник» — одна из его величайших картин. Если одно слово может обозначить его, то это роман эгоизма, проявленного в различных поразительных типах, не приятных, но, несомненно, мощных и способных жить, когда многие вещи, сделанные мистером Троллопом, будут мертвы и забыты.

Джошуа Марвел. Б. Л. Фарджона. Тинсли Бразерс.

Обещание, которое мы распознали в «Грифе» мистера Фарджона, более чем выполнено в «Джошуа Марвеле». Автор с быстротой, которая действительно удивляет, приобрел мастерство изображения и деликатность прикосновения, которые ставят его в высокий ряд среди братьев по ремеслу. Открывающие главы, которые описывают мальчишескую дружбу Джо и Дэна, а также увлечение птицами бедного маленького калеки, полны такой деликатной красоты и пафоса, как все, что мы читали за долгое время. Действительно, вся история дружбы двух парней восхитительно задумана и проработана. В своем бескорыстии, нежности, правдивости и моральной красоте она подобна любви Давида и Ионафана. Как и автор «Эпизодов из темной жизни», сила мистера Фарджона заключается в описаниях жизни Ист-Энда. Как и он, он идеализирует ее изображением благородных мыслей и верной любви. Старый моряк — мистер Меддлер — ласкар — Минни — Эллен — а также Джо и Дэн, все изображены весьма мастерски; в то время как все идеализировано, ничто не преувеличено. Джо — очень благородный персонаж. Кораблекрушение и опыт в австралийских лесах, которые колониальная жизнь мистера Фарджона квалифицирует его описывать с большой правдивостью и силой окраски и инцидента, рассказаны весьма мощным способом. Тихая красота и пафос истории очень очаровали и тронули нас. Это чистая, здоровая книга, тщательно и умело написанная, предвестник, мы надеемся, многих других.

Сказки Норт-Райдинга. Стивена Йорка. Смит, Элдер и Ко.

Название этой книги заставило нас ожидать, что «Стивен Йорк» попытался сделать для Йоркшира то, что автор «Лорны Дун» так восхитительно сделал для Девоншира, или что в своем «Вендерхолме» мистер Хаммертон сделал для границ Йоркшира и Ланкашира. Мы разочарованы. «Стивен Йорк» — не олицетворение genius loci, хотя нет причин отрицать, что она может быть йоркширкой; и четыре истории не имеют очень отличительного местного колорита. Ни описания природного ландшафта, ни воспроизведение просторечия не являются достаточно характерными, чтобы требовать йоркширского locale, а не девонширского. Это могло бы быть несовершенным представлением любого из них, за исключением, конечно, того, что перечисленные элементы природной конфигурации более верны для Скарборо, чем для Линтона. Сильная сторона писательницы, безусловно, не в описании. Мы можем, однако, говорить гораздо более благосклонно о ее способностях к портретированию. Персонажи ее четырех историй хорошо задуманы и деликатно дифференцированы. Тон художественный и нежный, а обращение умелое; тихое и острое наблюдение за нежными печалями человеческой жизни, иногда, однако, как в Лиззи — героине Торп-Хаус-Фарм — развивающееся в печальную домашнюю трагедию, и значительная сила в дагеротипировании этого — сильная сторона писательницы. Торп-Хаус-Фарм — лучшая история из четырех, и она очень трогательна; когда писательница пытается занять более сильные позиции, она становится сенсационной, как в ссоре «Сквайра Хасилдина и его сына» и суровых зимних переживаниях последнего в Дэнсборо. Есть много естественного и трогательного в изображении миссис Уинберн и ее дочери; стремления матери и разрушение холодной сдержанности дочери после не очень оригинальной неприятности, которая с ней случилась. София Уинберн — очень умное создание. Книга не великая, но в ней есть нечто такое, что указывает на силу изображения характеров, которая сама по себе не была адекватно реализована, и которая может, когда она стряхнет с себя то, что «А. К. Х. Б.» назвал бы немного «телячьим», и когда она приобретет уверенность и мастерство практического письма, развиться в отличительный дар. Истории — очень приятное чтение — то есть они восхитительны по тону и интересны по исполнению.

За неимением золота: Роман. Чарльза Гиббона. Блэки и сыновья.

Успех произвел на мистера Гиббона эффект, который он всегда производит на настоящих людей: он воодушевил его на кропотливое усилие. «За неимением золота» — это произведение очень подлинного мастерства, и эффект его на нас таков, что нам приходится сдерживать нашу сильную склонность восхвалять вместо того, чтобы критиковать. Недостаток истории в том, что болезненное напряжение слишком велико; ей не хватает облегчения тихих сцен и спокойных чувств. Ангус и Энни находятся в хронической агонии. Шекспир понимал трагическое искусство лучше; сильные страсти могут быть только случайными, и «Лир» без шута был бы слишком болезненным. Это, однако, почти единственный недостаток, который мы находим. Письмо хорошее, и маленькие описательные фрагменты свидетельствуют о зорком и внимательном глазе, а также об умелой руке художника. Прекрасные и нежные штрихи, которыми инкрустирована работа — подлинный пафос даже самого интенсивного чувства очень силен; хорошо отрегулированная свобода руки художника — тщательно изученный тон диалога — конструктивное мастерство сюжета — тонкая моральная атмосфера целого — даже юмор простого шотландского диалекта — все это аксессуары, необходимые для лучшей работы, но в одном или нескольких из которых даже очень хорошая работа иногда отсутствует. Но главное качество каждого романа — это его характеризация, и в этом мистер Гиббон был исключительно успешен. Концепция характера Энни и слепого инстинкта благородной, самопожертвенной любви, которая всегда направляет ее правильно, даже когда она, кажется, действует наиболее фатально, очень способна и прекрасна. Ангус, опять же, по-другому демонстрирует те же характеристики, разница в основном между мужчиной и женщиной, ибо в любви верно, что превосходство за женщиной. Мать Ангуса — типа матери Роберта Фалконера — прекрасная шотландская матрона, полная кальвинизма и суровой нежности. Отец Энни и Далкверри, злые гении произведения, также хорошо задуманы; они демонстрируют два естественных типа эгоизма. Мы также не должны забыть упомянуть это странное соединение невоздержанности, солдатства, эксцентричности и верности — Дьявола — создание, достойное Скотта.

В целом мы поздравляем мистера Гиббона со вторым очень заметным успехом, который обещает поставить его, как описателя шотландских форм нашего общего человечества, на не очень большом расстоянии от Джорджа Макдональда.

Прекрасная мисс Харрингтон. Холм Ли, автора «Каприза Бэзила Годфри» и др. Смит, Элдер и Ко.

Образованная писательница, которая проходит под псевдонимом Холм Ли, добавила к своей репутации этим романом. Он написан с большой осторожностью и удачностью стиля, с безупречным вкусом и большой деликатностью концепции. Как и следовало ожидать, он чист, как выпавший снег, и очень жизненен в изображении. Он претендует на то, чтобы быть написанным одним из главных действующих лиц в трагической истории, женой ректора прихода, в котором развивается история, и каждая сложность события и мысли, и все взвешивания мотивов доходят до читателя через сердце и разум этого одного индивидуума. Она проворная, сильная духом маленькая женщина, с отвращением к притворству и откровенностью временами совершенно поразительной. Эта старая, старая история любви, остановленной семейной гордостью и эгоизмом и заканчивающейся жестоким разочарованием и извращенными супружескими отношениями, подобием безумия, жестокими подозрениями, лихорадкой и смертью, часто рассказывалась, но не часто с точки зрения сочувствующего, любящего зрителя и близкого друга страдающей героини. Единственный недостаток в том, что мы никогда не допускаемся к тайному сердцу любого мужского актера в драме; мы никогда не вводимся в частную жизнь любовника, или отца, или хватающегося наследника «прекрасной мисс Баррингтон». Предполагаемый биограф всегда присутствует, или цитирует выдержки из писем Фелиции Баррингтон, или рассказывает сплетни ее друзей или ее врагов. Мы сомневаемся, совершается ли поэтическая справедливость полностью, либо по отношению к эгоистичному отцу, долготерпеливому мужу, или к подлому, лицемерному гаду, который является разрушителем счастья Фелиции. Есть так много способов, которыми махинации ее врагов могли быть легко разочарованы, что очевидно, что Холм Ли отвергает позицию быть «тайным советником Провидения», используя одно из ее собственных выражений. Фелиция действительно побеждает мир, плоть и дьявола на манер, и ее жестоко используемый, высокомыслящий, но невыносимо ошибающийся любовник, несмотря на его нежность и его Крест Виктории, его снисходительность и терпение, заслуживает своей судьбы; но затем, после того как он намеренно разбил нежное сердце героини, он провокационно утешает себя другой любовью. Мы не уверены, что подопечная в Канцлерском суде и наследница майоратных поместий могла бы наделить своего мужа такими полномочиями, какие жена и дочь мистера Баррингтона последовательно доверяли ему; но оставим это. Мы благодарим Холм Ли за ее увлекательную историю, мораль которой такова: пусть молодые любовники будут верны своему данному слову, хотя отцы, опекуны, дуэньи, семейное достоинство, титулованные поклонники, черепа и скрещенные кости — все требуют немедленного и поспешного отречения.

В этом состоянии жизни. Гамильтона Эйде. Смит, Элдер и Ко.

Мало что можно сказать о маленькой истории Гамильтона Эйде. Сюжет незначителен. Мод, падчерица сэра Эндрю Херриссона, напыщенного, вспыльчивого, узколобого баронета, доведена до того, что тайно покидает его дом, отказавшись от богатой партии, на которой он настаивал. Она отвечает на объявление и становится младшей горничной с жалованьем двадцать фунтов в год у миссис Катарет, чей сын влюбляется в нее и, после должного количества трудностей и ярости, женится на ней. История рассказана простым, прямолинейным способом, и персонажи хорошо очерчены, особенно характер оживленной полуфранцуженки миссис Катарет и благородного Джона Майлза, кюре. Если история не поощряет падчериц плохо используемых баронетов убегать, она может, достаточно безобидно, заполнить праздный час.

Сквайр Арден. Миссис Олифант. Херст и Блэкетт.

Миссис Олифант завоевала такую позицию среди наших писательниц — вторую среди ныне живущих писателей только после Джорджа Элиота — что почти достаточно объявить о новой истории из-под ее пера: конечно, излишне говорить о ее характеристиках как писателя; они так же хорошо известны, как характеристики Энтони Троллопа. Как и у других писателей, однако, ее произведения не все одинакового совершенства, и хотя в «Сквайре Ардене» есть элементы литературного мастерства и воображаемой силы, которые привлекли бы внимание и возбудили интерес любого критика, ее нельзя назвать одной из ее лучших работ. История не веселая. Ее сюжет очень прост. Эдгар Арден, молодой человек, которого его отец ненавидел и держал за границей, обнаруживает себя вскоре после достижения совершеннолетия Лордом Арденом, с единственной сестрой, между которой и им существует сильная привязанность. Клэр имеет арденовскую кровь; при многом отличном, унаследованном от матери, у нее властный характер отца. Искупительная черта ее характера — ее любовь к Эдгару. Описаны новые переживания наследника. Введено несколько деревенских персонажей, в частности доктор Сомерс, деревенский врач, бонвиван, умный и добрый в душе, но несколько циничный; его сестра, мисс Сомерс, очень умное создание, своего рода благочестивая миссис Никльби; мистер Филдинг, нежный, добрый ректор, и некоторые крестьяне. В доме одного из них шотландка, миссис Мюррей, и ее внучка Дженни приходят на постой. Пимпернели, ливерпульские купцы, выходят на сцену, но мало что из этого выходит; так же как и аристократические соседи, Торнли. Кузен, Артур Арден, полуизношенный и безденежный человек из города, появляется и замышляет жениться на Клэр, к большому огорчению всех, кто ее знает.

Главный интерес сосредоточен на Ардене. В бюро обнаружены письма, доказывающие, что Эдгар не Арден, а приемный ребенок, старый сквайр был во вражде со своим наследником. Эдгар сразу же делает известным открытие и сдает поместье Артуру Ардену, истинному наследнику, чей грубый, раболепный эгоизм выходит наружу. Эдгар оказывается внуком миссис Мюррей. Три тома заняты простым развитием этого. Недостаток истории в ее многословии; она не продвигается. Глава за главой заполнена анализами чувств и размышлений каждого, а также деталями движений каждого, пока читатель не становится действительно утомленным. Бремя трех томов тяжело лежит как на писателе, так и на читателе. Как и каждая история, которую пишет миссис Олифант, книга полна здравого смысла и умных вещей, но ей следовало либо вложить в нее больше второстепенных и разнообразных инцидентов, либо сделать ее короче. Она в целом меланхолична. Мы жалеем сельских жителей, у которых Артур Арден — сквайр; мы жалеем Эдгара, который уходит почти без гроша; но больше всего мы жалеем Клэр, чьи недостатки едва ли заслуживали такого возмездия, как Артур в качестве мужа.

Разорванное золотое кольцо. Фредерика Уэдмора. Смит, Элдер и Ко.

История плохо сочетающегося брака и зла, которое от него происходит. Точка контраста — между дарами и добротой — силой интеллекта и величием любви. Мадлен, простая, любящая жена, хорошо очерчена; так же как и ее кузина Кейт, швея и актриса. У писателя нет большой глубины, но он хорошо знаком с местами и людьми, и с жизнью художников, и он рассказывает свою историю и указывает ее мораль довольно хорошо.

Деревня сапожников. Генри Холбича. Два тома. Страхан и Ко.

Мистер Генри Холбич не может писать, не говоря многих умных вещей. У него есть глаз на юмор людей и странности религиозных убеждений. С внешней точки зрения он может видеть несоответствия сильно выраженного религиозного исповедания с общими делами жизни и бизнеса. Если бы Светлейшие Высочества или великие церковники были представлены со своими ногами в горячей воде и с чашами пунша на стороне, и их видели бы намеревающимися изгнать результаты излишнего ревматизма из своих систем, или если бы премьер-министры были честно нарисованы за своим спортом или личным делом, несоответствия их великих профессий и их позитивных фактических действий казались бы такими же смешными, как игрушечный магазин и дисконтирование векселей и пироги с бараниной «громоздких христиан».

В этих томах много сцен и описаний, которые почти достойны Роберта Браунинга или миссис Олифант; но мистер Холбич, кажется, часто пытается произвести забавный или странный эффект, в чем он никогда не преуспевает. Со своей стороны, мы смеялись, когда он явно хотел, чтобы мы плакали, и мы не смогли увидеть ничего смешного в несоответствиях и слабостях, которые он так мучительно изображает. Что касается сюжета или схемы в «Деревне сапожников», то едва ли есть оправдание для одного. Несколько тайн, не имеющих земного интереса, предполагаются лежащими под нашими ногами или сбитыми в темных углах, готовыми вырваться на монотонную жизнь главных персонажей, но они исчезают, не придавая никакого интереса повествованию. Характер Черри Уайт, псевдоним Томбой, свежо и ярко нарисован; и простая сладость ее жизни, только открывающаяся значению любви и делающая ее конфиденткой всех в «Деревне сапожников», спасает историю от абсолютной безвкусицы; но почему она должна была утонуть в конском пруду, в попытке спасти жизнь «злобного эпилептика», который был ее единственным врагом, сбивает с толку нашу философию; и мы чувствуем, что уродливый всплеск, который она должна была сделать, когда ее затащили в грязный бассейн, обезображивает всю историю жуткими пятнами. Однако отдельные характеристики «Деревни сапожников» раскрывают прикосновение реальной силы. Мы почтительно посоветовали бы Генри Холбичу придерживаться тех высших прогулок литературы, где он завоевал для себя столь справедливую репутацию.

Исторические повествования. С русского языка. Г. К. Романова. Издательство Rivingtons.

Мадам Романова перевела шесть русских рассказов или очерков — три за авторством С. Н. Шубинского и три — В. Андреева. Она сообщает нам, что позволила себе значительные вольности с оригинальным повествованием г-на Андреева, которое отличается крайней беспорядочностью и сумбурностью. Она сократила его и из отдельных частей или глав составила единый связный рассказ. Результат нельзя назвать вполне удовлетворительным. Истории о Екатерине Великой и императоре Павле рассказаны весьма робко — то ли из-за осторожности оригинала, то ли из-за придворной учтивости переводчицы. При деспотизме возможны странные романы, и немногие нации могут похвастаться более трагическими или удивительными придворными историями, чем полувосточный, полуварварский деспотизм России; но, будь то самодержец или фаворит, необходимо, чтобы история была рассказана бесстрашно и полно. Мы не находим этого ни в историях о продажных фаворитах, о которых пишет Шубинский, ни в рассказах о скандальных монархах, на которых упражняется перо Андреева. Мы прочли эти истории с определенным интересом, но при этом не покидало ощущение, что «нам рассказали лишь половину». Неприглядные факты прикрыты мягкими эвфемизмами, а явные варвары пристойно одеты. На исторический диск падает лишь тень истории, а не она сама.