«Босуэллиана: Записная книжка Джеймса Босуэлла»

С. 3. “Человек есть лишь в пропорции к впечатлениям, которые производит его сила. Я вижу, что есть разнообразие сил”.

“Суббота, 19 апреля. — Этим утром мой достойный отец разбудил меня рано и рассказал о внезапной смерти моего лорда-судьи-клерка (лорда Минто) [174] и повторил со спокойной торжественностью: —

“Trahimur sævo rapiente fato”.”

«Современный человек со вкусом нашел недостатки в аллеях в Окинлеке и сказал, что хотел бы видеть разбросанные деревья. “Я хотел бы, — сказал Босуэлл, — я мог бы видеть разбросанных дураков в этом мире”».

Босуэлл говорил, что сама работа помогает человеку двигаться вперед, подобно тому как повозка, спускающаяся с холма, помогает лошади, находящейся в оглоблях. «Когда, — сказал он, — я думаю об утомительности юридической практики, я содрогаюсь. Но стоит мне только впрячься в процесс, как я двигаюсь без всякого труда. Это справедливо; пусть человек никогда не падает духом ни из-за чего, пусть он будет в упряжке, и бояться нечего».

Когда Босуэлл заметил, что лорды сессии часто бывают невнимательны, он сказал, что хотел бы иметь свободу обращаться к судейской скамье так, как обращаются к компании, где, если кто-то, от кого ждешь внимания, кажется отсутствующим, его можно взбодрить, направив речь непосредственно к нему. «Так, — сказал Босуэлл, — я бы сказал: “Милорд Сэджли, ваша светлость, несомненно, согласитесь”, и т. д.; “Но, кроме того, милорд Даутфул, представляется”, и т. д.».

Босуэлл питал огромное отвращение к юриспруденции, но заставил себя вступить на это трудное поприще, уступая настоятельному желанию отца, к которому относился с величайшим почтением. Облачившись в мантию, он с большим добродушием сказал своим коллегам-адвокатам: «Господа, меня сюда призвали на службу; но я заметил, что призванный человек, будь то на море или на суше, через некоторое время справляется ничуть не хуже добровольца».

Лорд Окинлек говорил, что главная задача судьи — вести дело безопасно и быстро, подобно искуссному лоцману. «Поверенные всегда стараются удержать дело на плаву. Но я не свожу глаз с гавани, и, как только привожу его в должный порядок, я даю один решительный толчок, и вот оно уже пришвартовано».

Босуэлл сказал, что, когда мы видим выдающегося человека, мы больше всего желаем с ним познакомиться; затем мы хотим иметь его в качестве компаньона; а когда достигаем этого, мы нетерпеливо ждем момента, чтобы обрести над ним превосходство. Таков беспокойный путь человека!

Матроса, который долго был в море, по возвращении спросили, каким было их плавание. «Ну, — сказал он, — очень хорошим; только мы дважды молились. Но в один из этих разов в молитве было не больше нужды, чем если бы мы с тобой сейчас упали и начали молиться».

Лорд Лаудон.

«Милорд Стейр, который писал очень неразборчиво, однажды отправил милорду Лаудону письменное поручение, которое следовало прочитать сэру Филипу Ханивуду. Лорд Лаудон получил письмо в Британской кофейне, где сидел после обеда с друзьями за бутылкой доброго вина; и то ли вино заставило его видеть вдвойне, то ли еще что, но он прочитал поручение совершенно отчетливо. На следующее утро он отправился нанести визит сэру Филипу Ханивуду, и, будучи уже совершенно трезвым и в здравом уме, он не смог разобрать в нем ни слова, как, впрочем, и сэр Филип. Лорд Лаудон не мог вернуться к лорду Стейру и сказать, что его почерк неразборчив, поэтому сэр Филип доверился памяти лорда Лаудона о том, что тот прочитал накануне, и в тот момент не смог прочесть ничего вовсе — прелюбопытный факт. Когда об этом рассказали герцогу Камберлендскому, он сказал: “Лаудон, почему ты не остался пообедать с сэром Филипом, тогда бы вы оба смогли его прочесть”».

Лорд Лаудон.

«Мистер Кларк, дядя барона Кларка, прелюбопытный субъект, который по образованию был хирургом, объездил большую часть мира и всегда ходил пешком. Ему не повезло сломать одну из ног, и из нее вышли два осколка кости. Он велел их обработать и сделал из них рукоятки для ножа и вилки. Умирая, он послал за доктором Кларком и бароном. “Теперь, господа, — сказал он, — этот нож и вилка станут самой ценной частью моего наследства, и я оставлю их тому из вас двоих, кто придумает для них лучшую надпись”. Доктор, который был прекрасным знатоком классики, пробовал много раз, но в конце концов барон честно превзошел его, сочинив изящную и очень подходящую надпись —

“Quæ terra nostri non plena laboris?”»

Лорд Окинлек.

«Кэмпбелл из Сакота и его сын были людьми большого остроумия. Отец был постоянно привязан к герцогу Аргайлу, но никогда не получал от него ни малейшей помощи, вследствие чего сын отправился и стал искать расположения герцога Гамильтона. Его герцогиня тогда была из семьи Спенсеров. Итак, молодой Сакот разбил холм, который назвал Маунт-Спенсер. Герцогиня подарила ему несколько прекрасных заморских деревьев в цветочных горшках, поэтому он взял у отца телегу и пару лошадей, чтобы привезти их домой, но большинство из них по дороге сломались. Старик был недоволен тем, что сын покинул его вождя, и говорит ему: “Дорогой Джон, зачем ты ищешь расположения дома Гамильтонов, ведь я вижу, что ты получаешь от них только кучу разбитых горшков?” “Сэр, — говорит он, — разбитые горшки так же хороши, как и разбитые обещания”. “Очень верно, Джон, но они не стоят такой дорогой перевозки”».

Лорд Окинлек.

«Сэру Уильяму Гордону требовался слуга, который умел хорошо писать. “Мой отец, — сказал он, — знал одного очень способного малого, но самого пьющего и никчемного пса, который когда-либо жил”. “О, — сказал сэр Уильям, — это неважно, пусть его пришлют”. И когда тот пришел, сэр Уильям задал ему множество вопросов, на которые Броди отвечал весьма отчетливо. Наконец он спросил его: “Вы умеете писать по-латыни, сэр?” “А ваша честь умеет ее читать?” — сказал тот. Сэр Уильям был от него в полном восторге и одел его как нельзя лучше. Однажды за собственным столом он рассказывал историю. “Не так, сэр”, — сказал Броди, стоявший у него за спиной. “Ты, пес, — сказал он, — откуда ты знаешь?” “Потому что я уже слышал, как ваша честь рассказывал ее раньше”. Он прожил у сэра Уильяма более семи лет».

Лорд Окинлек.

«Сэр Уильям Гордон всегда был своеобразным персонажем. Когда ему исполнилось восемнадцать, ему нужно было выбрать опекуна, и он выбрал своего собственного ливрейного слугу, “потому что, — сказал он, — человек измучается, разыскивая опекуна, чтобы тот подписал с тобой бумаги, а иногда они отказываются подписывать”».

Лорд Окинлек.

«Мистер Чарльз Кокрейн сказал однажды моему лорду юстициарию (Чарльзу Эрскину): “Прошу вас, милорд, в чем причина того, что никогда не было джентльмена — правящего старейшины, который не был бы либо мошенником, либо очень слабым человеком?” “Ай, Чарльз, — сказал он, — почему же, я сам правящий старейшина, и за кого ты меня принимаешь?” “За очень слабого человека, милорд”».

Лорд Окинлек.

«Сэр Уолтер Прингл, впоследствии лорд Ньюхолл, имел обыкновение очень горячиться, когда ему казалось, что лорд не слушает его должным образом. Однажды он предстал перед лордом Форгленом, который был очень тугодумен. Сэр Уолтер начал излагать свое дело. Другая сторона ответила, и среди прочих возражений, которые они выдвинули, они настаивали на неком пустяковом формальном пункте, что дело не было должным образом вывешено на стене. Сэр Уолтер ответил на все их возражения точно и с воодушевлением, но не обратил внимания на пустяковый формальный пункт. “Лорд Форглен, — сказал сэр Уолтер, — вы очень хорошо защищали свое дело, но что вы скажете на это насчет стены?” “Действительно, — сказал тот, — милорд, я разговариваю с ней уже полчаса”; и он удалился в великом гневе».

Лорд Окинлек.

«Джек Боуз, англичанин, женатый на известной акушерке в Эдинбурге, был действительно сумасшедшим, но обладал большим чувством юмора; однажды он поднялся на ступени, ведущие к Новой церкви (дамские ступени), собрал вокруг себя толпу и проповедовал им. “Господа, — сказал он, — вы найдете мой текст во 2-м послании св. Павла к Тимофею, 4-я глава, 13-й стих: ‘Когда пойдешь, принеси фелонь, которую я оставил в Троаде у Карпа, и книги, особенно кожаные’. Мы настаиваем на первой части. Мы видим, господа, из этих слов, что Павел был пресвитером, ибо он носил фелонь. Он не говорит ‘мантию’, которую я оставил в Троаде, но ‘фелонь’, которую я оставил в Троаде у Карпа, когда пойдешь, принеси с собой. Тимофей, как мы все знаем, был епископом. Теперь, друзья мои, учение, которое я хотел бы внушить из этого, состоит в том, что у пресвитера был епископ в качестве носильщика багажа”».

Лорд Окинлек.

«Один погонщик скота был должен другому за ягнят. Его кредитор пришел и попросил отсрочку платежа. “Джон, — сказал он, — дай мне две недели, ибо я действительно не могу заплатить тебе раньше”. Кредитор настоял, вызвал его к судье и привел к присяге. Тот под присягой категорически заявил, что не имеет такого долга. После того как суд закончился, кредитор спросил его, как он мог присягнуть против того, что так часто признавал. “Потому что, — сказал он, — ты заставил меня, и у меня не было другого выхода; но, однако, Джон, ты ничего не потеряешь, ибо я дам тебе свой вексель на деньги, подлежащие уплате через две недели”, — и он действительно дал свой вексель и заплатил ему соответственно. Удивительнейшее сочетание нечестивости и честности».

Лорд Окинлек.

«Сэр Уильям Гордон во что бы то ни стало хотел завести библиотеку, потому что ее завел милорд Сандерленд, но все, что ему было нужно, — это просто дорогие книги. Однажды он зашел в лавку Вандераа в Лейдене и спросил, нет ли у него каких-нибудь дорогих новых книг. Вандераа показал ему “Thesaurus Italiæ et Siciliæ” в... томах. Сэр Уильям повернулся к доктору Куперу и сказал: “Прошу вас, доктор, есть ли у меня эта книга?” “Нет, сэр Уильям, и я не думаю, что она вам нужна”. “Мистер Купер, я не могу обойтись без этой книги”. “Честное слово, сэр Уильям, я думаю, вы вполне могли бы без нее обойтись”. “Вот здесь, мистер Купер, мы с вами расходимся. — Мистер Вандераа, пусть эту книгу упакуют и отправят мне в Лондон”».

Лорд Окинлек.

«Доктор Тейлор, окулист, однажды вечером ужинал у Уильяма, графа Дамфриса, в Эдинбурге. Он разглагольствовал со своей обычной беглостью и наглостью, хвастаясь, что знает мысли каждого, глядя им в глаза. Первая леди Дамфрис, которую задело его поведение, с улыбкой презрения спросила его: “Прошу вас, сэр, знаете ли вы, о чем я думаю?” “Да, мадам”, — сказал он. “Тогда, — ответила графиня, — это в полной безопасности, ибо я уверена, что вы не станете повторять это”».

Доктор Вебстер, который присутствовал при этом.

«Когда первой леди Дамфрис оставалось четверть часа до смерти, она проявила внимание к интересам религии и в то же время такт, равный такту любого государственного деятеля. Граф спустился от нее весь в слезах и рассказал об этом преподобному мистеру Вебстеру. “Милорд, — сказала она, — вы всегда проявляли должное уважение к религиозным обрядам. Люди с удовольствием говорили, что вы делали это в угоду мне. Провидение теперь дает вашей светлости возможность показать, что это было целиком от вас самих”».

Доктор Вебстер.

«Джон, лорд Хоуп, воспитывался дома, в отцовском поместье, полный самомнения, полный дерзости. Его мать, первая леди Хоуптаун, очень боялась моего лорда, но, когда его не было рядом, была очень оживленной и приятной. Однажды вечером за ужином лорд Хоуп сделал какую-то фигуру из хлебных крошек и измучил всю компанию, заставляя угадать, что это такое. Многие льстили ему; некоторые называли это красивым летним домиком; некоторые — одной из римских руин, и так сделали его чрезвычайно тщеславным. Наконец он обратился к моей леди, своей матери. “Мадам, — сказал он, — вы не сказали мне, что, по-вашему, это такое”. “Что ж, — сказала она, — если ты хочешь знать, что я думаю, я скажу тебе: я думаю, что это памятник глупости молодого лорда”».

Доктор Вебстер.

«Мистер Уильям Нэрн заметил, что о хорошо зарабатывающем барристере, который откладывает много денег, можно сказать то, что Гораций говорит о муравье,—

“Ore trahit quodcunque potest atque addit acervo”».

Я присутствовал при этом.

«Один джентльмен потратил огромные суммы денег, пытаясь улучшить бесплодную почву. Босуэлл заметил, “что этот джентльмен так же занят закапыванием золота, как другие — его выкапыванием”».

«Мне часто приходило в голову, что искусственные страсти сильнее реальных, точно так же, как стена, построенная на хорошем растворе, оказывается тверже и труднее поддается разрушению, чем естественная скала. Страсть к пышности и многие другие страсти, порожденные цивилизованной жизнью, часто влияют на людей больше, чем реальные подлинные страсти, естественные для человека».

«Каллен, мимик, имел скверную манеру исполнения. Однажды до полудня он читал восхитительную речь лорда Мэнсфилда о Билле о привилегиях. Несколько наших коллег-адвокатов слушали его. Я не мог удержаться от смеха, ибо сказал, что слушать речь лорда Мэнсфилда в исполнении Каллена — это все равно что слушать музыку Генделя, исполняемую на варгане».

«Я заметил, что дела по-разному влияют на дух разных людей. У одних они подавляют дух, у других — поднимают. Для духа одних множество дел подобно камням, брошенным в бассейн с водой, которые заставляют воду подниматься пропорционально количеству камней; для духа других дела (des affaires) подобны губкам, брошенным в бассейн с водой, которые впитывают ее. Люди большой твердости могут сохранять свою живость среди множества дел. Король Пруссии — выдающийся пример».

«Мистер Джон Петтигрю, священник Гована, был одним из оригиналов среди духовенства Шотландии, которых было много в прошлом веке. Его пресвитерия была однажды яростно разделена в вопросе о том, кто должен быть модератором вместо некоего мистера Лава, тогда занимавшего это место. Пока они спорили с огромным рвением, вошел мистер Петтигрю, и, когда его спросили о мнении, он сказал: “Модератор, пусть продолжается братолюбие”. Пресвитерия приняла его совет, и так их споры закончились в добром расположении духа».

Лорд Окинлек.

«Каллен, мимик, был чрезмерно уродлив, имел ужаснейшие зубы и, в целом, физиономию хуже, чем у Уилкса. Его собственная манера, как уже было замечено, была также скверной. Однажды утром, когда он гримасничал и защищал дело, я стоял рядом и заметил: “Кого это изображает Каллен? Он изображает дьявола”».

«Синклер из Бриггенда, лэрд из Кейтнесса, рассказывал, что джентльмен, с которым он играл в лу, имел привычку держать Пама в голенище сапога и вытаскивать его, когда находил нужным. “Ай, — сказал Эндрю Эрскин, — похоже, он играл с вами нечестно”».

Я присутствовал при этом.

«Однажды я защищал бедную миссис С..., когда ее муж подал на нее на развод, и говорил, что она не хуже, чем мисс В..., ибо все ее ошибки были лишь невинными неприличностями. “Не хуже!” — сказал Эндрю Эрскин, — “она в десять раз лучше; она интриговала только с определенными людьми, а мисс В... делали это со всеми, кто был рядом, и сделали бы это со всеми, кто был вдали, если бы это было возможно”».

«Каллен, мимик, как уже не раз отмечалось, имел скверную манеру исполнения. Однажды я должен был идти с ним пешком обедать в Крейг-Хаус к мистеру Локхарту, декану факультета. Я говорил леди, что мне интересно, какие характеристики он даст мне по дороге. “О, — сказала она, — неважно, лишь бы не его самого. Как сказал сэр Джон Фальстаф хозяйке, когда она предложила толстому рыцарю свиную голову: ‘Любую голову, только не свою собственную’”».

«Джон Хоум показал лорду-главному барону Орду пару туфель, которые были на нем, и попросил его светлость заметить, как хорошо они сделаны, сказав ему в то же время, что они были сделаны для лорда Бьюта, но оказались для него слишком малы, поэтому его светлость сделал Джону подарок в виде них. “Думаю, — сказал лорд-главный барон, — вы сняли мерку с ноги лорда Бьюта”».

Лорд-главный барон Орд.

«Очень нескладный малый танцевал на Эдинбургской ассамблее. Мэтью Хендерсон сказал: “Он выглядит как профессор вывихов”».

Достопочтенный Алекс. Гордон.

«Человек, который использует множество слов, чтобы выразить свою мысль, показывает, что у него нет четкой идеи, нет изящества речи. Он подобен плохому стрелку, который вместо того, чтобы прицелиться одним камнем в объект, берет горсть камней, гравия, песка и всего прочего и бросает в него, думая, что таким образом он может попасть».

«Иногда случается, что, когда человек бросает упрек в чей-то адрес, он, сам того не желая, делает комплимент. В таком случае, я думаю, я вполне вправе принять этот комплимент. Если человек бросает в меня снежок, и я нахожу в его сердце алмаз, безусловно, алмаз принадлежит мне».

«Однажды, когда наша компания обедала у мистера Фута в Эдинбурге, и я, кажется, был единственным присутствующим, кто хоть сколько-нибудь верил в духов, вокруг моей головы летело много шуток; но я стоял на своем и зашел так далеко, что сказал, что не отрицаю существования ведьм. Мэтью Хендерсон, который очень удачен в необычных диких выпадах, воскликнул: “Джонсон делает ему прививку при лунном свете”».

«Говоря о чрезмерной лени доктора Армстронга Эндрю Эрскину, я использовал этот сильный образ: он иногда бывает настолько ленив, что его душа не может повернуться в своей постели».

«Аллан Рэмзи написал портрет Дэвида Юма, одетого в алое с богатым золотым кружевом. “Георг III, — сказал он, — счел картину очень похожей, но счел наряд несколько слишком изысканным. Я хотел, — сказал Рэмзи, — чтобы потомство увидело, что один философ во время правления вашего Величества имел хороший сюртук на своей спине”».

«Лорд-президент Арнистон был человеком необычайного огня, но в то же время здравого сильного суждения. Когда он был в коллегии адвокатов, и его фантазия иногда уносила его, лорд Каллен говорил, что он мудрый человек на бешеной лошади».

Лорд Окинлек.

«Первый граф Стейр был капитаном драгун, и когда проводилось сравнительное испытание для выборов на регентство, как это называлось, или на профессорскую должность в Колледже Глазго, мистер Далримпл, впоследствии известный как лорд Стейр, появился в своих сапогах с раструбами в качестве кандидата и выиграл выборы. Когда он впоследствии выступал как юрист в Сессионном суде, какой-то невежественный малый, который был его оппонентом, совершил несколько грубых ошибок в латыни, которую цитировал. “Прошу вас, — сказал Стейр, — не ломайте голову Присциану!” “Сэр, — сказал малый, — я не обучался на школьного учителя”. “Нет, — ответил Стейр, — и не на ученого тоже”».

Лорд Окинлек.

«Лорд Форглен был любопытнейшим сочетанием характера. Лорд Ньюхолл, который был серьезным суровым судьей, сказал моему отцу: “Форглен — человек с разбросанным умом. Я однажды гулял с ним по той прекрасной аллее на берегу реки в Форглене, когда он вдруг говорит: ‘Ну, милорд, это прекрасная аллея. Если вы хотите помолиться Богу, может ли быть лучшее место? А если вы хотите поцеловать хорошенькую девушку, может ли быть лучшее место?’”».

Лорд Окинлек.

«В южных странах тепло солнечного климата придает людям должную теплоту без питья, но в северных странах сердца людей тверды, как холодное железо, пока их не нагреет вино. В теплых странах они по своей природе подобны более мягким металлам; но у нас невозможно произвести никакого впечатления на сердце, пока оно не нагрето огнем крепкого спиртного. Я рассматриваю каждую веселую компанию у нас как кузницу дружбы».

«Сборник острот или живых выпадов, которые появлялись в юридических документах перед Сессионным судом, не будучи вычеркнутыми, был бы подобен картинам, сохранившимся в Геркулануме, или зеркалам, спасенным из руин после Лиссабонского землетрясения».

«Один из смотрителей мантий у лордов сессии обладал удивительной долей природного юмора. Он был очень склонен к пьянству. Однажды первый сэр Гилберт Эллиот, лорд Минто, который из-за политической ярости времен был, когда проходил свои испытания в качестве адвоката, несправедливо отправлен обратно к учебе, и лорд Анструтер, другой из судей, который был известен своим невежеством, решили развлечься, поспорив на столько пива, что он не сможет пройти по определенной доске в полу здания парламента, не сойдя с нее. Смотритель мантий начал; но, будучи изрядно под мухой от выпивки, он вскоре пошатываясь сошел с прямой линии. “Вы проиграли”, — закричал Минто. “Не спешите, милорд, — сказал он, — я начну снова. Ваша светлость были отправлены обратно к учебе; разве я не могу быть тоже?” Анструтер от души посмеялся. Смотритель мантий повернулся к нему: “Верно, милорд, он был отправлен обратно к учебе; но это было не из-за невежества”».

Лорд Окинлек.

«Тот же смотритель мантий в то время, когда Сессионный суд заседал после обеда, нес пару свечей. Мистер Уильям Кармайкл, адвокат, который был удивительно горбатым и, как все деформированные люди, любил немного напакостить, вытянул ноги, когда смотритель мантий проходил мимо, что заставило его упасть с грохотом. Лорд-президент пришел в великий гнев, выкрикивая: “Ты пьяная скотина! это невыносимо”. Смотритель мантий, поднимаясь, хитро обратился к его светлости: “Если угодно вашей светлости, я не пьян; но правда в том, что, когда я нес свечи, я упал через спину мистера Уильяма Кармайкла”. (Этот удачный выпад привел весь суд в хорошее расположение духа.)».

Лорд Окинлек.

«Веддерберн был некоторое время в оппозиции, а затем присоединился к двору. Патриотический писатель сказал, что он просто поцеловал дело, как Иуда, чтобы предать его».

Газета.

«В парламентских дебатах о Фолклендских островах мистер Берк сказал: “То, что наше министерство оправдывается из-за его малости, напоминает мне одну неудачливую деревенскую девушку, которая признала, что у нее действительно есть ребенок-бастард, — но он был очень маленький”».

Газеты.

«Уилкс был самым уродливым малым, который когда-либо жил, и самым известным неверующим. Босуэлл сказал, что он был пристрастен в одном пункте, ибо у него было слишком много интереса, чтобы отрицать воскресение тела».

«Уилкс однажды вечером был в компании с некоторыми французскими вольнодумцами, которые все были атеистами. Уилкс противостоял им с большим воодушевлением, а затем сказал: “Теперь в Англии мистера Уилкса считают самым распутным и нечестивым малым из всех живущих; а здесь я защищаю бытие Бога против вас всех”».

От него самого.

«Уилкс однажды говорил о воскресении тела. “Что касается меня, — сказал он, — я бы не больше ценил воскресение в том же теле, чем воскресение в том же сюртуке, жилете и бриджах”».

Я присутствовал при этом.

«Мистер Джон Макларен, священник церкви Толбут в Эдинбурге, был человеком необычайного природного гения. Мой отец много лет писал заголовки его проповедей. Его последняя молитва была довольно формальной и была полна сильных выражений и живых образов: “Господи, благослови Твои церкви за границей в Венгрии, Богемии, Литве, Польше”; и “Господи, помилуй Твоих бедных слуг во Франции. У Тебя были там некогда славные церкви; но теперь они как мертвые люди, забытые в сердцах”. И говоря об ускорении восстановления евреев и приведении язычников как своего рода радостном завершении: “Господи, смети [лопатой] время”. Поскольку он не любил Союз: “Помилуй бедную Шотландию. Наши гребцы завели нас в глубокие воды [библейская фраза], пусть у нас будет чистое духовенство и чистые обряды, и пусть проклятием Шотландии никогда не будет никчемное, слабое, пустое духовенство, которое мало знает о Боге, еще меньше о Христе и полно самих себя”».

Лорд Окинлек.

«Когда Джон, герцог Аргайл, приехал в Шотландию во всей своей власти, пресвитерия Эдинбурга должна была ждать его. Молодые модные братья очень сожалели, что мистер Макларен был модератором, так как не думали, что он произнесет подобающую элегантную речь. Однако мистер Макларен обратился к герцогу так: “Милорд Герцог, я не привык произносить речи перед такими людьми, как ваша светлость. Все, что я скажу, это то, что ваша светлость произошли от великих и добрых людей. Ваша светлость превосходите их всех в величии. Я молю Бога, чтобы вы превзошли их всех в доброте”. Герцог, который высоко ценил своих предков, был очень доволен этой речью. Он сказал, что это был самый изысканный комплимент, который он когда-либо слышал, и наиболее подходящий от священнослужителя».

Лорд Окинлек.

«Когда в Эдинбурге был день благодарения за победу армии вигов над якобитами в 1715 году, Бетти Фрэнк, дочь мистера Джорджа Фрэнка, адвоката, вторая жена клерка Мэтью Брауна, большая якобитка, проходила мимо церкви Толбут во время общественного богослужения, и она опустила полпенни в тарелку, завернутые в бумагу с такой надписью —

“Остановись, добрый проповедник; не иди дальше! Бог не принимает благодарности за убийство”».

Лорд Окинлек.

«Раньше у магистратов Эдинбурга был обычай в день рождения короля подниматься на Крест, который был увешан коврами и украшен (убран) цветами по случаю, и перед всеми гражданами пить за здоровье дня и т. д. Стаканы обычно наполняли до их прибытия. Однажды шел очень сильный дождь, так что, поскольку стаканы переполнялись, в них наконец едва ли оставался цвет вина. По этому случаю тот же мистер Браун написал эти строки: —

“В Кане однажды Господь небес был рад

Среди веселых свадебных гостей обедать,

И чтобы поддержать их веселье,

Он превратил их воду в вино.

Но когда ради радости рождения Брансуика

Наши трибуны взошли на театр,

Небеса не захотели поддержать их веселье,

А превратили их кларет в воду”».

Лорд Окинлек.

«“Прекрасный граф Морей, он мог бы быть королевой”, — так смешно говорили о покойном Джеймсе, графе Морее. “Он мог бы быть королевой” было, однако, серьезным комплиментом, выражающим красоту во времена регента Морея, о котором говорили: “Благородный граф” и т. д., и даже в поздние времена это было серьезное выражение в Шотландии. Мой отец рассказывал мне, что Тейлор, священник с холмов, говоря ему о Джонстоне из Уэмфрея, который был очень красивым мужчиной, сказал серьезно: “Он мог бы быть королевой”».

«Макилвейн из Гримета (произносится Гриммет), в Каррике, был великим оригиналом. Мой отец хорошо его знал. Он был высоким статным человеком, совершенно прямым, с длинным мечом под прямым углом к телу, так что, когда он входил или выходил из двери, он застревал. Все старые антиреволюционеры, к числу которых он принадлежал в весьма ревностной степени, были в его стиле. Ему предложили отряд кавалерии во время Революции, но он отказался, так как совесть не позволяла ему принести присягу новому правительству. В нем было что-то от старой испанской хвастливости и много любопытного юмора. Он написал мистеру Чарльзу Кокрейну, приложив подарок в виде олуш, так: “Достойный пэр, я посылаю вам четырех олуш, чтобы разгромить четверной союз и все союзы, лиги и ковенанты, которые были заключены вопреки религии, чести и честности. То, что мы не можем сделать делами, пусть восполнит вера, будучи подкрепленной соком благородного винограда, который делает маленького жалкого человечка таким же великим, как любого случайного сильного монарха”».

Лорд Окинлек.

«Гриммет жил прямо на побережье Каррика и имел маленькую лодку, которую обычно посылал в море, и поэтому у него всегда было много рыбы. Однажды, когда у милорда Кэткарта было много гостей, он послал к Гриммету за рыбой. Гриммет прислал ему немного со следующим письмом: “Я послал вашей светлости немного рыбы, но сожалею, что не смог достать больше. Правда в том, что в последнее время нас наводнила рыба под названием колючая акула, из Немецкого моря, которая потребляет нашу рыбу в море так же сильно, как некоторые люди из той страны потребляют наше состояние на суше”».

«Бардаррок однажды вечером пил с компанией джентльменов. Когда дошла очередь до его тоста, он предложил “Мисс Де Худ”. “Мисс Де Худ, — сказали они, — мы никогда не слышали о ней”. “Ни я, — сказал он, — никогда не слышал ни об одной из ваших”».

Лорд Окинлек.

«Дэвид Юм обычно говорил, что не находит для себя утомительной задачей просматривать множество скучных книг, когда пишет свою историю. “Я тогда читаю, — говорил он, — не ради удовольствия, а чтобы выяснить факты”. Он сравнивал это со спортсменом, ищущим зайцев, который не обращает внимания на то, какая это почва, по которой он идет, дальше того, что он может найти в ней зайцев».

От него самого.

«Как говорят, что французские повара приготовят восхитительные блюда из того, что другие выбрасывают как бесполезное, так и французы в целом могут приготовить рагу из тщеславия из самых тривиальных обстоятельств; более того, из обстоятельств, которые естественно должны были бы их смирить. Пример солдата, бегущего перед королем Пруссии, который сказал: “Ma foi, c’est un brave homme, ce Roi de Prusse. Je crois qu’il a servi en France”. И шевалье де Мальта, который сказал мне, что если бы лорд Джордж Сэквилл продвинулся при Миндене, французская армия повернула бы, “et il aurroit ete le plus illustre jour que la France jamais ont”».

«Мистер Уильям Олд, священник Мохлина, однажды вечером ужинал со мной в воскресенье, когда я жил в Кэнонгейте. Он запасся большим новым париком с самым большим количеством локонов, которое я почти когда-либо видел. Когда он шел вверх по улице по пути домой, мимо него прошли какие-то пьяные малые, и его парик привлек их внимание, один из них крикнул: “Там парик, как сто девятнадцатый псалом”, — забавное сравнение количества локонов в парике с количеством стихов в псалме, очень apropos (уместно) для священника».

Мистер Браун, мой клерк, который присутствовал при этом.

«Мистеру Чарльзу Кокрейну нравилось иметь вокруг себя в Очилтри множество любопытных субъектов. Ричмонд из Бардаррока был одним из них, но имел больше образования и гения, чем большинство из них. Однажды они сделали Бардаррока своего рода мишенью и все смеялись над ним, на что он очень серьезно сказал: “Теперь изменился мир; лэрды этого места имели обыкновение держать ястребов, но у этого лэрда странный вкус — он держит дураков”».

Лорд Окинлек.

«Лорд Форглен был великим оригиналом. Каждое воскресенье вечером у него были его племянница Бетти Кинлох, впоследствии леди Милтон, Чарльз Форбс, который вышел в 1715 году, и Дэвид Рид, его клерк. У него было то, что он называл упражнением, которое заключалось в пении псалма и чтении главы; и его форма была такой: “Бетси, у тебя сладкий голос; запевай псалом; — Чарльз, у тебя сильный голос, читай главу; — а Дэвид, поджигай тарелку”. Это был жженый бренди для них. Соответственно, все шло, и всякий раз, когда бренди было достаточно, Дэвид задувал пламя, что было сигналом; упражнение прекращалось, и они выпивали свою пинту».

Лорд Окинлек.

«Когда лорд Форглен умирал, мой дед пошел и навестил его и нашел его совершенно веселым. “Иди сюда, мистер Босуэлл, — сказал он, — и учись умирать, человек. Я ухожу, чтобы увидеть твоего старого друга Каллена и моего. Он был добрым честным человеком! но его походка и твоя были не очень твердыми, когда вы имели обыкновение приходить от Мэгги Джонстон по субботам после обеда”».

Лорд Окинлек.

«Старый доктор Кларк рассказывал моему отцу, что он зашел навестить лорда Форглена, когда тот умирал. “Ну, доктор, — сказал он, — какие новости?” “Не могу сказать, что слышал какие-то”, — сказал доктор. “Дорогой человек, — сказал он, — кто, говорят, должен сменить меня?” “Еще рано, — сказал доктор, — говорить об этом, милорд, когда вы умрете”. “Ух, глупый субъект, — сказал Форглен, — ты скажешь нам?” На что доктор упомянул такого-то человека. “Какой у него интерес?” “То-то и то-то”. “По, это не пойдет. Кто еще?” “Такой-то человек”. “Какой у него интерес?” “То-то и то-то”. “По, это тоже не пойдет”. Тогда доктор упомянул третьего человека и его интерес. “Я поставлю свои деньги на его голову против всех остальных”».

Лорд Окинлек.

«Старый доктор Кларк рассказывал моему отцу, что в день, когда лорд Форглен умер, он постучал в его дверь, и его встретил Дэвид Рид, его клерк. “Как поживает мой лорд?” “Надеюсь, он в порядке”. Так доктор узнал, что он умер. Дэвид проводил его в комнату, и когда он заглянул под стол, там было две дюжины вина. Вскоре вошли остальные доктора. Так они все сели, и Дэвид передал им последние слова моего лорда, в то же время очень занято расставляя бутылки. После того как они выпили по стакану или два, они поднялись, чтобы уйти. “Нет, господа, — сказал Дэвид, — не так; это была прямая воля покойного, чтобы я напоил вас всех допьяна, и я должен исполнить волю покойного”. Все это время слезы текли по его щекам. “И действительно, — сказал доктор, — он исполнил ее, ибо не было ни одного из нас, способного укусить свой собственный палец”».

Лорд Окинлек.

«...была очень религиозной молодой женщиной. Она отказала мистеру Джеймсу Дандасу из Арнистона, потому что он был повесой. Несколько лет спустя она вышла замуж за мистера Александра Лесли, брата графа Ливена, который в конце концов сам стал графом Ливеном, но имел очень мало, когда она вышла за него замуж. На что Манипенни из Питмилли написал эти строки: —

“Селия, которая бросала свои глаза к небесам, Теперь поворачивает их назад и смотрит на Ливена; В своей прежней скромности она раскаивается, И думает о людях с меньшим доходом, Что делает правдой то, что говорят старики — Есть разница в рыночных днях”».

Лорд Окинлек.

Любопытно, что сестра Питмилли была второй женой мистера Лесли после того, как он стал графом.

«Старый лэрд Блэра был человеком своеобразного юмора. Он и лэрд Бэйтлин однажды гостили в Эглинтоне. Когда они уходили, Блэр говорит: “Бэйтлин, нас очень любезно принимали в этом доме. Думаю, мы оставим крону, цену на чай”. “Думаю, так же”, — сказал Бэйтлин. Блэр придумал позволить Бэйтлину идти перед ним, который дал свою крону. Вскоре после этого Блэр спустился вниз и говорит дворецкому: “Послушай! дал ли тебе Бэйтлин крону, которую я дал ему, чтобы он дал тебе?” “Да, если угодно вашей чести”, — сказал дворецкий и поклонился до земли; так что Блэр получил всю честь. Он был человеком, однако, который имел обыкновение хвастаться своими трюками, поэтому Бэйтлин узнал об этом и был полон решимости расквитаться с ним. В следующий раз, когда он был в Блэре, лэрд получил своего рода угрожающее письмо от мистера Уильяма Блэра, одного из регентов Колледжа Глазго, требующего с него ежегодную ренту в 500 фунтов, которую лэрд Блэра был должен ему, и письмо с извинениями от Блэра, с мольбами об отсрочке, лежало открытым на столе. Мистер Уильям Блэр был женат на дочери Орбистона, с которой он получил много денег, и оба они, и он, и она, сильно косили. Когда лэрд вышел из комнаты, Бэйтлин написал постскриптум к письму: —

“Косоглазый Уилл Блэр завел жену,

И Орбистон обманул ее;

Их глаза в постоянной борьбе,

Similis simili gaudet”».

«Лэрд, не заглядывая в свое письмо снова, запечатывает его и отправляет; получив его, мистер Уильям Блэр пришел в ужаснейшую ярость и немедленно послал ему обвинение в горнинге. Лэрд сел на свою лошадь, приехал к мистеру Уильяму и умолял узнать, почему он так сурово с ним обошелся. “Обошелся!” — сказал он, — “после того, как написали мне в такой дерзкой манере!” Лэрд пожелал увидеть, что он написал; и когда ему показали постскриптум: “О, — сказал он, — это был Бэйтлин”».

Лорд Окинлек.

«Я часто замечал, как сильно рисуются недостатки людей, когда мы однажды раздражены против них. Недостатки безразличных людей, так сказать, написаны невидимыми чернилами; мы едва замечаем их и только знаем, где они существуют. Но в тот момент, когда наше негодование разгорается против этих же людей, их недостатки кажутся черными, как символы, написанные невидимыми чернилами, когда их подносят к огню».

«Поуп сказал лорду Марчмонту о своем намерении заставить Уорбертона написать примечания к своим работам. “Хорошо сказано, милорд; это будет очень хорошим испытанием силы вашего гения, чтобы увидеть, сколько бессмыслицы вы можете донести до потомства, когда у вас Уорбертон на спине”».

Дэвид Юм, эсквайр, который узнал это от лорда Марчмонта.

«Уорбертон был потрясающим льстецом лорда Мэнсфилда и, следовательно, фаворитом. Дэвид Юм однажды яростно говорил против него его светлости, который сказал: “Честное слово, мистер Юм, он совершенно другой человек в разговоре, чем в своих книгах”. “Тогда, милорд, — сказал Юм, — он должен быть самым приятным человеком в мире”».

Мистер Дэвид Юм.

«Дэвид Юм однажды заметил мне, что не может понять, какое удовлетворение могут получать завистливые люди, говоря, что произведение гения, такое как “Нежный пастух”, написано не его известным автором, а кем-то другим, так как можно было бы вообразить, что они должны быть одинаково задеты тем, что восхищаются одним человеком, как и другим. Я объяснил это так: что, приписывая его другому человеку, а не его известному автору, они вызывают сомнения, заслуживает ли похвалы тот или другой, и поэтому восхищение, вместо того чтобы быть закрепленным за одним, остается in equilibrio, как гроб Магомета между двумя магнитами».

«Знаменитый г-н Бэнкс [222] перед тем, как отправиться в свою первую экспедицию, был влюблен в мисс Блоссет; вернувшись, он обнаружил, что настолько увлечен странствиями в поисках неизведанных земель, что не мог и помыслить о браке. В то же время он выказывал такой интерес к этой даме, что в мире светских новостей возникли большие сомнения, считает ли он себя обязанным по чести жениться на ней. Генерал Паоли спросил г-на Ричарда Оуэна Кембриджа: “Скажите, как вы думаете, женится ли г-н Бэнкс на мисс Блоссет?” “О нет, сэр, — ответил г-н Кембридж, — все его мысли уже за мысом Горн”».

Генерал Паоли.

«Демпстер сказал, что Каллен, мастер подражания, относится к характерам людей так же, как воск к инталиям — печатям, вырезанным вовнутрь: люди обладают своими особенностями, но мы не замечаем их, пока их оттиски не будут показаны — в перевернутом, четком и выпуклом виде (или слова в этом роде) — благодаря мимикрии Каллена».

Я присутствовал.

«Весной 1772 года Демпстер дал мне следующее яркое описание сэра Уильяма Мередита [223]. “Его больше нет с нами, — сказал он, — но он еще не примкнул к министерству. Он похож на бородавку, вокруг которой завязана нитка. Всякое кровообращение между ним и нами прекращено; и он готов к тому, чтобы его отсекли, как только министерству будет угодно”».

«Я был одним из адвокатов г-на Росса [224], актера, в качестве друга. Его супруга, знаменитая Фанни Мюррей, преподнесла мне в подарок несколько очень красивых соломенных ковриков для подставок под блюда. Лорд Окинлек заметил мне: “Что ж, Джеймс, теперь она не сможет сказать, что не ценит твоего совета ни на грош”».

«Г-н К. Ф. рассказывал историю в компании весьма путано, а затем сказал, что поведал ее по секрету, и попросил не повторять ее. “Скажите, — произнес Демпстер, — вы полагаете, кто-нибудь из нас вообще способен повторить эту историю?”»

«Один еврей, представ перед лордом Мэнсфилдом в качестве лорда главного судьи суда королевской скамьи, подал прошение об освобождении под залог. Он был одет в очень дорогие кружевные одежды. Адвокат противной стороны довольно долго спорил, утверждая, что предложенный им залог не является надежным. Лорд, уставший и спешивший, взглянув на богатые одежды еврея, сказал: “Что ж, сэр, он сгорит за эти деньги”».

Советник Ванситтарт, который присутствовал при этом.

«На выставке Королевской академии в Лондоне в 1772 году была картина, изображающая лорда Клайва, который отказывается от наследства Мир Джафара в пользу Ост-Индской компании на содержание инвалидов. Демпстер не вполне верил в историю, связанную с этой картиной. Он обедал у сэра Джорджа Коулбрука [225], и леди Коулбрук принялась пространно рассуждать об этой картине и ее сюжете. “Мадам, — сказал Демпстер, — полагаю, это дело не стоит того, чтобы его обсуждать”».

Г-н Демпстер.

«В понедельник, 2 ноября 1772 года, я обедал в “Форчунс” в компании г-на Бэнкса, д-ра Соландера [226] и еще нескольких человек на приеме, устроенном г-ном Гамильтоном из Бангура [227], где прозвучали следующие остроты:

“Лорд Келли [228] сказал о присутствовавшем г-не Райте: “Он побывал во многих частях света, и я ожидаю увидеть его на Таити, прежде чем он умрет”. “Значит, милорд, — сказал Дэвид Юм, эсквайр, — вы ожидаете оказаться там сами”. Лорд, желая парировать Юму за эту придирку к словам, принял устойчивую позу и произнес: “Мой дорогой Дэвид, если бы вы отправились туда, вам пришлось бы отречься от всех своих эссе о чудесах”. “О нет, милорд, — ответил Юм, — там все в порядке вещей”. “Да, — сказал граф, — (но) там иные порядки”».

«Супруга г-на Гамильтона из Бангура тем утром родила сына, который еще не был крещен. Лорд Келли предложил выпить за его здоровье, но, обращаясь к директору Робертсону, сказал: “Доктор, это небезопасный тост для вас, ибо он не христианин”. “Милорд, — ответил директор, — есть добрые надежды”. Юм рассмеялся. Граф сказал: “Дэвид, если есть надежды, боюсь, для вас это будет еще хуже”».

«Кто-то заметил, что лорд Элибанк [229] постоянно читает Лукреция; другой спросил: “Он что, бросил Тацита?” Лорд Келли сказал: “Он давно бросил Тацита, ибо никогда не может удержать язык за зубами ни на минуту, а за Лукреция взялся потому, что чувствует себя настолько старым, что выглядел бы жалко с Лукрецией”. Сказав это, граф рассмеялся, словно с презрением, и воскликнул: “Какая чепуха!”»

«Наше состояние и склад ума во многом зависят от состояния нашего тела. Человеческое тело часто называют машиной, и это удивительная машина. Кровь подобна ртути, вены — перьям, нервы — пружинам. Душа сидит в этой машине. Подобно тому, как человек в карете, когда она быстро мчится, не может слышать или сосредоточиться, я осознавал, что моя телесная машина несется с такой быстротой, что я чувствовал: серьезно заняться чем-либо для меня бесполезно, пока это продолжается».

«Г-н Кросби [230], адвокат, однажды ухватившись за идею, держался за нее крайне упрямо, даже после того, как появлялись убедительные доказательства против нее. По случаю великого процесса между набобом Фуллертоном [231] и Оранджфилдом [232], где мы с ним были по разные стороны, он продолжал считать, что Фуллертон прав, когда все остальные были явно против него. Я сказал, что голова Кросби похожа на рождественскую копилку с прорезью сверху. Если что-то попало внутрь, вы не сможете достать это, не разбив копилку. “Нам придется разбить вашу голову, Кросби”, — сказал я».

«Хорошо для Шотландии, что мы можем подать апелляцию в Палату лордов. Я рассматриваю этот суд, Палату лордов, как большой катящийся камень, который, проходясь по делу, эффективно сглаживает его сразу, в то время как наши пятнадцать лордов, которые долгое время разбивали комья своими молотками, могли оставить некоторые части неровными; или иногда могли обнаружить крупные глыбы, которые им вообще не удалось разбить. Катящийся камень никогда не причинит вреда. Если дело гладкое, он сделает его еще более гладким; если оно неровное целиком или частично, он сгладит его».

«Бэнкс и Соландер рассказывали о чудовищном кратере, который они нашли в Исландии и который выбрасывал огромное количество горячей воды на поразительную высоту. История, полагаю, была правдивой. Но я подшутил над ними как над путешественниками; я сказал, что они нашли котел, чтобы сварить чудесную рыбу Понтоппидана, епископа Бергенского».

«Я заметил, что лорды юстиции в Шотландии, хотя и действуют, руководствуясь здравым смыслом и, в целом, материальной справедливостью, все же не изучали уголовное право как науку, хотя это очень обширная, важная и тонкая область. Будучи лордами сессии, они в основном заняты гражданскими делами, а уголовными занимаются лишь попутно. Они подобны цирюльникам-хирургам, которые бреют — и пускают кровь — по случаю».

«В жизни есть множество мелких обстоятельств, которые, подобно булавкам в дамском наряде, необходимы для того, чтобы удерживать его вместе и придавать ему опрятность и элегантность».

«Человек, известный и признанный как авторитетный писатель, высказывающий свое мнение книготорговцу в пользу литературного произведения, копия которого выставлена на продажу, когда он искренне не думает так, как говорит, — это акт подлинной нечестности, совершенно отличный от тех похвал, которые расточает добродушная, хотя и не строго честная лесть. Это подобно ювелиру, которому приносят подозрительный металл, заверяющему, что это золото, когда он знает, что это латунь или плохая смесь».

«Д-р Джонсон был очень высокого мнения об Эдмунде Берке. Он сказал: “Этот малый вызывает к жизни все мои силы”; и однажды, когда он был не в духе и довольно подавлен, он сказал: “Если бы я увидел Берка сейчас, это убило бы меня”».

Г-н Лэнгтон [233].

«Г-н Джонсон имел обыкновение посмеиваться над отрывком из “Жизни герцога Ормондского” [234] Карте, где тот серьезно замечает, “что он всегда был в парадном платье, когда отправлялся ко двору; слишком многие имели обыкновение ходить туда с двойными лацканами”».

Г-н Лэнгтон.

«——, который перевел “Ариосто”, имел спор с Томом Уортоном [235] по поводу некоторых его отрывков. —— знал предмет в совершенстве, но не мог выразить себя. Уортон знал его очень поверхностно, но писал легко и живо. Джонсон сказал: “У одного была пуля без пороха, а у другого — порох без пули”».

«Джонсон питал суверенное презрение к Уилксу и его партии, которых считал просто сбродом. “Сэр, — сказал он, — если бы чернь Уилкса одержала верх над правительством, эта нация умерла бы от фтириаза”. Г-н Лэнгтон рассказал мне это. Выражение Morbus pediculosus, как более известное, произвело бы большее впечатление. “Вшивая болезнь” можно поставить в скобки».

«Г-н Айлей Кэмпбелл [236] говорил с удивительным здравым смыслом и изобретательностью, но имел очень слабый голос и миниатюрную внешность и манеры. Я сказал, что его выступление было похоже на игру Джардини на детской скрипке».

«Отрывки из книги, приведенные в рецензии, часто нравятся нам гораздо больше, чем сама книга. Отрывки приукрашены и проиллюстрированы критикой. Это похоже на хорошо приправленные кусочки мяса, поданные с хорошим соусом, которые вкуснее, чем филей или огузок, из которых они нарезаны. (Или так: человек ест с большим аппетитом ломтики или кусочки, хорошо приправленные и поданные с хорошим соусом, чем филей или огузок, из которых они нарезаны)».

«Я сказал, что в Сессионном суде было гораздо спокойнее и приятнее, когда председатель Дандас [237] отсутствовал. “Когда он там, — сказал я, — вы чувствуете себя как на белильном поле с большой собакой. Она на цепи и не кусает вас. Но она лает: “гав, гав”, и заставляет вас вздрогнуть; ваши нервы страдают от него”».

«Г-н Александр Мюррей [238] сказал, что председатель Дандас на скамье подсудимых был похож на лорда Келли, играющего в концерте — очень быстро, громко и грохочуще. Ничто не может быть более ярким представлением его манеры, чем это, когда вы немного разглагольствуете с шумным тоном председателя и скачками голоса в промежутках — “Я не могу согласиться отдать вам это дело против герцога Гордона, заседая здесь как судья на великих революционных принципах” и т. д.».

«Я сказал, что г-н Чарльз Хэй [239] и я, которые вместе изучали шотландское право, имели обыкновение обращаться к г-ну Маклорину [240], когда сталкивались с трудностями, как к мельнице, чтобы их перемолоть. “Да, — сказал Кросби, — и он создавал вам двадцать трудностей из одной”. “Наблюдение, — сказал я, — точное и остроумное. Оно напоминает мне басню о даме, которая, будучи недовольна своим видом, разбила зеркало вдребезги и увидела множество уродливых лиц вместо одного”».

«26 июня 1774 года. — На воскресном ужине у д-ра Вебстера, когда я порицал одну даму за то, что она пошла навестить родственницу, вышедшую замуж за человека низкого происхождения, доктор сказал, что обращение с такими людьми с простой вежливостью — лучший способ взять над ними верх. Я ответил: “Я не хочу брать над ними верх, я хочу избавиться от них: вы можете взять верх над свиньей, влезши в грязь и боксируя с ней; но кто станет это делать?” Моя жена, которая хотела поддержать д-ра Вебстера, хотя и не очень вникала в спор, сказала что-то, что было почти того же смысла, что и мои замечания. “Что ж, — сказал я, — это достаточно хорошо. Она думает, что противоречит мне, а сама соглашается со мной; она думает, что участвует со мной в скачках и берет верх, а все это время она позади меня”».

«Мой отец сказал мне, что когда он получил мантию после отставки достойного лорда Дана [241], он пошел и нанес ему визит, и сказал: “Милорд, поскольку я должен быть недостойным преемником вашего светлости, я пришел просить вашего благословения”. “Сэр, — сказал лорд Дан, — я занимал эту должность слишком долго, ибо стал лишь наполовину судьей. Нет, что я говорю? Я стал еще хуже, ибо мог присутствовать лишь половину года, а когда присутствовал, не мог уделять того внимания, которое должен уделять каждый человек, решающий судьбу собственности других. Но, по правде говоря, я держался за свою должность из опасения, что они могут поставить человека даже хуже, чем полусудья. Однако, сэр, поскольку вы должны быть моим преемником”, — (затем он сделал моему отцу несколько изысканных комплиментов); он добавил: “У меня нет права давать благословение, но если мои молитвы могут быть вам полезны, пока я жив, они никогда не будут отсутствовать”».

«29 июня 1774 года. — Я сказал, что дела в Сессионном суде идут так же быстро без председателя [242], как и с ним, хотя и с меньшим шумом; когда он отсутствовал, суд был простым обручем, который катился гладко и тихо; когда он был там, это был обруч с бубенцами».

«Когда Чарльз Тауншенд [243] читал некоторые “Элементы критики” лорда Кеймса [244], он сказал: “Это работа скучного человека, ставшего причудливым”, — самое характерное описание лорда Кеймса как писателя».

Г-н Джордж Уоллес [245].

«Г-н Эндрю Бальфур [246] сказал о лорде Кеймсе: “У него упрямство мула и легкомыслие арлекина”».

Г-н Чарльз Хэй.

«Г-н Александр Локхарт, декан факультета адвокатов, очень легко проливал слезы, когда ему было угодно, — было ли это от чувств или от слабости глаз, оставалось спорным. Он также очень любил получать свои гонорары. Я применил к нему часть прекрасного отрывка из Шекспира: —

“У него есть слеза для жалости, и рука, открытая, как день”».

«Когда Эндрю Стюарт объявил себя кандидатом в члены парламента от Ланаркшира после того, как был так сурово заклеймен Терлоу и лордом Кэмденом за свое поведение в деле Дугласа, сэр Джон Дуглас, который был очень ярым сторонником в этом великом деле и имел восхитительные экстравагантные выпады, сказал: “Что вы думаете об этом малом? У него действительно наглости хоть отбавляй! Да из его лба можно сделать десять дюжин чайников”».

Я присутствовал.

«Я всегда хотел попасть в английскую адвокатуру. Когда я обнаружил, что могу трудиться, я сказал, что жаль копать в свинцовой шахте, когда я могу добраться до золотой».

«В 1774 году в Сессионном суде рассматривалось дело по иску чернокожего [247] о признании его свободным. Я был одним из адвокатов. Мы не брали гонораров; и я сказал, что знаю одно: он не гвинейский негр».

«Генерал Скотт [248] был человеком удивительной удачи. Он женился на леди Мэри Хэй, очень красивой женщине. Она сбежала с капитаном Сазерлендом, но была поймана в Барнете, и генерал с величайшей легкостью получил развод. Затем он женился на мисс Пегги Дандас, которая оказалась восхитительной женой. Все сложилось для него удачно. Сэнди Мюррей [249] сказал, что он похож на кошку: как ни брось, всегда приземляется на четыре лапы. Нэрн [250], услышав это, процитировал девиз острова Мэн: —

“Quocunque jeceris stabit”».

«Генерал Скотт и генерал Грант [251], два известных игрока, однажды ехали вместе в почтовой карете по пескам Лейта на скачках. Нисбет [252] из Дирлтона, указывая на них, очень многозначительно сказал словами Прайора: “Честная, но простая пара”».

«18 июня 1774 года. — Я сказал в споре с сэром Александром Диком [253] о разной оценке, которую следует давать сыновьям и дочерям, что сыновья — истинная часть семьи; дочери уходят в другие семьи. Сыновья — это мебель вашего дома; дочери — мебель в вашем доме только на продажу. Никто не пожелал бы, чтобы его дочери были стационарными предметами. Те из них, кто хорошо выглядит, подобны картинам в каталогах выставки, те, что помечены так, — на продажу. (Или так: дочери подобны определенным картинам на выставке, те, что помечены так, и т. д.)».

«18 июня 1774 года. — Космо Гордон и я говорили о Дэвиде Монкрифе [254], чье тщеславие было безмерным и которому льстили до невероятности те, кого он принимал. Космо упомянул компанию некоторых из них и сказал, что он будет забальзамирован. “Да, — сказал я, — Дэвид позволяет сделать из себя мумию еще при жизни”. Космо сказал: “Как Карл V, который залез в свой собственный гроб”».

«Я сказал, что Монкриф принимает людей, чтобы они льстили ему, как мы кормим корову, чтобы она давала нам молоко. Чем лучше пастбище, тем обильнее и богаче будет молоко. Монкриф поэтому кормит своих pecora ventri obedientia клевером. Можно привести и другие сравнения. Он кормит людей, как шелковичных червей, ради их шелка, или как циветт, ради их аромата».

«Г-н Браун [255], купец в Эдинбурге, который из-за своей жесткости характера и манер получил прозвище “Бакрэм Браун”, был ярым американцем; и когда было сказано, что королевская армия разбила и рассеяла армию генерала Вашингтона под Нью-Йорком, “Это ничего, — сказал он, — ибо появятся новые армии по двадцать, тридцать, сорок тысяч человек”. Достопочтенный капитан Арчибальд Эрскин [256], услышав это, сказал очень приятно, намекая на вымышленных врагов Фальстафа и прозвище г-на Брауна: “Да, люди в бакрэме”».

Я присутствовал.

«Была женщина по имени миссис Бетти Кеттл, которая жила у г-на Томсона из Чарлтона [257] и была чрезвычайно сварливой и хлопотной. Леди Анна Эрскин [258] сказала: “Миссис Бетти Кеттл держала весь дом в кипятке”».

Достопочтенный капитан Арчибальд Эрскин.

«Писатели, которые нападали на Дэвида Юма до того, как Битти [259] взял в руки кнут, обращались с ним с таким почтением, что не имели никакого эффекта. Он был заключен в оболочку уважения. Но Битти сорвал с него все его напускное достоинство и, обнажив его спину, хлестал его, пока тот не почувствовал острую боль и снова не проклял все. Дэвид был в очень вежливых отношениях со своими прежними противниками, будучи принимаем ими так же, как д-р Шеббир у позорного столба, которому позволяли носить прекрасный пудреный парик. Но он был яростен против Битти, как я был свидетелем, ибо Битти обращался с ним так, как заслуживал враг морали и религии».

«Я сказал, что Демпстер и Кросби разные: так, Демпстер обладал элегантным знанием людей и книг, с живостью, чтобы показать это; Кросби — солидными запасами знаний, права, древностей и естественной философии. Демпстер напоминает ювелирный магазин, веселый и сверкающий на солнце; Кросби — склад богатого купца, несколько темноватый, но наполненный большими количествами существенных товаров».

«Я по большей части либо в слишком приподнятом, либо в слишком подавленном настроении. Я великий борец с жизнью. Она либо выше меня, либо я выше нее; все же бывают спокойные интервалы, в которые у меня нет борьбы с жизнью, и я тихо иду вперед. — Февраль 1777 года».