«Blackwood's Edinburgh Magazine, Том 71, № 437, март 1852 г.»

«Я хотела бы, сэр, выполнить вашу просьбу познакомить вас со столькими хорошими людьми, о которых вы думаете. Хотя я нежно люблю своих друзей, и хотя они хороши, мне, однако, многое приходится прощать, за исключением одного лишь Клопштока. Он хорош, действительно хорош — хорош в глубине души — во всех складках своего сердца. Я знаю его; и иногда я думаю, если бы мы знали других таким же образом, мы бы находили их лучше. Ибо может быть так, что поступок не нравится нам, который понравился бы, если бы мы знали его истинную цель и весь масштаб. Никто из моих друзей не так счастлив, как я; но никто не имел мужества выйти замуж так, как я. Они выходили замуж так, как люди выходят замуж, и они счастливы так, как люди счастливы.

«Какое длинное письмо опять! Но я не могу писать вам короткие. Комплименты от моего мужа», и т. д., и т. д.

Существует несколько таких писем, и все они отличаются той же нежностью и очаровательной простотой; и печальная судьба и ранняя смерть их автора доходят до нас очень трогательно.

Мы показали достаточно, чтобы оправдать наше мнение, что каждый читатель, каков бы ни был его особый вкус, найдет что-то интересное для себя в этих томах; и если, повторяем, он почувствует хоть малейшее разочарование, то только потому, что сравнивает их с тем воображаемым произведением, которое, как он полагает, мисс Митфорд могла бы написать.

БОРЬБА ЗА СЛАВУ И ФОРТУНУ.

ЧАСТЬ III.

ГЛАВА X.

Я не видел Кацбаха целую неделю, но продолжал изучение «Гамлета», в полной уверенности, что столь долгожданная возможность близка. Мисс Кларибель также была очень постоянна на наших репетициях. Восторг и восхищение моей матери нами обоими не знали границ; но хотя она все еще плакала над Офелией, было очевидно, что философствующий датчанин был ее любимцем. В благодарность за мои усилия отомстить за смерть отца она прощала мне любые мелкие проявления грубости по отношению к Королеве; и, действительно, всегда очень радовалась, когда я вытряхивал подушку из кресла в пылу своего увещевания этого древнего предмета мебели, который обычно исполнял роль злой Гертруды. На самом деле, ничто не могло пройти лучше, чем вся пьеса; и ложи, партер и галерка, представленные одним восторженным зрителем, были единодушны в своих аплодисментах. Был, однако, один из исполнителей, который, казалось, не разделял этого энтузиазма. Мисс Кларибель казалась недовольной эффектом своих лучших моментов и начала намекать на свои сомнения относительно нашего окончательного успеха. «Слова у нас обоих безупречны», — сказала она, — «действия уместны, и все наставления Гамлета актерам скрупулезно соблюдены»—

«Ну», — прервал я, — «чего же бояться? Вы видите, как наша аудитория здесь реагирует».

«Именно это и вызывает у меня беспокойство. Природа на сцене совсем не та, что вне ее. Должно ли так быть или нет, я не знаю; но это так, и этого достаточно. Мы передаем страсть этих персонажей так, как они воздействуют на нас самих, но настоящий актер должен передавать их так, как они воздействуют на других. Мы должны изучать перспективу горя или ярости и подавать ее так, чтобы она была видна в истинном свете, не там, где миссис де Боун сидит на этом диване, а там, где толпы сидят в дальнем конце театра; и поэтому великая и почти непреодолимая трудность трагика заключается в том, чтобы соблюсти такую пропорцию в своем исполнении, чтобы не казаться абсурдно преувеличенным для людей, находящихся вблизи, или смехотворно вялым для более отдаленных зрителей».

«Вы бы, значит, действовали по вдохновению извне, а не от божественного огня внутри?» — ответил я с тоном негодования.

«Нет, нет», — сказала она; «сохраняйте весь огонь, какой можете; только пусть он будет виден и ощущаем всей аудиторией. Но если вы полагаетесь в каждом представлении на огненный импульс момента, вы иногда обнаружите, что он пылает слишком сильно, а иногда он, вероятно, будет скрыт в дыму. Гений чувствует страсть и величие великого шекспировского творения, возможно, так же полно, как сам Шекспир, но только художник может представить его другим. Поэт мог видеть Венеру Кановы в глыбе мрамора, но именно молот и зубило скульптора придали ей бессмертную форму. Я чувствую в отношении этой самой Офелии, что знаю каждую фазу ее характера; что могу отождествить себя с ее разочарованиями и печалями; но велика вероятность, что после того, как эта идентичность установлена, я закончу тем, что превращу Офелию в мисс Кларибель, а не мисс Кларибель в Офелию».

«Нет, ибо вы говорите языком Шекспира в ситуации Офелии и с чувствами Офелии».

«Но губами мисс Кларибель, с дрожью в голосе и слезами на глазах, которые возникают из глубин натуры мисс Кларибель; и, по правде говоря, я теперь убеждена, что для успеха на сцене гибкость характера, позволяющая проникнуть в мельчайшие чувства персонажа драмы, вовсе не требуется, а лишь такое общее представление о характере, которое сохраняет шекспировскую героиню от индивидуальностей ее представительницы; и дает умному партеру зрелище не реальной, живой, дышащей женщины, рожденной от отца и матери, а существа более эфирной природы — человеческого, но не материального — божественного, но полного слабости — создания великолепного воображения, а не плода земных лет или поддерживаемого «ежедневной пищей человеческой природы»».

Моя мать продолжала вязать самым поспешным и упорным образом — привычка, которой она предавалась всякий раз, когда была озадачена. Я мог бы последовать ее примеру, если бы у меня в руках были спицы, ибо я не видел смысла в этих озадачивающих наблюдениях. Мисс Кларибель увидела наше замешательство и перевела свои темные пассажи на обычную прозу, сказав, что ее орация была лекцией против манерности или демонстрации индивидуальностей актера вместо ясного развития представляемого персонажа. «Это была также теория», — добавила она с улыбкой, — «что манерность часто возникает из слишком тесного присвоения характера, что заставляет исполнителя ассимилировать его со своим собственным».

«Из всего этого я заключаю», — сказал я с уязвленным видом, — «что, несмотря на черные стеклярусы и шелковые чулки, я все равно останусь мистером Чарльзом де Боуном, а не Гамлетом, принцем Датским».

««Руки — не руки Исава», — ответила она, — «но голос — голос Иакова». Все же нет причин отчаиваться или даже, возможно, предвещать разочарование, ибо никто не может составить мнение об успехе или провале, пока эксперимент не будет честно опробован, и я надеюсь, что нам теперь не придется ждать гораздо дольше».

«Но с этими предчувствиями — чтобы назвать их самым мягким именем — я удивлен, мисс Кларибель, что вы все еще настаиваете на том, чтобы попытать счастья на подмостках».

«Я дала обет при очень специфических обстоятельствах», — ответила она, — «что буду содержать себя своими драматическими способностями; и даже если бы состояние в миллионы упало к моим ногам завтра, я бы показала тем, кто высмеивал мои амбиции, что они были оправданы моими талантами. Я буду актрисой, и первой на сцене!»

Когда я увидел игру ее черт и услышал спокойную, сдержанную энергию ее голоса, я почувствовал мало сомнений в том, что ее пророчество сбудется. Я, однако, начал испытывать некоторые очень живые сомнения относительно Гамлета, и потребовалось несколько критических замечаний от моей матери, а также много топанья и гримасничанья перед зеркалом, чтобы вернуть меня к наслаждению солнечным светом самоуважения. Наконец вернулся Кацбах. Он прислал объявить о своем прибытии и сказать, что присоединится ко мне в тот вечер и приведет с собой литературного друга, который может быть очень полезен мне в моей драматической карьере. Они пришли. «Позвольте представить вам моего друга, мистера Уормвуда, оратора и поэта», — сказал Кацбах, сам очень тепло пожимая мне руку. «Вы будете лучшими друзьями в мире; и Уормвуд уже давно очень хотел познакомиться с вами». Незнакомец низко поклонился, и я тоже; не без сильного щекотания моего тщеславия от широты моей репутации. Мы сели, и я мог созерцать своего посетителя в полном спокойствии. Это был маленький человек, чьей преобладающей чертой был нос поразительной величины, который затмевал не только остальные черты его лица, но и всю его фигуру. Он составлял центральную точку всей его организации и был, по сути, мистером Уормвудом, без помощи лица или фигуры. Его лоб отступал в явном испуге, увлекая брови почти к самой макушке; его подбородок также ушел в шею, и ничего не было видно, кроме одной преобладающей черты — пирамиды в пустыне песка. Внезапное отступление его лба было видно только в профиль; и так как он был лыс и относился ко всей открытой коже головы как к лбу вплоть до самой макушки, он представлял очень интеллектуальный вид в глазах тех, для кого высокие лбы считаются «куполом мысли, храмом души». Его боковые волосы были тщательно зачесаны назад, чтобы обнажить как можно большую площадь; и было очевидно, что большие усилия были потрачены на живописность и поэтичность внешнего вида — маленький худой человек, довольно поношенно одетый, с манерами, должным образом сочетающими вежливость и помпезность.

«Я в восторге от знакомства с вами, мистер де Боун. Я очень высоко оцениваю, действительно, ваш гений и достижения; хотя у меня еще не было удовольствия видеть какие-либо ваши работы».

«Я обязан хорошему мнению — слишком обязан, боюсь — нашего друга, мистера Кацбаха», — ответил я.

«Ни в коем случае. У вас была пьеса, позорно отвергнутая жестоким и неразборчивым миром. Сэр, я чту вас за этот триумф и поздравляю с успехом».

Человек казался совершенно серьезным, когда говорил; поэтому я искал объяснения у его друга.

«Уормвуд одерживал ту же победу несколько раз», — сказал Кацбах; «и при тщательном изучении его пьес, согласно строжайшим принципам искусства, он обнаруживает, что над ними смеялись смехотворно и бесчеловечно, или еще более бесчеловечно отказывали им в месте на сцене, в точном соответствии с тем, как их достоинства возвышали их над интеллектуальным уровнем аудитории или узким пониманием менеджера».

«Именно так», — сказал Уормвуд; «и вы обнаружите, что это происходит повсеместно. Успех в литературе — почти самый верный признак слабоумия автора; и, тем более, общественное пренебрежение — признак его гения и эрудиции. Я уже слышал, что ваша трагедия отвергнута; я надеюсь поздравить вас с тем, что ваш Гамлет будет освистан со сцены».

«Действительно, сэр», — сказал я, несколько задетый, — «я едва понимаю, шутите вы или серьезны; и я искренне надеюсь избежать ваших поздравлений по поводу моего Гамлета, так как не осознаю никакого права, которое я приобрел на них в связи с судьбой пьесы».

«Разве она не была возвращена вам, сэр? Кацбах, безусловно, дал мне понять, что вы достигли этой отметки известности; но если вы все еще в опасности быть принятым и исполненным, я должен воздержаться от выражения своей похвалы, пока не увижу, будет ли аудитория более благосклонна, чем менеджер, и не осыплет ли вашу трагедию насмешками и презрением, как, я не сомневаюсь, она того заслуживает». Сопроводив это улыбкой, которую он, очевидно, намеревался сделать примирительной и комплиментарной, он, казалось, удалился в укрытие за свой нос и занялся тем, что отбрасывал в стороны любые выбивающиеся пряди, которые вторгались в священную область его обширного лба.

«Что за дурак это, которого ты привел?» — сказал я Кацбаху, воспользовавшись временным уединением нашего посетителя за описанным мной мысом.

«Потрясающий автор, уверяю тебя. Поэма в сорока книгах под названием «Невесты Соломона», которая почти разорила его, ибо она никогда не продавалась, даже бакалейщикам; «История мира до его сотворения, эпос в семь дней», на чтение которой ушло бы семь лет, была его следующей; затем дюжина пьес о римских императорах — по пьесе на каждого — которые никогда не ставились; так что теперь он выдающийся критик в «Свинье в доспехах» и говорит о немецком мистицизме, и дает диссертации о философии исторических исследований в обзоре «Тома Тамба». Я подумал, что будет неплохо обеспечить его помощь; ибо, если ты преуспеешь, мы обойдемся без него; а если мы провалимся, он найдет приятную причину и запишет тебя в свой корпус».

«Это была бы честь, к которой я не стремлюсь, и пользы от такой помощи я не вижу».

«Пустяки! Не обращай внимания на дурака. Дай ему бренди; пусть говорит; он может быть полезен, а день испытания близок».

«У тебя есть театр?» — поинтересовался я.

«Театр, оркестр, труппа и все остальное», — сказал Кацбах; «так что давай закурим наши сигары и послушаем немного критического бреда».

Мистер Уормвуд, как будто услышав наш разговор, вышел из своего тенистого положения и, повернувшись к нам лицом, начал диссертацию о своих принципах искусства, которая, будучи основанной на его собственных произведениях и проиллюстрированной ими, была самым комфортным учением для кандидатов в славу и делала забрасывание апельсинами и яблоками немногим менее приятным, чем увенчание гирляндами и душ из букетов.

ГЛАВА XI.

«Это будет напряженная неделя, чреватая судьбой большей, чем у Катона или Рима», — сказал Кацбах на следующий день. «Я обеспечил за очень умеренную сумму использование театра вниз по реке; а костюмы, реклама и декорации обещаны нам в самом великолепном масштабе. Всех второстепенных актеров я уже нанял, будучи, по сути, постоянной труппой заведения; и уверяю тебя, они все в высшей степени взволнованы по поводу нового Гамлета и Офелии твоей подруги, как ее там зовут».

«Ее зовут мисс Кларибель», — ответил я; «и я не могу представить, как ты проявляешь так мало интереса к человеку, которого я считаю столь замечательным, что забыл ее имя».

«Прости, мой дорогой, я не хотел обидеть ни ее способности, ни твою проницательность; но я, вероятно, забыл, как ты ее называл, из-за очень сильной идеи, которую я питаю, что ее имя вымышленное. Ты не помнишь Монтальбанов и Де ла Розов из «Степни Стар»? Ее зовут Джонс».

«Как? Ты наводил справки?» — воскликнул я, сам довольно удивленный тем интересом, который я проявлял к личной истории прекрасной актрисы.

«О! вот оно что, да?» — сказал Кацбах, пожав плечами. «Что! Она сыграла Офелию к полному удовлетворению Полония. Она знает, что ты наследник де Боунов».

«Полоний! Мой дорогой мистер Тукс, что вы можете иметь в виду? Вы помните, что Полоний — отец Офелии».

«Ну, я полагаю, у мисс Кларибель тоже есть отец или кто-то, кто проявляет нежный интерес к ее процветанию. Они очень часто бывают капитанами в армии, эти Полонии современной жизни; и они немного строже в требовании соблюдения обещаний, чем придворный из Эльсинора. Поэтому я советую всем Гамлетам быть очень осторожными, когда они берутся за перо или просят леди быть астрономической еретичкой по отношению к солнцу и звездам, но никогда не сомневаться в их любви; ибо, когда Полоний слишком стар или слишком болен для работы, обычно находится Лаэрт или двое, которые являются мастерами фехтования и очень заботятся о поселениях своих сестер».

«Вы пытаетесь посеять подозрения в моей голове. Я не поддамся им. Я уверен, что вы не питали бы ни малейшего сомнения в ее полной открытости и искренности, если бы только увидели ее в течение получаса».

«Возможно, достаточно, если бы я только увидел ее в течение получаса: что могут сделать несколько дней — это другой вопрос. Тем временем я поспорю на твой счет с Монтальбаном, что она окажется обманщицей, втираясь в доверие к твоей матери с помощью ложных представлений, а к ее сыну — с помощью искусств, для совершенствования которых не нужно много месяцев «Степни Стар»».

«По рукам!» — сказал я; «от всего сердца! Я бы поставил все, что у меня есть, на ее полную правдивость. Увидь ее и суди сам».

«Я увижу ее в театре вовремя, чтобы предотвратить любые неприятности; но тем временем я рассчитываю на твою помощь сегодня вечером на балу в Гросвенор-сквер, где ты мне категорически нужен, чтобы укомплектовать оркестр».

Наше соглашение было настолько обязывающим, что было бесполезно оказывать какое-либо сопротивление. Я начал смотреть на свою флейту как на ужасный инструмент деградации и думал, какое другое положение я должен был занимать при моем первом представлении обществу Гросвенор-сквер. Положение временного оркестра, у окна средней гостиной, давало мне вид на всю компанию, как в передней комнате, которая была очень большой и высокой, так и в более удобной и роскошно обставленной третьей комнате, слева от того места, где я сидел. Городской Крез был устроителем пира — невысокий худой человек, очень бледный и очень молчаливый, который стоял у центральной двери и холодно и официально кланялся своим посетителям, когда их объявляли. Его жена, с другой стороны, была так великолепна, как только могли сделать ее перья и шелк; огромная масса человечества, покрытая, по крайней мере, равной массой гордости, ибо она проплывала через комнаты, как будто тяжесть империй или, по крайней мере, цена королевств лежала на ее плечах; и вокруг нее собирались, на почтительном расстоянии, меньшие держатели свинца коммерческого мира, как набор яхт и торговых судов вокруг первоклассного корабля в Спитхеде. Миссис Уиллокс прекрасно осознавала положение, которое она занимала, и не делала секрета из того, что ее кузина вышла замуж за ирландского баронета, а ее тетя была вдовой городского рыцаря. Связанная до такой степени с аристократией, она чувствовала, что имеет право смотреть свысока на мистера Уиллокса, который начал свою карьеру как казначей на корабле Ост-Индской компании, и, соответственно, она смотрела на него свысока с утра до ночи. Слева от меня стояли два джентльмена, пригвожденные так неподвижно в белых шейных платках, что они не могли повернуть головы без усилия, которое делало их красными в лице. Это были два молодых патриция из Индийских доков, чей разговор был очень громким об их охоте в Шотландии и охотничьих домиках в Мелтоне. Этот оживляющий разговор, хотя, казалось, был адресован друг другу, в действительности предназначался для меня. Так падки на восхищение некоторые из наших более слабых братьев, что они будут ловить его даже от профессионального флейтиста. Они вскоре увидели, что я прислушиваюсь к тому, что они говорят, и они пустились в различные темы, очевидно, для моего улучшения и назидания. «Сэр Питер, леди Поттс и мисс Эммелин Поттс», — было объявлено громогласными звуками, и мистер Уиллокс сделал свой обычный поклон.

«Эта Эммелин Поттс», — сказал один из моих наставников, — «не вариант. Она пыталась подкатить к Гарри Баглфилду из Гвардии; но отец не хочет раскошеливаться, а Гарри уклоняется. Он сам мне сказал, когда я продавал ему свою гнедую кобылу в прошлом сезоне в Лестершире».

«Он должен дать ей сто тысяч сразу», — сказал другой, — «а остальное, когда он будет загнан в угол; но он изможденный старый скряга и долго не протянет. Я бы посоветовал Гарри подождать».

«Он говорит, что очень готов подождать, если его кредиторов можно было бы убедить подождать тоже. Прекрасный щедрый парень, каких мало. И очень близкий мой друг. Он не заплатил мне ни фартинга за гнедую кобылу, хотя продал ее своему дяде, лорду Силливиру, с прибылью в сто пятьдесят».

«Мистер Ходди и две мисс Ходди!» — проревел лакей у двери гостиной, и объявленные особы вплыли в комнату. Танцы были теперь в полном разгаре, так что я пропустил первое появление этой компании, но я слышал критику двух арбитров моды слева от меня.

«Эта Мальвина Ходди — самая тщеславная маленькая дурочка в Англии», — сказал старший Петроний, которого звали Багглс, мистеру Хукеру — оба в торговле с Вест-Индией — как ожидаемые наследники и преемники своих соответствующих отцов. «Она верит каждому слову, которое говорит ей парень, и рассказывает отцу все нежные речи от своего партнера, как будто это были предложения руки и сердца. Ходди поэтому вечно рассылает письма, чтобы выяснить, каковы намерения мужчин, так как, после очень теплой манеры, в которой его маленькой любимице сообщили, что надежда на встречу с ней — единственное, что удерживает мистера Со-и-так от самоубийства, если не убийства, невозможно сомневаться, что мистер Со-и-так не может намереваться оставить дела как есть».

«Какой старый дурак», — ответил мистер Хукер. «Почему ты не сказал мне этого раньше? ибо я встретил ее вчера вечером на Харли-стрит, у Молассов; и когда она подняла свое абсурдное маленькое личико к моей булавке на рубашке, когда мы были в середине Роу-польки, и спросила, не думаю ли я, что любовь в коттедже лучше, чем веселая и праздничная сцена, подобная этой, я сказал: «Ах! конечно, если бы у вас был выбор партнера вашего блаженства». «Вы серьезно?» — пролепетала она и очень пристально посмотрела на меня. «Конечно», — сказал я. «Папа будет так доволен», — продолжала она и развернулась, с подбородком, довольно удобно покоящимся на моем плече; и когда танец закончился, подбежала к старому снобу, на что я воспользовался возможностью выскочить из дома».

«Завтра утром ты получишь записку, наверняка, с требованием узнать, каков будет твой следующий шаг; и тогда, если ты выкрутишься, они будут очень усердны в распространении слуха, что ты был позорно отвергнут».

«Вон она идет», — воскликнул Хукер, — «танцует с Хагсом из Блэкуолла. Надеюсь, она поймает его, ибо было бы очень неловко, если бы она распространила какой-нибудь бессмысленный слух о том, что я либо делал ей предложение, либо был отвергнут».

«Это могло бы быть очень неприятно, старина», — ответил мистер Багглс, — «если бы это дошло до добрых людей на Масвелл-Хилл».

«Мистер, миссис и мисс Пайбус!» — выкрикнул святой Петр у двери гостиной; и хорошо знакомое имя произвело на меня такое потрясение, что в одно мгновение мой аккомпанемент ослаб до слабого свиста, и музыка внезапно прекратилась. Я посмотрел на Кацбаха, который ответил мне взглядом с не очень комплиментарным выражением, обнаружив, что удивленные танцоры и, по сути, все блестящее собрание прекрасных и храбрых устремили свои взоры на исполнителей. Свист, которым я закончил свое музыкальное упражнение, был также настолько неотразимо смешным, что последовала удивительная демонстрация белых зубов и не очень неслышный смех.

«Что случилось с оркестром?» — поинтересовался мистер Уиллокс, подходя, красный от ярости. «Мистер дирижер, у вас должен быть, во всяком случае, один очень плохой исполнитель в вашем составе, что, учитывая сумму, которую вы берете, я считаю непростительным — совершенно непростительным, сэр. Я настаиваю на том, чтобы вы выгнали его или, во всяком случае, сказали ему быть тише остаток вечера».

«На бис!» — воскликнул мистер Кацбах, ударив смычком по скрипке. «Donner und blitzen! — der teufel! — now, den!» и танцы были возобновлены. Поэтому я сидел молча и в ужасе, с флейтой, тихо лежащей на краю пюпитра передо мной. Я почернил брови и носил фальшивую бороду с пучком на нижней губе. Не было шансов на узнавание, и мне было любопытно увидеть джентльмена, который был так щедр и дружелюбен на экзамене в школе Паддлкомб-Реджис. Я также хотел увидеть прекрасную маленькую девочку, которая произвела такое впечатление на сердца всех учеников, и, возможно, глубже всех — на мое.

«Очень странно», — продолжал мистер Багглс, возобновляя разговор со своим другом, — «что мы говорили о Пайбусах в тот самый момент, когда они появились. Эмили, я полагаю, никогда бы не простила тебя, если бы подумала, что ты хоть немного заботишься о Мальвине Ходди?»

«Она была бы очень сурова», — ответил мистер Хукер. «Она очень остра на язык и может говорить такие колкие вещи». При этих словах он, казалось, содрогнулся, как будто от какого-то ужасного воспоминания о ее силе в остроумии.

«Почему ты не читаешь «Панч» и «Джо Миллера» и не учишься отвечать? Она очень молода, и ее следует поставить на место».

«Она не считает шестнадцать лет такими уж юными; и так как она любимица дома и огромная наследница, не так-то легко одержать над ней победу, даже если бы ты был так же остроумен, как достопочтенный Боб Чокерс из «Блюз»».

«Твой верный план — держаться отца. Он веселый старый осел и очень любит высшее общество. Если бы ты был лордом, ты мог бы получить Эмили по первому требованию».

«Я знаю довольно много лордов», — ответил мистер Хукер, — «и это почти то же самое, что быть им самому. Но вот идут Эмили и старики».

О, перемена, которую два года производят в девочке четырнадцати лет! — два года здоровья, богатства и образования! К нам приближалась из внешней гостиной фигура, столь совершенная, какой никогда не открывалась скульптору — с интеллектом и сладостью, излучаемыми лицом, которое ни один скульптор никогда не смог бы запечатлеть в мраморе. Она не шла, она касалась пола ногами и, казалось, сдерживала прыжок при каждом шаге, который заставил бы ее впорхнуть, как Геба, протягивающая кубок с вином, или как одна из нимф Венеры, которые все, смею заметить, гораздо красивее самой Венеры — порхая вперед и разбрасывая розы на пути богини. Никогда не видел я столь сияющей красоты, сочетающейся (когда вы рассматривали черты лица, твердую губу и высокий императорский лоб) с таким достоинством и силой. Достоинство и сила были скрыты, конечно, под прозрачной вуалью ее шестнадцати лет; но они были там, готовые расшириться, когда эта вуаль будет снята — растворяющийся вид, так сказать, где твердые очертания и суровое величие греческого храма были уже слабо видны над исчезающими чертами беседки в стране фей. От этого славного видения я посмотрел на мистера Хукера — хорошие черты лица, но невыразительные; глаза голубые и слабые; нос тонко очерченный, но женоподобный; губы хорошо очерченные, но необразованные; и манера держаться псевдо-непринужденная, псевдо-аристократическая — громкая, самодовольная, презренная! Я мог бы убить его с невыразимым восторгом.

Ее отец был неизменен; та же величественная осанка, та же благожелательная улыбка, тот же вид человека, у которого в одном кармане Голконда, а в другом — Банк Англии, и смешок в голосе, как будто его горло было наполнено гинеями. Как это, думал я, глядя на отца и дочь, что богатство всегда смягчает и облагораживает женщину, в то время как оно только раздувает и усиливает мужчину? В мужчине мы видим контору, сопротивляющуюся или плохо приспосабливающуюся к гостиной. Существует либо беспокойная попытка сбежать от бухгалтерской книги, либо еще более болезненная попытка превратить ее в книгу светской жизни. У него были битвы из-за сахара утром, дискуссии со страховщиками, отчеты о банкротствах на Цейлоне, о плохих урожаях на Ямайке или падении фондов в Мексике, и он находит невозможным полностью отдаться беззаботному наслаждению вечернего собрания друзей, и все же не может облегчить свой разум, сделав объекты своих мыслей предметом своего разговора. Поэтому он берется за политические разговоры, чтобы сойти за благородного, и обсуждает лорда Джорджа, или сэра Роберта, или лорда Джона, в яростном усилии, которое он делает, чтобы сбежать от индиго и мусковадо. С дочерью — как иначе! Здесь богатство просто представляет отсутствие тех мелких и беспокоящих неприятностей, которые сужают круг мыслей, когда мрачное видение еженедельных счетов редко надолго покидает разум. Она имеет великолепие, роскошь, утонченность вокруг себя и впитывает грацию из самой мебели и украшений своей комнаты. Синее море с его катящимися волнами, кисти Стэнфилда, внушает свою жизнь и свежесть ее привычным мыслям — вазы из античности, статуи Кановы и цветы из Чизика — ее ежедневные и домашние спутники. Ее натура возвышается до того, в чем она работает; и хотя ее мать не очень близка с Линдли Мюрреем, а у ее отца есть странные идеи насчет буквы H, она так же грациозна, так же чиста и элегантна, как если бы могла проследить свою родословную до Плантагенетов.

«О, такая забавная вещь!» — сказал мистер Хукер, когда Эмили подошла к тому месту, где он стоял. «Одно только твое имя покорило одного из скрипачей, и он сломался в тот момент, когда ты вошла. Он получит такой нагоняй от своего главнокомандующего».

«Был только один?» — поинтересовалась Эмили. «Я думала, весь оркестр остановился».

«Бедный парень с флейтой сбил их всех с толку», — ответил Хукер. «Он издал такой визг, как будто гостиная устремлялась прямо в туннель. Он с тех пор не поднимал головы».

— Бедняга, — сказала Эмили, — кто это?

— Тот парень с иностранной внешностью и бакенбардами, бледный, что сидит рядом с нами. Полагаю, для него это скверное дело.

— О нет! Раз вы говорите, что причиной его несчастья стал мой приход, я должна постараться, чтобы последствия не оказались слишком серьезными.

Несмотря на все мои попытки сделать вид, что я не слышу разговора, я чувствовал, как мои щеки попеременно то краснеют, то бледнеют, когда гнев или смущение брали верх. Я взял флейту и подумывал о том, чтобы внезапно покинуть комнату, сбить мистера Хукера с ног или представиться мистеру Пайбасу; но прежде чем я успел решить, что делать, я почувствовал, что ее голос обращен ко мне. Я именно почувствовал это, ибо не смотрел в ту сторону, где она находилась. Я смотрел в пустоту, и, должно быть, на моем лице застыло интеллектуальное выражение, подобающее столь интересному занятию.

— Он меня не слышит, — сказала она Хукеру. — Возможно, он не понимает по-английски.

— Эй! Вы, сэр, — сказал джентльмен, — вы что, не слышите, что леди к вам обращается? Вы понимаете только по-голландски или по-французски?

Его рука грубо легла мне на плечо, чтобы привлечь внимание к его словам. Я наполовину вскочил, стряхнул его руку, словно это была жаба, и уже готов был сказать или сделать что-то весьма нелепое, когда меня остановил встревоженный взгляд Эмили, которая, очевидно, решила, что я собираюсь совершить убийство над несчастным объектом моего гнева.

— В этого парня вселился дьявол, — сказал мистер Хукер. — Он не мог бы выглядеть более высокомерно, даже будь он принцем в изгнании.

— Простите меня, мадам, что я не услышал вас, когда вы удостоили меня чести обратиться ко мне, — сказал я.

— Я лишь выразила сожаление, что ваша флейта несколько минут назад сфальшивила и лишила меня удовольствия слушать ее аккомпанемент. Кажется, это прекрасный инструмент. Полагаю, клапаны очень часто выходят из строя?

— Да, и малейшее дрожание руки или сбивчивое дыхание губительны.

— Разумеется, это справедливо для любого музыкального исполнения. Вы давно занимаетесь музыкой?

— Недолго.

— Чтобы достичь в ней совершенства, требуются огромные упражнения — больше времени и более упорного труда, чем нужно, чтобы стать лучшим студентом в Оксфорде, как я слышала; и, в конце концов, вознаграждение за это весьма скудное.

Я сидел в ужасе. Неужели девушка узнала меня и попрекает выбранной мною профессией, а также карьерой, от которой я отказался?

— Никакая профессия не оплачивается плохо, — ответил я, — если она приносит независимость и самоуважение.

— О, безусловно. Вы даете уроки?

— Нет.

— Ах! Многие отказываются стать учителями из ложной гордости и убеждения, что это унизительно. Я так не думаю. А вы?

Что мне было ответить? Девушка определенно разоблачила меня, несмотря на бороду и брови. Я посмотрел ей прямо в лицо. Нет, там не было никакой догадки. Только доброта и странный взгляд сострадания, на который невозможно было обидеться, ибо в нем сквозило глубокое участие, льстившее моему самолюбию.

— Мадам, до сих пор я никогда не думал о том, чтобы иметь учеников.

— О, но теперь вы будете. Я давно мечтала об аккомпанементе флейты к моему фортепиано. Я поговорю с папой.

— Мисс Пайбас, — прошептал мистер Хукер, — если вы закончили долгий разговор с этим скрипачом, не исполните ли вы свое обещание потанцевать со мной этот танец?

— Конечно, — сказала она, — я никогда не отказываюсь от своих обещаний; — и я остался один. В одной из пауз танца я увидел, как она заговорила с отцом. Он расплылся в улыбке, подобно гигантскому подсолнуху, потрепал ее по подбородку, и она ушла, все еще сопровождаемая этой сияющей улыбкой. Я устал наблюдать за счастьем мистера Хукера и уже собирался бесшумно ускользнуть, как мистер Пайбас просиял, приближаясь к тому месту, где я стоял.

— Моя дочь говорит мне, что вы не возражаете дать ей несколько уроков музыки и аккомпанировать ей на флейте, — сказал он.

— Я не уверен, сэр, — начал я. Но в этот момент я увидел, что взгляд Эмили устремлен на меня, пока она двигалась в танце в нашу сторону.

— Ну-ну, если она вполне довольна вашим мастерством, то и я доволен. Приезжайте в пятницу на Масвелл-Хилл, в Холли-Хок-Хаус — мистер Пайбас. Вот моя визитка; в тот вечер у нас прием, и вы можете начать с аккомпанемента к фортепиано. Возьмите кэб, и сообщите мне о своих расходах. Мы не разойдемся в цене.

— Я право, сэр, едва ли знаю...

— О, любой укажет вам Холли-Хок-Хаус, — сказал отец. — Кэбмен наверняка его знает.

— Я так счастлива, что вы согласились прийти, — сказала дочь, которая снова пронеслась в танце в пределах слышимости нашего разговора. — Буду ждать вас в пятницу.

Что было делать? Я поклонился — и сделка была заключена.

ГЛАВА XII.

Должно быть, я спал, когда Кэтсбах вернулся домой, если он вообще вернулся в ту ночь. Ужасные сны преследовали меня всю ночь. Тысячи демонов обрушились на меня, подобно гвардейцам при Ватерлоо, и все играли на дырявых флейтах. Двадцать Гамлетов, все в черных шляпах и помятых шелковых чулках, насвистывали «Быть или не быть» на том же отвратительном инструменте. Затем мне приснилась Эмили Пайбас, и она мгновенно превратилась в мисс Кларибель в костюме Офелии. Все сцены моей прошлой жизни смешались в одну запутанную массу. Знакомые лица заглядывали ко мне со всех сторон комнаты — мистер Монтальбан, старый школьный учитель из Паддлкомба, экзаменаторы, мисс де ла Роз и Фиц-Эдвард — все дудели и визжали на этой неизбежной флейте. Это означало, что мой провал на балу у мистера Уиллокса нанес глубокий удар по моему тщеславию. Проснувшись, я пытался вспомнить, не принимал ли я опиум, настолько я чувствовал себя лихорадочно и растерянно; но возбуждение было вызвано уязвленным самолюбием; и как наяву, так и во сне я питал неистовую ненависть к мистеру Хукеру. Я решил посоветоваться с Кэтсбахом, которому до сих пор доверял все части своей истории, скрывая лишь имена. Я решил изложить ему все дело и спросить совета, как поступить. Стоит ли мне ехать на Масвелл-Хилл и занять ту самую должность учителя музыки, от которой я уже так возмущенно отказался в литературе и классике? Я обнаружил, что с тех пор сильно изменился — или, скорее, Эмили стала более привлекательной в качестве ученицы, чем я считал ее в четырнадцать лет. Была также романтика в знакомстве с ней под вымышленным именем; и я чувствовал себя менее униженным в роли неудачливого музыканта, чем в роли разочарованного школьника. Но Кэтсбах должен был решить все это. Однако утром мне в руки попала записка: «Вчерашний инцидент, — писал он, — делает слишком опасным для нас посещение частных вечеринок. Ты никогда не сможешь сохранить свое инкогнито. Я получил некоторые сведения о местонахождении Элинор. Ты не увидишь меня два дня. Тем временем продолжай репетиции с мисс Кларибель, а в четверг отвези ее в Чатем. "Парагон Ройал" будет в экстазе от твоего приезда, ибо я сказал им, что ты дашь им пять фунтов и ужин после спектакля. Я буду там заблаговременно к увертюре, но сейчас я отправляюсь в Гилфорд, где, как я подозреваю, моя прелестница держит школу. Хозяйку описали мне как совершенного ангела; а что может быть более точным описанием моей Элинор? Остерегайся уловок мисс Кларибель. Красота — увядающий цветок. Как и я. — Огастес Тукс». Я последовал совету, содержащемуся в этом письме, и довел до совершенства своего Гамлета. Сама мисс Кларибель начала питать надежды на мой успех; а моя мать, пребывая в восторге от моего выступления, лишь все настойчивее требовала строгого сохранения моего инкогнито. Мой дядя, говорила она, собирается вернуться в Англию. Она не знала, понравится ли ему услышать, что его племянник пошел на сцену. «Парагон Ройал» звучал едва ли грандиознее, чем «Степни Стар». Критики могли быть враждебны; ибо все литераторы, как она слышала, несправедливы; и, во всяком случае, я должен был выступать как Джулиан Грей, пока мое положение не станет достаточно прочным, и я не смогу объявить себя Шекспиром и Гарриком наших дней. Я улыбался на все эти предостережения; я улыбался на враждебность критиков; я хмурился при мысли о возможности провала; я вздрагивал, когда слышал ее намеки на моего дядю; на самом деле, я обнаружил, что стал заправским актером и проделываю всю гамму гримас и поз в точности, как господа Мартингдейл и Фиц-Эдвард. Мисс Кларибель смеялась. «Ты очень хорошо репетируешь, — говорила она, — даже когда не повторяешь свою роль. У тебя огромная власть над мимикой, я бы сказала, такая же, как у Гримальди; но он никогда не пробовал себя в трагедии».

— Я не совсем понимаю, что вы имеете в виду, мисс Кларибель, — сказал я, стараясь выглядеть таким же величественным, как Кориолан, когда он изгонял римлян. — Вы хотите сказать, что я слишком много гримасничаю?

— Безусловно, если вы вообще гримасничаете. Нет более верного признака того, что человек — лишь актер, чем опора на презрительно искривленные губы и приподнятые брови. Это неестественно. Слова и страсть должны сами пробивать себе путь из сердца и оставлять след на лице в момент вспышки. Когда вы видите человека, который откидывается назад с вытянутыми руками, одной ногой вперед, с разинутым ртом и глазами, готовыми вылезти из орбит в ожидании призрака или другого ужасного зрелища, — это лишь условная фигура испуга, в которой нет ни страха, ни предчувствия. Он должен ждать явления; он должен показать партеру первый проблеск, который он улавливает; через его глаза они должны видеть, как неопределенный ужас обретает плоть; и без осязаемого присутствия убитого Банко или отца Гамлета они должны чувствовать вокруг себя кладбищенский воздух и видеть, как ужасная тень обретает очертания и форму. Это не достигается вздрагиваниями и ухмылками.

— Тогда, ради всего святого, как же это достигается?

— Чувствуя это, видя это, веря в это.

— Я чувствую это, вижу это, верю в это, и мои брови поднимаются, рот открывается, руки вытягиваются.

— Так они бы сделали, если бы вы увидели горящий дом. Это наследственные показатели удивления и страха; но призрак создает иное чувство; оно должно быть выражено иначе: не удивление — оно выше этого: не страх — ибо ни Макбет, ни Гамлет не способны на такое чувство; но трепет — нечто совершенно отличное от любого другого состояния ума, которое они когда-либо испытывали прежде. Они должны мало двигаться, говорить тихо, не делать гримас и, превыше всего, показать, что чувство идет изнутри. Оно найдет путь, через сопереживание, к партеру. Они поймут уместность того, чтобы шуметь поменьше в присутствии убитого генерала или похороненного короля. Мартингдейл ревет так, будто он в присутствии убитого быка и торжествует над его смертью. Он ревет так, будто чувствует, что победил соперника, и теперь весь шум принадлежит только ему. Но более того: я бы наделила весь характер Гамлета атмосферой сверхъестественного. Ни один человек, который вел беседу с мертвыми и был направлен на великое деяние невидимыми руками, не должен оставаться без впечатления от этого ужасного присутствия. Я бы заставила его бросать вопрошающие взгляды вокруг, даже в разговоре с могильщиком. Этот призрак никогда не должен покидать глаз партера; присутствующее или отсутствующее, сверхъестественное должно править сценой. Когда Гамлет молчит, он должен быть distrait — невнимательным к тому, что происходит, и вести внутреннюю беседу со своим неземным посетителем. Разве вы не думаете, что он действительно сошел с ума? Конечно, сошел. Кто бы не сошел, если бы день и ночь его преследовал призрак, приказывающий ему совершить убийство, отомстить за отца, разбить сердце девушки, которая его любила? Конечно, он сошел с ума, хотя я основываю это убеждение не на помятом состоянии его чулка, а на том широком основании, что никто не может видеть призраков, слышать странные голоса из другого мира и видеть, как на него возлагается ужасное действие, результата которого он не знает, и при этом оставаться таким же твердым в пульсе и собранным в своих способностях, как председатель суда или олдермен на городском пиру.

— Боюсь, мисс Кларибель, вы предъявляете к актеру такие требования, что никогда не оправдаете собственных ожиданий. — Я говорил с легким оттенком недовольства.

— Вы очень суровы, — ответила она; — но я оправдаю свои ожидания, ибо они не очень высоки. Я проникнусь чувствами Офелии — они проникнут в меня; и я и Офелия станем единым и неделимым целым.

— Теперь вы не боитесь «манерности», о которой говорили несколько дней назад?

— Это скала, о которую склонны разбиваться люди, входящие в образ; но я постараюсь сыграть Джульетту, Дездемону и Виолу, каждую по-своему.

— Посмотрим, — сказал я в дурном настроении. — В четверг мы отправимся в «Парагон Ройал». Моя мать пойдет и будет свидетельницей битвы; и, что бы ни случилось, я покажу миру истинное прочтение благородного датчанина. — Мисс Кларибель улыбнулась, и моя мать тоже, демонстрируя многочисленные значения, которые могут быть переданы таким положением губ. У мисс Кларибель был более красивый рот, но выражение лица моей матери мне нравилось больше.

Я умолчу о приготовлениях, поездке, разочаровании при виде уродливой улицы и отвратительного здания, в котором должны были решиться наши судьбы. В шесть часов я был одет и на сцене, мисс Кларибель в своей гримерке, моя мать в ложе; ни души в партере, никого у дверей; две продавщицы апельсинов стояли рядом со своими корзинами у оркестровой ямы, и весь зал, как я видел через дыру в зеленом занавесе, был пустынным и крайне неуютным. Менеджер, очень вежливый маленький джентльмен, который был хорош в комедии и исполнял роль Озрика, был рядом со мной. Я указал на обескураживающий вид театра. — О, вы увидите через полчаса, — сказал он, — толпы, заполняющие каждое место. Мой Озрик — плохая роль, но очень популярная.

К нам присоединился Полоний, старик, который на Рождество был большим любимцем в роли Панталоне в пантомиме.

— Это будет полный зал, я уверен, — прошамкал он беззубыми деснами. — Старина Джек Айвори в роли Полония обязательно привлечет публику. — Никто из них не приписывал ожидаемое множество зрителей дебютанту в роли Гамлета или красоте Офелии.

— Самое худшее, что я вижу, это то, что оркестр с вашим другом, иностранным джентльменом, не прибыл, — сказал граф Озрик; — а если публика «Парагона» разочарована, они всегда бросают бутылки из-под имбирного пива в голову менеджера. Жаль, что мы не открылись «Кориоланом»: я бы надел шлем.

— Я совершенно уверен, что мой друг, мистер Кэтсбах, нас не подведет, — сказал я; — и, судя по нынешнему виду лож, партера и галереи, думаю, могу поздравить вас с малым количеством бутылок, которые вам придется выдержать.

— Подождите немного, умоляю, мой дорогой сэр; Озрик меня еще ни разу не подводил, а ремесленники и рабочие не могут появиться здесь раньше семи.

— А знать и джентльмены?

— О, некоторые из гарнизона придут после обеда, за полцены, как раз вовремя, чтобы делать ставки на сцену фехтования.

— Я рад, что они проявляют такой глубокий интерес, — начал я.

— Господи помилуй! Они очень часто запрыгивают на сцену и сами пробуют силы с Лаэртом; и однажды случилась очень любопытная вещь: двое молодых офицеров дали Гамлету по десять шиллингов, чтобы он измотал Лаэрта. Гамлет был отличным фехтовальщиком. Он ни в коем случае не соглашался принять кнопку на какой-либо части своей одежды — не было ни одного явного попадания — весь зал проявлял огромный интерес к шекспировской драме, и на поединок в ложах ставились полкроны. Я боялся, что кнопки могут слететь с рапир, и заставил их заменить шпаги на палки. Лаэрт наконец нанес удар Гамлету по носу, и по этому случаю перешло из рук в руки свыше 20 фунтов. С тех пор Гамлет собирал полные залы каждую ночь в течение трех недель, пока не вмешался полковник-комендант, и нас не выгнали от барда из Эйвона к «Мельнику и его людям». Нет свободы для законной драмы; но я надеюсь, сэр, что сегодня вечером трагическая муза будет восстановлена на этих подмостках. Я ожидаю полный зал, ибо я позволил довольно широко распространиться слуху, что вы мастер фехтования.

— Если случится худшее, — сказал Полоний, — и скрипачи не появятся, я думаю, старина Джек Айвори всегда сможет утихомирить бурю. Скажите, сэр, вы играете на каком-нибудь инструменте?

— На флейте, — сказал я в нерешительности, с вопросительным взглядом, какова может быть цель его вопроса.

— Это делает все совершенно безопасным, — ответил Полоний; — вы будете аккомпанировать мне в качестве увертюры, ибо нет в Англии человека, который получает больше аплодисментов в «Горячих леденцах», чем я.

Я попытался рассмеяться, как будто счел это предложение отличной шуткой; но у меня есть все основания полагать, что этот негодяй говорил серьезно. Я начал понимать, что каждый человек, занятый на сцене, даже если только для того, чтобы передать сообщение, считает себя главным исполнителем; он также придерживается мнения, что на подмостках нет неравенства в рангах, но то, что делает клоун, может быть сделано и трагиком. Я не сомневаюсь, что Дьяволо Антонио смотрел свысока на Эдмунда Кина. Я уже собирался возобновить разговор, когда огромный шум у входа в партер привлек мое внимание. Трепет удовлетворения проник в мое сердце. Не все уважение к Шекспиру еще угасло, несмотря на фехтующих Гамлетов и невежественных менеджеров. Наплыв в партер был колоссальным. Я еще раз посмотрел через зеленый занавес. Корабль Ее Величества «Периандр», 44 пушки, был расформирован тем утром, и доблестный экипаж вместе с женами заполнил каждую скамью. Большинство доблестных защитников отечества были многоженцами в самом неоспоримом количестве и, казалось, даже гордились тем, в какой степени они нарушают закон. Те, кто наслаждался одиноким блаженством, ограничивались одной женой. Трижды блаженных было много, и у боцмана было шесть жен, чтобы разделить его сердце и состояние. Здесь я осознал опасности менеджера, но не от имбирного пива. Там были банки с джином и ромом, которых хватило бы на неделю для целой таверны. Одиночные бутылки виски размахивались в воздухе, как на праздничных мероприятиях сухопутные жители машут шляпами; и вскоре призывы к музыке стали непреодолимыми, и менеджер тайно послал за ротой морской пехоты и отделением полиции.

— Если этот волосатый иностранец не придет, — сказал Озрик с неподдельным страхом, — будет бунт, как при абордаже вражеского корабля. Они всегда принимают нас за иностранцев, когда мы носим камзолы с прорезями; а в военное время они отправили моего предшественника, который играл парижского маркиза, на картеле, который как раз отплывал с партией французских пленных для обмена. Бедняга умер в тюремных судах в Тулоне, ибо он был засчитан в обмен на английского капитана, и они держали его в плену, потому что капитан отказался вернуться.

Я посмотрел на часы: было без десяти семь, и буря нарастала с каждой минутой. Если Кэтсбах меня обманет, я спасу мать, подумал я, и проложу себе путь на улицу. Я посмотрел на свою шпагу; она была из серебрено-оловянной жести и не могла бы совершить убийство даже над телом Тома-с-пальчик. Всеобщий ликующий крик возвестил о прибытии; и клянусь, первый скрежет скрипки был самой сладкой музыкой, которую я когда-либо слышал. Это совершенно изменило поведение моряков. Они потребовали «Боже, храни Королеву» и «Правь, Британия», а затем яростно взревели, требуя хорнпайп. Кэтсбах удовлетворял их во всем, что они просили. Наконец они потребовали установить сходни от оркестра к сцене и предложили начать драматическое представление вечера с разнообразного деревенского танца. Это, однако, не было позволено — прозвенел маленький колокольчик — и началась серьезная увертюра.

В этот момент мистер Уормвуд, запыхавшись и, по-видимому, в восторге от моего приближающегося триумфа, схватил меня за руку. — Позвольте представить вас, — сказал он, — трем величайшим критикам Европы. Мы поспешили из Лондона, чтобы увидеть ваш дебют. Я самого высокого мнения о вашем гении и уверен, что вас единодушно и позорно освищут — как нас.

Трое джентльменов поклонились и удалились в ложу рядом с моей матерью, чтобы написать описание моего приема. Я был слишком возмущен, чтобы говорить, и внезапно поднялся занавес, и спектакль начался. Призрак был встречен самыми шумными аплодисментами и, казалось, поразил морской ум как самый живой персонаж в пьесе. Его молчание было сочтено удивительно комичной чертой характера и, очевидно, принятым для того, чтобы скрыть его забывчивость слов. Ему предлагали еще раз заглянуть в книгу или рассказать им байку из собственной головы. Также были сделаны намеки на его тучность, которая явно не соответствовала представлению бака о призраке; и когда, несмотря на все советы и предложения, которые ему предлагали, он сохранял невозмутимое молчание, они пришли в состояние яростного негодования от того, что их лишили речей; ибо они не могли поверить, что персонаж может расхаживать по сцене и выглядеть так очень торжественно, не имея ничего сказать. На что граф Озрик вышел вперед и успокоил их торжественным обещанием, что в некоторых из последующих сцен призрак будет таким разговорчивым, как они пожелают. Удовлетворенные этим, они встретили открывающую сцену двора Дании несколькими раундами аплодисментов, на которые должным образом ответил каждый из исполнителей на сцене.

С достоинством, подобающим кронпринцу доблестной нации, я сохранял свою позицию слева от короля и никак не реагировал на приветствие, предложенное мне в столь шумной манере. Я заметил, как апельсин пролетел в нескольких дюймах от моего лица и шлепнулся на спинку королевского кресла; но события развивались так быстро с этого момента, что у меня не было времени заметить оскорбление. Когда король дошел примерно до середины первой речи, в партере между двумя капитанами марса произошла ссора, и был быстро брошен вызов. Внезапный свисток боцмана привлек внимание к интересному факту, и спектакль был приостановлен на несколько минут, пока воюющие стороны не дали и не получили удовлетворение, которого требовала их уязвленная честь. Пока два капитана колотили друг друга к восхищению всей публики, менеджер подскочил к тому месту, где я стоял, и прошептал: — Я очень благодарен за пятифунтовую банкноту, а также за три гинеи, которые вы оставили на ужин сегодня вечером; но мой совет вам — как можно быстрее ускользнуть со сцены; проводите леди, которая сопровождала вас, до конторы дилижансов — и——

— Почему? — сказал я. — Этот бунт скоро закончится.

— Грядет худшее; ибо случилось ужасное разочарование. Делайте, как я советую, иначе я не ручаюсь, что нас всех не окунут в реку — леди тоже, если обнаружат, что она принадлежит к вашей компании.

— А ни слова из моей роли еще не сказано! Возможно, они утихнут, когда услышат голос Гамлета.

— Мой дорогой сэр, они уже прониклись к вам отвращением. Если бы вы заговорили, они бы забросали вас скамейками. Вот! Один из них собирается сдаться, и я должен объявить, что спектакль заменен на три фарса и танцы на канате.

Я видел, что партер выглядит довольно возбужденным, и Билл Хатчес был объявлен победителем. Я спешил со сцены, чтобы переодеться. Меня остановили мистер Уормвуд и его друзья. — Ваша поза, мой дорогой друг, сразу оскорбила их. Это было возвышенно. Принцы всегда должны стоять на цыпочках; это было выше их понимания. Они заклеймили вас великим и оригинальным гением печатью своего безоговорочного неодобрения. Я сердечно поздравляю вас и уверен в вашем единодушном приеме в братство, которое мы основали, называемое «Неоцененные» — вступительный взнос одна гинея — и вечная ненависть к успешной посредственности.

— У меня нет времени на такую оскорбительную нелепость, — сказал я и поспешил прочь, подражая всему датскому двору, который ушел переодеваться для танцев на канате и фарса. Я лишь накинул плащ поверх расшитого блестками величия Эльсинора и мчался к женской гримерке, чтобы предупредить мисс Кларибель и поместить ее вместе с моей матерью в безопасность от предсказанной бури, когда услышал графа Озрика, теперь одетого как суровый отец в бытовой драме времен Георга I, обращающегося к публике, которая на мгновение притихла в мрачном спокойствии, чтобы услышать, что он скажет.

— Леди и джентльмены, — сказал он, — такое тяжкое бедствие постигло это заведение, что невозможно в этот раз продолжить спектакль «Гамлет».

— Всех наверх, по местам! — прокричал голос в конце партера; — приготовиться к абордажу; — и послушный экипаж встал, готовый броситься через борт партера и захватить оркестр и сцену с бутылкой в руке.

— Дело в том, что серьезное несчастье случилось с исполнительницей роли невинной и прекрасной Офелии.

— Бросьте всю эту болтовню, — закричали сотни голосов. — Почему бы вам не поднять все паруса на ней и не привести ее в строй?

— Она только что сбежала с одним из скрипачей, — возобновил менеджер, — и мы вверяем себя вашему снисхождению, чтобы позволить нам снять бессмертного Гамлета и предложить вам вместо него «Горячие леденцы» в исполнении вашего старого друга Джека Айвори.

— Мерзавец! — сказал я и схватил менеджера за шейный платок, когда он появился за кулисами после этого красноречивого обращения. — Что вы имеете в виду под такой грубой дерзостью, выдумывая такую позорную ложь, чтобы спасти свой жалкий театр и еще более жалкую тушу за счет репутации мисс Кларибель?

— Это чистая правда, сэр; они сбежали; грязный иностранец увел ее из театра и сказал мне не ждать их снова. Я буду держать его ответственным за весь ущерб.

Я ограничился тем, что от души потряс сурового отца; послал за матерью, чтобы она присоединилась ко мне за кулисами; и, пораженный, сбитый с толку, потрясенный и больной душой, проводил ее до конторы дилижансов, оставив менеджера самому справляться с нападками разъяренной публики, как он сможет.

— Мисс Кларибель обманула нас, — сказала моя мать.

— Не меня, — сказал я с горечью, — я подозревал, что она не лучше, чем должна быть, исходя из странных представлений об актерстве, которых она придерживалась. К тому же Кэтсбах предупреждал меня о ней с самого начала; и побился об заклад, что докажет, что она самозванка и лицемерка. Он выиграл свое пари.

— Я до сих пор не могу в это поверить, — ответила моя мать; — но время покажет.

— Если Кэтсбах когда-нибудь появится в моем присутствии, — сказал я, — я выпорю его, как собаку.

— Дорогой, — сказала моя мать, — боюсь, ты сам слишком сильно восхищаешься мисс Кларибель.

— Пф! — ответил я, — я ненавижу ее, и Кэтсбаха еще больше; и если я когда-нибудь увижу их, я скажу им об этом.

ГЛАВА XIII.

Я видел их часто и часто после этого, но никогда не говорил ему ничего подобного. Проснувшись на следующее утро, я увидел атласные штаны с бубенчиками и туфли с серебряными пряжками принца Датского, в которых я совершил свое поспешное отступление в Лондон, лежащие у моей кровати. Они были подобны василискам и оскорбляли мои глаза, хотя и не убили меня наповал. Разочарованный в своих надеждах на театральную славу, я провел спокойный совет с самим собой о положении дел. Потребовалось несколько дней, чтобы прийти к окончательному решению, ибо было много советчиков, которые интересовались этим вопросом и вели ожесточенные дебаты по каждому пункту, представленному перед ними. Прежде всего, была Надежда девятнадцати лет и Тщеславие избалованного ребенка. Как горячо они спорили по этому вопросу против холодных возражений здравого смысла и опыта, мне не нужно рассказывать. Большинство людей прошли через ужасный процесс пробуждения к осознанию собственной неполноценности. Упорство этого духа самоисследования, который срывает с человека иллюзии одну за другой, «пока складка за складкой на пронизывающем ветру» его посредственность, тупость и недостаточность не обнажаются, приносит с собой, в тот или иной момент нашего существования, полезный урок, который меняет все наше существование. Вероятно, нет двух районов в Англии, которые не могли бы похвастаться зарождающимися Шекспирами и будущими лорд-канцлерами — умными, бойкими, поверхностными молодыми людьми, которые, полагаясь на реальные способности, которыми они обладают, и сравнивая себя только с трезвым старым священником, необразованным хирургом, выращивающим репу сквайром и стайкой старых дев и вдов, верят, что, когда мир откроется для их амбиций, они сохранят то же превосходство на этом более широком поле, которого они, несомненно, достигли дома. Их стремления больше, чем их силы, они получают свежую пищу для своего самомнения от неудач других людей; и, сравнивая то, что они воображают, что могут сделать, с тем, что они видят на самом деле сделанным другими, они смотрят с плохо скрываемым презрением на авторов, которых могут лишь наполовину понять, и берутся за критику, прежде чем научились писать. Более глупые из них и самые тщеславные упорствуют в своем воображаемом превосходстве или пытаются утянуть других на тот жалкий уровень, на который, как они чувствуют, опустились сами. Более мудрые и честные стряхивают эти черные пятна, измеряют свой рост с ростом великих и добрых и сходят с дистанции, прежде чем они либо стали задыхаться, либо стали посмешищем для зрителей. Я взял ножницы и намеренно превратил кюлоты Гамлета в лохмотья. Я снял пряжки с туфель Его Королевского Высочества и использовал их как удобные тапочки. Но я сделал больше: с самоотверженными руками я бросил «Хенгиста и Хорсу» в огонь; видел, как благородные речи героев и героинь поднимаются в дымоход дымом, и сидел и наблюдал за сморщенной бумагой, как она попеременно светилась и чернела на вершине углей. Это было восхитительно; и я чувствовал себя счастливее, чем если бы я кланялся из ложи среди единодушных аплодисментов «Степни Стар».