«Blackwood's Edinburgh Magazine, Том 69, № 427, май 1851 г.»

Г-н Мармье явно слишком романтичен, чтобы путешествовать по Штатам с удовлетворением для себя или писать о них в манере, способной удовлетворить их жителей. Он смиренно признается в своих недостатках и умоляет о снисхождении. Бедный турист, говорит он, неспособный правильно сложить столбец цифр и невежественный в самых первых принципах механической науки, он предпочитает свежий утренний бриз реву локомотива и никогда не мечтал бы поставить железную дорогу в конкуренцию с обсаженной боярышником пешеходной тропой. И хотя перед началом своей трансатлантической экспедиции он усердно изучал труды об Америке Мишеля Шевалье, де Токвиля и мисс Мартино, даже они не смогли достаточно уберечь его от разочарований. В глубине его сердца все еще теплились причудливые мечты о бескрайних лесах, индейских традициях и глубоких молчаливых саваннах. Он мечтал о Нью-Йорке как о "восстающем, словно заколдованный остров между волнами океана и лазурным течением Гудзона, в поэтическом престиже мира, украшенного всеми прелестями юности". Мы чувствуем, что наш несовершенный перевод лишь слабо передает возвышенность стиля и чувств г-на Мармье; но этого может быть достаточно, чтобы дать читателю представление о горьком разочаровании этого джентльмена, когда он обнаружил город своих мечтаний огромным очагом спекуляции, алчности и мошенничества; где "чужестранец в каждый момент подвергается риску быть мягко обманутым или дерзко ограбленным"; где доля плутов и авантюристов в массе населения превышает таковую в любом другом городе мира; и где религия, даже самых честных, — это слепое и безграничное поклонение Золотому Тельцу. Самый нелюбезный из французов, он не щадит даже дам, но воображает, что веселый рой, который ежедневно порхает на Бродвее между двенадцатью и двумя часами, обремененный до излишества шелками и бархатом, шалями и кружевами, воротниками и ювелирными изделиями, не направляется туда исключительно ради своего развлечения, и даже не ради более важного дела покупок; но что они предназначены в качестве прогуливающихся реклам богатства своих домов, "и чтобы возвестить, возможно, увеличенным показом перьев и бриллиантов, каждую новую победу, достигнутую в кампаниях спекуляции". В Америке, по мнению г-на Мармье, и особенно в Нью-Йорке, все сводимо к долларам и центам и соответственно должным образом сводится.

«Чтобы понять пыл, с которым они трудятся в этом воспроизводстве (долларов), мы должны помнить, что в их добродетельной демократии нет другого реального знака отличия, ни рождения, ни дворянских титулов, ни художественного и литературного таланта. Здесь все должно быть исчислено цифрами или взвешено на весах ювелира. Капитан судна отличился открытием, и вы с удовольствием цитируете интересные места, которые он видел, и наблюдения, которые он сделал. Вас прерывают вопросом, сколько ему заплатили. Художник имел успех на Выставке и получил самые обнадеживающие похвалы, сопровождаемые золотой медалью. Они упускают из виду похвалы, но желают знать вес медали. Скажите американцу, что Мюррей дал лорду Байрону шестнадцать сотен гиней за песнь "Чайльд-Гарольда", он открывает глаза и восклицает с поэтическим энтузиазмом, что хотел бы написать "Чайльд-Гарольда". Но если вы добавите, что Беранже живет в шалаше в Пасси и что все его состояние состоит из скудной ренты, он высмеивает славу Беранже и считает, что тот сделал бы лучше, если бы занялся торговлей. С такими идеями вы поймете, что здесь литература не совершает очень высокого полета. Купер, Вашингтон Ирвинг и ученый историк Прескотт, безусловно, приобрели гораздо больше славы в Европе, чем в Соединенных Штатах. Ибо там думают только о достоинстве их работ; но здесь серьезно замечают, что при всех своих сочинениях они не составили себе состояния».

Тем не менее, стоя в нью-йоркской библиотеке и подсчитывая огромное количество газет, издаваемых в Америке, можно предположить, что более литературной страны не существует на поверхности земного шара. Но эти издатели лишь перепечатывают в компактной форме и по самой низкой цене фельетоны Франции и элегантные октаво Англии. Александр Дюма дает работу большему количеству печатных станков, бумажников и переплетчиков здесь, чем во Франции. Что касается двух тысяч четырехсот газет, которыми хвастаются Соединенные Штаты, как признаком распространения просвещения, невозможно, пока не подержишь их в руках и не прочтешь собственными глазами, составить представление о такой массе личных диатриб, грубых хроник, пустых анекдотов — о такой запутанной смеси политических и коммерческих уведомлений, смешанных с лавочническими восхвалениями в прозе и стихах, и задушенных в океане реклам. Ничто из того, что вы видите во Франции, не может дать вам представления об этих рекламных объявлениях. Это ежедневная инвентаризация всех мыслимых товаров, сваленных в кучу, pêle-mêle, как на огромной арене — реестр всех возможных изобретений и каждого мыслимого ремесла... За исключением новоорлеанской "Пчелы" и "Курьера Соединенных Штатов" (оба издаются на французском языке), я не знаю ни одной американской газеты — даже лучшей из всех, принадлежащей выдающемуся поэту г-ну Брайанту, — которую можно было бы сравнить по порядку содержания и общему оформлению с самой непритязательной из наших провинциальных газет. Поскольку каждый значительный город издает по меньшей мере дюжину газет, а каждый маленький городок — две или три, следствием является то, что ни одна не достигает достаточного тиража, чтобы обеспечить справедливое вознаграждение корпусу способных писателей. Некоторые поддерживаются средствами партийцев, чьими органами они являются; и большинство существует только за счет доходов от своих реклам».

Прибыв в Новый Орлеан, г-н Мармье оплакивает прекрасные и обширные территории, некогда принадлежавшие Франции в Западном полушарии, и предсказывает потерю почти всего, что она еще сохраняет в этих широтах, островов Гваделупа и Мартиника, как естественное следствие того декрета Временного правительства, который одним ударом освободил всех чернокожих, тем самым разорив белых владельцев. Рабы стоили три или четыре тысячи франков каждый; четыреста франков было возмещением, предоставленным их владельцам. Негры, таким образом внезапно эмансипированные, сразу предались праздности и хотели работать только тогда, когда им заблагорассудится, и как им заблагорассудится, и на своих собственных условиях. Сахарные поля были заброшены, и креолы, покидая свои плантации, бесполезные из-за нехватки рук для их обработки, эмигрировали в большом количестве в Соединенные Штаты. Г-н Мармье встретил очень многих из этих несчастных людей, разоренных и изгнанных безумной поспешностью одного из самых никчемных и презренных Правительств, которые когда-либо направляли, даже на короткое время, судьбы великой страны и ее колоний.

«Когда-нибудь, — говорит он, — негры уже не будут довольствоваться получением заработной платы. С идеями равенства, проповедуемыми им их апостолами, они возмутятся своим положением наемных рабочих. Они захотят владеть землей. Чтобы скорее получить ее, они захватят ее силой. Все эмигранты из Гваделупы и Мартиники, с которыми я беседовал относительно нынешнего состояния двух островов, предвидели кровавую и ужасную катастрофу. В отсутствие энергичных репрессий эти острова, подобно острову Сан-Доминго, будут для нас потеряны. Но мы будем иметь удовлетворение, возможно, стать свидетелями основания нового королевства черных и производства в Париже короны и скипетра другого Фаустена I».

Столь мрачные отчеты об их состоянии и перспективах не были рассчитаны на то, чтобы поощрить г-на Мармье в каком-либо замысле, который он мог иметь относительно визита во французские вест-индские колонии. Он предпочел Кубу — предварительно, однако, пробыв несколько дней в Новом Орлеане, где, как и в Канаде, он с любовью прослеживал сохранившиеся привычки и традиции своей родной земли. Веселые, обходительные и общительные креолы выгодно отличались от сухих, молчаливых, жующих табак деловых людей Северных штатов. Г-н Мармье был не менее удивлен, чем доволен поразительной разницей, ожидая найти жителей Нового Орлеана уже "остекленевшими в американской печи".

«Ибо из всех вещей, — говорит он, — которые удивляют чужестранца в Соединенных Штатах, самая удивительная, пожалуй, — это сила поглощения американского характера. Представьте себе искусного химика, бросающего пять или шесть различных ингредиентов в свой тигель, смешивающего и измельчающего их с целью извлечения одной гомогенной эссенции, — и у вас будет образ моральной и интеллектуальной химии, которая постоянно действует на эту страну. То, что мы называем американским народом, — это лишь агломерация эмигрантов из различных регионов и рас. Первые прибыли из Англии; другие пришли из Германии, Ирландии, Франции, гор Швейцарии, берегов Балтики — короче говоря, из всех стран Европы. Сначала эта агломерация осуществлялась медленно, небольшими отрядами. Теперь она ежегодно состоит из целых армий ремесленников и пахарей земли, и из тысяч тысяч семей. Все эти иностранцы естественно приносят с собой в Соединенные Штаты свои особые пристрастия, свои национальные привычки, несомненно, также и свои предрассудки. Сначала характер американца не нравится им, и они неприятно удивлены его привычками. Они решают держаться от него подальше, жить отдельно со своими соотечественниками, сохранять на том далеком континенте манеры своей родной земли, и на своем родном языке они энергично протестуют, что никогда не станут американцами. Тщетен проект! Бесполезна протестация! Американская атмосфера окутывает их и своим постоянным действием ослабляет их воспоминания, растворяет их предрассудки, разлагает их первобытные элементы. Мало-помалу, путем незаметных модификаций, они меняют свои взгляды и образ жизни, принимают обычаи и язык американцев и заканчивают тем, что поглощаются американской нацией, как ручейки из долин в великих реках, которые несут их дальше к океану. Сколько честных немцев, которые, проклиная грубость американских манер и горько сожалея о своей доброй милой Германии, пришли в конце концов к тому, чтобы нахлобучить шляпу на манер янки на затылок, вытянуться, как янки, в сюртуке, застегнутом до подбородка, презирать все правила европейской вежливости и не использовать никакого другого языка, кроме освященного диалекта бизнеса».

Опасаясь подобных перемен во французском населении Нового Орлеана, г-н Мармье, к своей радости обнаружив, что ошибался, благодарит Небеса за избавление от холодной зоны «страны янки» и за то, что вновь, впервые с момента отъезда из Канады, оказался среди людей, у которых есть не только головы, но и сердца, чьи коммерческие занятия не исключают светских удовольствий и дружеского внимания к незнакомцу. Он отмечает огромную разницу между обликом Нового Орлеана и других городов Союза. В луизианской столице больше праздности и меньше непрестанной погони за деньгами; здесь можно найти веселые обеды, приятные развлечения, музыку на улицах и в кофейнях, более изысканные манеры и элегантные наряды, оперу и водевиль. По крайней мере, так обстоят дела во французской части города; и жители американского квартала, как уверяет нас путешественник, выиграли от общения и связей со своими оживленными и любезными соседями. Однако даже в Новом Орлеане он находит то, что можно осудить или, по крайней мере, оплакать. Главное из этого — пагубная практика дуэлей, принесшая опустошение во многие креольские семьи. «A. N., victime de l'honneur à 24 ans» — такова краткая, но многозначительная надпись на простом надгробии, перед которым он останавливается во время своей прогулки среди цветочных гирлянд и зеленых кустарников тщательно ухоженного кладбища. Дуэли в Луизиане стали гораздо менее частыми после принятия закона, который лишает дуэлянта гражданских прав сроком на пять лет и закрывает ему доступ к адвокатской деятельности и определенным государственным должностям. Никакой закон, однако, не может укротить яростные страсти людей Южных штатов или предотвратить те спонтанные дуэли, которые ведутся в момент ссоры с помощью револьвера и «арканзасской зубочистки» — гигантской зубочистки, как с содроганием поясняет г-н Мармье, имеющей обоюдоострое лезвие длиной в фут и шириной в два или три дюйма.

Перед тем как покинуть Союз, чьи жители и институты, безусловно, не встретили особого одобрения с его стороны, г-н Мармье приносит извинения за любую чрезмерную суровость, в которую он, возможно, был вовлечен.

«Если, — говорит он, — в своих замечаниях о социальных отношениях американцев я был несправедлив к ним, я искренне прошу у них прощения. В городах хочется встречать благожелательные взгляды и дружеские слова от наших ближних; и это, за редкими исключениями, которые я с радостью храню в памяти, — то, что я тщетно искал в больших городах Соединенных Штатов. Был ли мой поиск неумелым, я не знаю; или же я, подобно нетерпеливому шахтеру, слишком поспешно оставил пласт скал, скрывавший драгоценную жилу. Возможно, я так и сделал. Одно несомненно: в Канаде и в Новом Орлеане эта жила симпатии открылась мне сразу, и мне стоило лишь протянуть руки, чтобы со всех сторон встретить дружеское рукопожатие».

Наконец, г-н Мармье, о котором, каковы бы ни были его стилистические огрехи или временами поверхностное содержание, следует признать, что он формирует собственные мнения и высказывает их откровенно и смело, будь они верны или ошибочны, — предсказывает распад Союза как следствие вопроса о рабстве.

«Когда две половины этой огромной страны получат большее развитие, когда каждая из них станет достаточно сильной, чтобы больше не нуждаться в поддержке другой, осознание своей силы обострит ее восприимчивость, и она с гневом отвергнет то, что сейчас с трудом терпит. Случайное обстоятельство заставит долго сдерживаемую вражду вырваться наружу; и рабство — это, возможно, та соломинка, которая сломает стальной стержень Соединенных Штатов».

С этим зловещим прощанием г-н Мармье завершает свой первый том и садится на «Огайо», левиафан американских пароходов, построенный специально для перевозки калифорнийских золотоискателей в Чагрес и хвастающийся, согласно рекламе, двигателями мощностью в тысячу лошадиных сил каждый и каютами на пятьсот пятьдесят пассажиров — цифры, которые недоверчивый Мармье, давно посвященный в тайны рекламы янки, склонен считать преувеличенными. Судно, однако, бесспорно, и прекрасно, и быстроходно, и на четвертое утро после выхода из Нового Орлеана (двадцать четыре часа было потеряно при преодолении отмели) оно проносится мимо стен замка Моро. Узкий проход между скалами, крепости справа и слева, грозные батареи пушек — вход в порт Гаваны является угрожающим вступлением к восхитительной панораме, открывающейся внутри. Обширный полукруглый бассейн, который никогда не тревожит буря, окутывает город своими лазурными водами. Настолько весел и ярок облик самого города, что восторженный Мармье в одно мгновение оказывается у трапа; с саквояжем в одной руке и посохом пилигрима в другой, он требует лодку, чтобы доставить его на берег. Он забывает, что больше не в Штатах, где паспорта неизвестны и все могут приходить и уходить без допросов. Куба — это рай для полиции и таможенников, чистилище для туристов. Перед посадкой в иностранном порту ваш паспорт должен получить визу испанского консула. Два доллара за это. По прибытии на Кубу власти забирают ваш паспорт и дают взамен документ собственного изготовления. Восемь долларов за это. Все равно вам не разрешат сойти на берег, пока житель острова не гарантирует вашу благонадежность. Это загадка, как получить эту гарантию, пока вы насильно удерживаетесь на борту судна. Трудность устраняется появлением рядом ряда услужливых лиц, предлагающих засвидетельствовать вашу мораль и ортодоксальность; в ответ на эту услугу вы не можете сделать меньше, чем предложить им монету в четыре доллара. Так что, если суммировать, включая плату за лодку и носильщиков, самому скромному путешественнику стоит около двадцати долларов пересечь набережную Гаваны и добраться до своего отеля.

Но стоит заплатить хорошую цену за разрешение высадиться на очаровательных берегах Королевы Антильских островов, побродить в лесах апельсиновых деревьев, отдохнуть под широкой тенью банана и насладиться в их восхитительных кинтах гостеприимством любезных гаванцев. К тому же, как восклицает г-н Мармье, что такое сто франков в стране, чья почва приносит золотые урожаи! Здесь нет ваших грубых медных монет или грязных банкнот янки. Серебряный медио (около трех пенсов) — самая мелкая ходовая монета, доллары тратятся как франки во Франции, а кубинец думает о полновесной золотой унции не больше, чем парижский денди о легком наполеоне. На этом прекрасном и роскошном острове, ныне почти последней колонии, оставшейся у Суверена «Испании и Индий», в то время как богатые имеют массу возможностей для растраты своего богатства, человек со скромным достатком не испытывает недостатка в развлечениях. Яркое небо, великолепные пейзажи, роскошные цветы, охлаждающие фрукты тропиков доступны ему так же, как и миллионеру. И те, и другие одинаково подвержены опасностям и неприятностям этих знойных регионов, где ядовитые растения и рептилии, отвратительные паразиты и безжалостный вомито, ужасная желтая лихорадка, являются более чем эквивалентом, как зло, серым небесам и леденящим порывам ветра, снежным заносам и долгим зимам Северной Европы. Именно в январе г-н Мармье достиг Гаваны, и с помощью открытых дверей и окон, занавесок, противомоскитных сеток и кровати, состоящей из двух простыней и мешковины, натянутой на раму, жара стала вполне терпимой. Он едва осмеливался представить, что может быть в собачьи дни, когда демон лихорадки бродит повсюду, невидимый, но смертоносный. В некоторые годы, однако, вомито даже в самый нездоровый сезон причиняет мало опустошений, его вирулентность кажется ослабленной, и радующиеся кубинцы почти воображают, что он вымирает на их берегах. Восхитительный сон о безопасности вскоре рассеивается. Внезапно мрачный призрак появляется вновь, более смертоносный, чем когда-либо, поражая одинаково и чужеземца, и туземца, грубого европейского моряка и изящную дочь тропиков.

«В прошлом году, в августе, корабли в гавани напоминали те, что были покинуты своими матросами в порту Сан-Франциско. Но не ради того, чтобы спешить к ослепительному пласеру, матросы и офицеры оставляли национальный флаг. Это было для того, чтобы искать в госпитале лекарство от своих мучений, чтобы быть похороненными на чужом кладбище, вдали от своей приятной Шельды и прекрасной Жиронды».

Как будто сам остров не таил в себе достаточно болезней, ветры небесные и океанские приливы приносили ее туда из других климатов, с охваченных лихорадкой берегов Тампико и Веракруса.

«Однажды наблюдатель на Моро увидел английский бриг, проходящий у подножия крепостных валов, управляемый женщиной, которой пытался помочь в ее задаче бледный, похожий на скелет человек. Капитан Джексон, командовавший этим бригом, покинул Тампико со своей женой, двумя маленькими детьми и семью матросами. Через несколько дней после отплытия семь матросов заболели лихорадкой и умерли, один за другим; капитан и его дети, атакованные той же болезнью, лежали в постели, не в силах пошевелиться. Женщина, со сверхчеловеческим мужеством, вдохновленная своей верой в Бога, выбросила трупы в море, убрала часть парусов, взяла на себя управление рулем, ухаживала за мужем и детьми и, благодаря попутному ветру, который способствовал ее решимости, направила корабль к острову Куба, до тех пор, пока ее муж, поднявшись с постели больного, не смог оказать ей некоторую помощь. И таким образом она вошла в порт после сорокадневного плавания, робкая и скромная, опуская глаза, когда ее хвалили за героическую энергию, и, по-видимому, не осознавая, что совершила то, от чего воображение самого решительного человека могло бы содрогнуться от ужаса».

Все, кто читал «Журнал Тома Крингла», вспомнят его великолепные описания кубинских пейзажей, его графические и захватывающие очерки тропических развлечений и опасностей. Мы думаем о г-не Тейлоре тем лучше, что он внимательно изучил замечательную работу капитана Крингла и ссылается на нее с уважением, подобающим новичку перед мастером искусства. В Сантьяго-де-Куба он познакомился с оригиналом Дона Рикардо Кампаны, испанского шотландца, который сопровождал Крингла и капитана Трэнсома в их памятной экспедиции во внутренние районы острова. Кто забыл ту изысканную главу Журнала, «Любовница пирата»? Г-н Ричард Максвелл Белл, джентльмен, чье имя Крингл юмористически перевел, не шотландец (как сказано в Журнале), но во всем так же гостеприимен, разумен и добросердечен, как там представлен. Благодаря его любезности г-н Тейлор получил спутника в лице молодого испанского офицера, направлявшегося вглубь страны, чтобы присоединиться к своему полку, для поездки в Гибару, небольшой город на северном берегу острова, в сорока пяти лье от Сантьяго. В округе Ольгин, столицей которого является Гибара, как говорили, существовала обещанная золотая жила, и это было пунктом назначения г-на Тейлора.

«После семидневной задержки я получил известие, что мой попутчик, дон Карлос Сальдивар, теперь готов и ждет, когда я присоединюсь к нему в одиннадцать часов той же ночью, чтобы совершить долгий прохладный переход при лунном свете. Примерно через полчаса после назначенного времени мы двинулись вниз по улице, кавалькада состояла из двадцати четырех лошадей, голова одной была привязана к хвосту другой; а дон Карлос и я замыкали шествие. Я встречал очень немногих, даже из числа старых жителей, кто когда-либо пересекал остров по дороге, которой мы воспользовались. Она ведет все время через высокогорья, скалистые перевалы и через горные ручьи, за исключением тех мест, где она пересекает огромные саваны; тогда как главная дорога идет большей частью по берегам Кауто, главной реки Кубы. Но главная дорога, хотя и короткая и ровная, ужасно грязная и глинистая в дождливую погоду, и по этой причине наши аррьерос выбрали другую. Проехав небольшой инхенио, или сахарный завод, работающий на волах, на который дон Карлос указал на обочине дороги, мы въехали в настоящий лес апельсиновых деревьев, чьи спелые и заманчивые плоды в изобилии свисали с каждого дерева, а также лежали на земле возами. Я позволил группе уйти вперед на некоторое расстояние, а затем, тихо спешившись, жадно схватил самый лучший и спелый, какой смог увидеть. Мое сердце немного дрогнуло, когда я применил тест на запах, хотя он был очень освежающим; но мои худшие опасения оправдались при снятии кожуры, когда я обнаружил, что мой апельсин был и горьким, и кислым, будучи того сорта, который в Англии называют «севильским», коренным и обильным во всех лесах Кубы, как и лайм. Я подъехал к своим друзьям, чувствуя себя значительно «обманутым», и теперь начал осознавать, что хорошие фрукты, хотя и достаточно обильны на Кубе, есть не на каждом дереве. У нас было жилье, далеко не лучшее, четыре ночи, которые мы провели в дороге. Одна из них застала нас в небольшом ранчо, жилище одинокого негра, который, по-видимому, был портным, и где единственным местом, которое я смог найти для ночлега, была барбакоа, или платформа из маленьких круглых палок; и из всех кроватей, на которых я когда-либо пытался спать, эта была самой безнадежной! Я много страдал в этом путешествии из-за отсутствия гамака и серьезно советую всем, кому предстоит путешествие, длинное или короткое, на Кубе, путешествовать всегда с ним. Но как отличается способ передвижения на Кубе, где кули не могут быть наняты за бесценок, как здесь, где я пишу (Цейлон). Цейлонский плантатор или купец не может передвигаться через джунгли или совершить какую-либо поездку без сопровождения шести или восьми этих бедных существ, надрывающихся под тяжестью багажа, постельных принадлежностей и т. д. Испанец проедет семь или восемьсот миль, скажем, от Гаваны до Ольгина, на одной и той же лошади и повезет все необходимое с собой. Сложенные частично через заднюю луку седла и свисающие с каждой стороны, два вместительных кармана его серона содержат его кофейник, хлеб и провизию с одной стороны, и несколько смен одежды с другой. Спереди пристегнуты его плащ и кобуры; сзади — гамак; а его верный мачете висит у него на боку. Он совершенно независимый человек — человек по сердцу сэра Чарльза Нейпира; может нести двух- или трехдневный запас провизии в своем сероне и не заботится ни на грош, где его застанет ночь. Конечно, к счастью, на Кубе нет ядовитых рептилий или диких зверей. Здесь, на Цейлоне, возможно, не стоило бы пробовать этот «трюк» слишком далеко. Вы могли бы обнаружить кобру рядом с собой в своем гамаке или быть бесцеремонно выброшенным из него любопытным слоном, игривым гепардом или ласковым медведем».

Приведенные выше отрывки, взятые из полудюжины страниц г-на Тейлора, дают верное представление о текстуре первой части его книги, которая, как видно, легка, но приятна. Он не совсем точен, утверждая, что Куба свободна от чумы ядовитых рептилий. Остров, конечно, не производит ничего, что можно было бы сравнить с коброй, но в нем есть разновидности змей, которые оказались бы совсем не приятными соседями по постели — не говоря уже о самых грозных скорпионах и гигантских пауках, чей укус вызывает лихорадку. В своих поздних главах г-н Тейлор берется за более серьезные темы — дает нам немного статистики, описывает культуру и приготовление сахара и аргументирует вопрос рабства, для постепенного искоренения которого он предлагает проект. Хотя он провел более трех лет на Кубе, большая часть времени была потрачена на плантациях; и он не видел больших городов, кроме Сантьяго, где он проспал землетрясение в соседней комнате с человеком, больным желтой лихорадкой, и где он был должным образом впечатлен достоинствами пансиона мадам Сос и бордоским вином. Для очерков о столице Кубы, веселом кокетливом городе Гаване, мы должны вернуться к г-ну Мармье, которого мы находим с его национальной универсальностью, разъезжающим в воланте (легкие кабриолеты, которые являются почти единственными экипажами, используемыми на Кубе), цитирующим Горация, Байрона и Ламартина, восхваляющим гаванскую любезность, бросающим взгляд на философию Гегеля, критикующим испанское колониальное правительство, рассказывающим анекдоты о генерале Таконе (суровом, но эффективном губернаторе, которому Куба обязана многими реформами), восхищающимся креольскими красавицами в театре и охлаждающим свое разгоряченное нутро в огромных кофейнях, где восхитительные фрукты острова — апельсин, ананас, гуава и многие другие, для которых нет английских названий, — превращаются в варенья, мороженое и замороженные напитки. В одной из этих кофеен изобретательный французский глясье настолько умножил свои освежающие изобретения, что исчерпал свой испанский словарный запас и был вынужден обратиться к политике и англосаксам. «Официант!» — крикнул жаждущий клиент в пределах слышимости г-на Мармье, — «принеси мне президента Тейлора!» «А мне президента Джексона!» — воскликнул другой голос. Г-н Мармье с похвальным любопытством попробовал и Тейлора, и Джексона. Изобретательный кондитер, заявляет он, должным образом учел характеры двух почтенных президентов, когда дал их имена своим хитроумно составленным напиткам: Тейлор был сладковатым и охлаждающим напитком, Джексон — энергичным пуншем. В театре, где итальянская труппа исполняла «Лючию» в весьма достойном стиле, г-н Мармье был поражен элегантностью дома и аристократическим видом публики. Партер был полон мужчин в белых жилетах и брюках; три яруса лож, вместо обшивки сзади и тяжелой деревянной балюстрады на полпути вверх спереди, имели венецианские жалюзи в одном месте, пропуская воздух и свет, а в другом — легкую решетку, которая открывала полный вид на прекрасных обитательниц от их роскошных волос до их сказочных ног.

«Над ложами находится место, отведенное для негров, которые, кажется, размещены там для того, чтобы их коренастые фигуры и черные лица служили фоном для белых голубок в ложах. Женская мода здесь не имеет сходства с парижской. О бархате нечего и думать; даже атлас слишком тяжел и негибок для этих изящных форм, а туфелька Золушки была бы слишком тяжелым грузом для этих птичьих ножек. Цветок в волосах, поток газа и кружев на теле, шелковая лента с незаметной подошвой для обуви и еще одна лента того же цвета вокруг подъема — это все, что могут выдержать эти лилии тропиков. Можно было бы принять их за тех северных эльфов, которые раньше, в лесных полянах, ткали себе одежду из лунного света».

Щедрая и роскошная в одежде, гаванская дама недолго сохраняет свежие и нежные ткани, драпирующие ее стройную фигуру, но передает их, часто едва ношенные, своим черным горничным, которые по воскресеньям выходят, как африканские принцессы, во всем великолепии атласных туфель, кружевных мантилий и муслиновых платьев. В Гаване, как и в Новом Орлеане, и даже в еще большей степени, судьбе домашних рабов могли бы позавидовать, что касается материальных благ, большинство низших классов свободных европейцев. Они составляют часть семьи, в которой они воспитываются, пользуются большой добротой и снисходительностью и часто богатеют, накапливая подарки, которые они получают.

«Многие экономные негры, — говорит г-н Мармье, — особенно те, что из племени каравали, накапливают на службе сумму, которую они хорошо знают, как использовать. Закон Кубы обязывает владельца освободить своего раба, когда он выплачивает сумму, в которую он обошелся, либо сразу, либо в рассрочку. В Гаване есть лотерея, подобная германским, которая уже способствовала освобождению многих негров. Есть билеты по двадцать франков и по пять франков, и призы в сорок тысяч, восемьдесят тысяч и сто пятьдесят тысяч франков. Однажды был приз в пятьсот тысяч франков, который выиграл негр, к несчастью для него; ибо когда он увидел массу золота, разложенную на столе, волнение убило его. Став свободным, негр открывает мастерскую или склад и покупает других рабов. Несчастны те, кто называет его хозяином. С ними обращаются хуже, чем с человеком их собственного цвета, чем самый безжалостный из белых».

Как бы ни была удачна судьба домашних рабов на Кубе, ни одна из книг перед нами не дает очень приятной картины жизни тех, кто на плантациях. Конечно, многое зависит от характера их владельца и от того, проживает ли он в своем поместье или оставляет его полностью на попечение надсмотрщика. Г-н Тейлор, который видел гораздо больше плантационной жизни, чем г-н Мармье, и, действительно, может считаться отличным авторитетом по этому вопросу, дает довольно пасторальный очерк жизни негров в одном конкретном поместье, частично принадлежащем и полностью управляемом добросердечным другом, от которого рабы не должны были опасаться чрезмерной суровости; но он значительно намекает, что случаи такого рода являются скорее исключением, чем правилом, и, действительно, более чем в одном месте его курсив и пропуски дают нам мрачные проблески состояния черных на Кубе. Г-н Мармье описывает телесные наказания как частые и жестокие, иногда приводящие к самоубийству и бегству. Но ни девственные леса Кубы, обширные и запутанные, какими бы они ни были, ни высокие и редко посещаемые горы не защищают беглого раба от преследования и поимки. Как только его замечают, ужасный ищейка идет по его следу. Проживая на сахарной плантации Санта-Л., г-н Тейлор, сидя однажды вечером на веранде, случайно остановил взгляд на далекой группе пальм, которыми он часто любовался раньше. Внезапно самая высокая из них исчезла.

«Пораженный таким странным обстоятельством, я позвал надсмотрщика, который спокойно вел свою лошадь по аллее, и рассказал ему. Быстро, как молния, не давая ответа, он вонзил шпоры в бока своей лошади, и быстрее, чем я могу написать, он был на месте. Благородная пальма высотой в восемьдесят футов лежала простертой, срубленной топором и уже лишенной своей славы (своей кроны), срезанной для капусты. Тщетно, однако, он искал виновника и кричал. Но менее чем через две минуты, смотрите, он вернулся! «Белый или черный, я поймал его сейчас!» — крикнул он, когда он и собака снова умчались. Одного нюха дерева было достаточно для ищейки, и через пять минут негр, ибо это был один из принадлежащих поместью, был под стражей — не поврежденный собакой, ибо его хозяин был близко по его следу. Он был наказан, но, я полагаю, не очень сурово».

Мадам де Мерлен, из чьих изящных страниц мы уже цитировали, довольно подробно говорит об этих знаменитых собаках-охотниках на рабов, чья сила и проницательность так же замечательны, как и их сильное инстинктивное отвращение к беглым неграм. Эти редко осмеливаются сопротивляться им, но когда они это делают, борьба никогда не бывает долгой, а победа — сомнительной. Собака хватает человека за ухо и тянет его на землю; запугав его таким образом, она позволяет ему подняться и уводит домой без дальнейших травм.

«Вчера, — говорит мадам де Мерлен, — три злодея, которые опустошили окрестности Марианао, на небольшом расстоянии от Гаваны, и которые избежали преследования правосудия, были доставлены двумя собаками. По прибытии к городу одна из собак, с окровавленными челюстями, сверкающими глазами, осталась охранять заключенных; в то время как ее товарищ, побежав к входу в город, выл, тряс людей за одежду и указывал самыми изобретательными знаками на место, где ждали пленники. Наконец он дал себя понять и привел полицию к месту, где другая собака, верная своему посту, охраняла злодеев, которые лежали полумертвыми на траве. У одного из несчастных была сломана челюсть, и все трое были тяжело ранены в схватке».

Большая часть труда на сахарных плантациях неизбежно является самого сурового описания, и трудности утраиваются палящим зноем климата; негры наказываются кнутом, двадцать пять ударов — это число, разрешенное законом, и которое, как считает г-н Тейлор, редко превышается, хотя нет никакой гарантии, что это не так, поскольку он признает, что владелец или управляющий, нарушающий это правило, может избежать штрафа взяткой государственному чиновнику. Если раб, уставший от ударов и пошлин, уходит в леса, ищейки идут по его следу; и если он на некоторое время избегает острого нюха и неутомимого преследования этих проницательных и грозных зверей, то только ценой жизни в постоянном ужасе и лишениях среди джунглей canas bravas, или в глубинах мрачных пещер, усеянных костями аборигенов острова. Существуют, однако, согласно г-ну Тейлору, колонии беглых негров, живущих в относительной безопасности на горных вершинах, к которым трудно подобраться.

«На самом восточном конце Кубы, внутри треугольника между городами Сантьяго и Баракоа и мысом Мэйси, находится дикий и пересеченный участок страны, а в центре всего — огромная гора под названием Сьерра-дель-Кристал, которую я часто видел с моря. Сюда еще не направлял свои шаги ни один предприимчивый топограф; но если бы были сделаны надлежащие замеры, я почти уверен, что Кристал оказался бы самой высокой вершиной на Кубе. На этом горном хребте все единодушно заявляют, что беглые негры основали большое поселение».

Такие скопления диких индейцев или негров называются Паленке, а люди, составляющие их, известны как Апаленкадос. Когда собирается более семи человек, это Паленке. Преследование и подавление их находится под надзором чиновника, назначенного для этой цели, и трибунала, называемого консульством.

«Если экспедиция считается крайне опасной, предлагаются специальные ставки вознаграждения. В этом случае, вероятно, решается вопрос об искоренении; но такие случаи случались редко.... Великий Паленке Кристала остается такой же загадкой, как и всегда; и некоторые даже сомневаются, не оставляет ли его испанское правительство специально как своего рода предохранительный клапан для недовольных, ибо ни одна экспедиция, достаточно важная, чтобы уменьшить его, никогда не предпринималась, хотя небольшие отряды ежегодно формируются в Баракоа, которые кружат вокруг него и захватывают много негров. Общая молва гласит, что поселение находится высоко на возвышенном плато, доступном только через один перевал, который укреплен нависающими скалами, готовыми обрушиться на захватчиков, и строго охраняется бдительными часовыми; и что на этом плато, жители которого, как говорят, исчисляются многими сотнями, выращиваются зерно, табак и т. д., достаточные для их нужд. Далее намекают, что некоторые белые имеют больше дел с Апаленкадос, чем они хотели бы сделать общеизвестным, и снабжают их одеждой и предметами первой необходимости, недоступными в Паленке».

Испанцы, как правило, признаются гораздо более добрыми рабовладельцами, чем большинство американцев. Если бы мы придали безоговорочное доверие графине Мерлен, чему ее энтузиазм по отношению к своим соотечественникам и женская предвзятость мешают нам сделать, мы должны были бы поверить, что Гавана — настоящий рай для рабов. «Гуманность общих законов и правил испанцев в отношении рабства, — говорит г-н Тейлор, — выгодно контрастирует с таковой в некоторых штатах Американского Союза». Г-н Мармье считает дома гаванцев «Эльдорадо для рабов, плантации — их чистилищем». Но все три авторитета согласны в предпочтении состояния рабов состоянию эмансипадос — рабов, захваченных нашими крейсерами и освобожденных в Гаване, или конфискованных кубинскими властями в редкий момент рвения и добросовестности. Они нанимаются к надсмотрщикам с целью обучения какому-либо ремеслу, которому им очень редко удается научиться; и тем временем они влачат свое существование в рабстве из года в год, часто хуже, чем рабы, потому что, как говорит г-н Тейлор, эмансипадо не принадлежит никому, в то время как у раба есть владелец, который заинтересован, до определенной степени, в том, чтобы не уничтожать свою «скотину». Короче говоря, именно свободный черный в этих случаях получает меньше всего еды, самую тяжелую работу и больше всего кнута. Г-н Тейлор довольно хорош в этом вопросе и с значительным эффектом цитирует отчет Комитета по посадке сахара и кофе, напечатанный по приказу Палаты общин, копию которого он получил на Цейлоне, как раз когда писал свою книгу. Документ, говорит он, удивительно подтвердил впечатления, которые он получил пять-восемь лет назад, во время своего пребывания на Кубе, относительно постыдного способа, которым договоры о рабстве обходятся в этой колонии. Он показывает, как эмансипадо фактически продаются (нанимаются на сроки лет) подпольным образом, ради прибыли испанского правительства и чиновников; как его превосходительство генерал-капитан снабжал Газовую компанию, главным акционером которой является целомудренная и нежная Кристина, темнокожими фонарщиками по пять золотых унций за голову; как миссис О'Доннелл (ныне графиня Лусена), жена генерал-капитана с этим именем, обеспечила себе уютный маленький доход трудом четырехсот эмансипадо, переданных под отеческую опеку маркиза де лас Делисиас, главного судьи смешанного суда(!) и одного из крупнейших рабовладельцев на Кубе — все эти утверждения даются по неоспоримому авторитету письма британского генерального консула Кроуфорда, прочитанного председателем вышеупомянутого Комитета. И не было бы никакой трудности в представлении столь же надежного авторитета для множества подобных беззаконий, невероятных для лиц, не знакомых с чудовищной аморальностью испанской колониальной администрации, с ненасытной жадностью определенных высокопоставленных лиц в Испании и с огромными состояниями, накопленными кубинскими генерал-капитанами. «Говорят, — говорит генеральный консул Кроуфорд, как цитирует г-н Тейлор, — что более пяти тысяч этих несчастных существ (эмансипадо) были перепроданы по ставкам от пяти до девяти унций, благодаря чему в правительственном доме было заработано более шестисот тысяч долларов, одна шестая часть которых была разделена между подчиненными, от колониального секретаря и ниже». «Я слышал на днях, — говорит г-н Тейлор, — о грандиозном новом инхенио, построенном королевой Кристиной, со всеми последними улучшениями; вот в чем секрет!» Он осмеливается полагать, что немало из пяти тысяч «несчастных существ», о которых говорил г-н Кроуфорд, можно было бы найти выполняющими обязанности на плантации и сахарном заводе королевы-матери. Очень вероятная гипотеза. Нет сомнений, однако, что средства, которыми работает поместье и зажигаются газовые лампы, выдержали бы расследование так же хорошо, как и способ приобретения средств, инвестированных в них невероятно богатой вдовой Возлюбленного Фердинанда.

Те недавние посетители Кубы, которые писали о том, что они там видели, в немногих случаях делали больше, чем бросали взгляд на предмет. Они либо относились к нему поверхностно, как г-н Мармье, который в своей любви к передвижению и стремлении снова выйти в море отбрасывает Жемчужину Антильских островов в трех или четырех поспешных главах; либо, как г-н Тейлор, их возможности расследования были ограничены небольшой частью острова. Маленький том г-на Мэддена относится к специальному и статистическому классу; и, насколько он идет, мы хорошо о нем думаем, несмотря на атаку, предпринятую г-ном Тейлором, который шокирован неправильным написанием испанских слов и имен и который смеется над г-ном Мэдденом за то, что тот выступает против аннексии Кубы Штатами, что он (г-н Тейлор) склонен поддерживать. Работа мадам де Мерлен гораздо более объемна и всеобъемлюща, чем любая из трех вышеназванных; но если ее очерки гаванского общества и нравов приятны и характерны, ее описания пейзажей ярки, а ретроспективные исторические главы осторожны и учены, с другой стороны, она часто предвзята, когда касается вопросов большей практической важности, из-за совместных предрассудков француженки и испанской креолки; в то время как ее пол неизбежно исключал ее из знакомства с различными фазами испанской колониальной жизни и из исследования тех более диких районов, отчет о которых необходим для полноты работы о Кубе, претендующей на тщательное описание острова и его пестрого населения. Для такой работы есть много места; и такую работу, в этот век умных и предприимчивых путешественников, мы с уверенностью надеемся вскоре поприветствовать.

ТЕНДЕНЦИИ ВПЕРЕД. АВГУСТУ РЕГИНАЛЬДУ ДАНШАННЕРУ, ЭСКВАЙРУ ИЗ СЕНТ-МИРРЕНСА.

Мой дорогой Даншаннер, — не слишком ли большая вольность интересоваться характером ваших нынешних занятий или спрашивать, не заняты ли вы какой-нибудь грандиозной схемой, чтобы взять общественное мнение штурмом? Вы в последнее время хранили столь таинственное и упорное молчание, что ваши друзья начинают беспокоиться о вас. Подобно Ахиллу, сыну Пелея, вы, кажется, дуетесь в своей палатке, в то время как все остальные греки находятся на открытом солнечном свете, противостоя троянской армии и сражаясь перед своими кораблями. Мы скучаем по вам, и публика скучает по вам. Ваша красная правая рука обычно была видна далеко впереди боевой схватки, и в момент, когда политическая борьба наиболее горяча, мы не можем позволить себе потерять поддержку нашего самого храброго чемпиона. Надеюсь, здесь нет никакой Брисеиды? Если так, скажите нам, кто из сторонников свободной торговли обидел вас, и девица будет немедленно возвращена с соответствующим вознаграждением в виде добычи.

Дело в том, Даншаннер, что мы в чертовски затруднительном положении. Дела сложились не совсем так, как мы ожидали; и, хотя мы пытаемся сохранить позицию полной уверенности, мне не нужно скрывать от вас мое убеждение, что Свободная торговля оказалась полным провалом. Конечно, вы оставите это при себе. Мы не можем позволить публично узнать, что мы потеряли веру в наши собственные средства; и мы делаем все, что можем, посредством смягчения тона торговых циркуляров, чтобы удержать основную массу производителей, которые в последнее время проявили определенные признаки бунта, по крайней мере нейтральными и разумно спокойными. Наш друг Скинфлинт из «Импортациониста» ведет самую похвальную битву, и каждый должен восхищаться мужеством, которое он проявил в чрезвычайно трудных обстоятельствах. Ему пришлось не только защищать общую политику Свободной торговли, но и поддерживать то, что его собственные предсказания сбылись до буквы — задача, которую большинство людей сочли бы довольно трудной, видя, что цифры полностью против него и что все произошедшие факты прямо противоречат его пророчествам. Но Скинфлинт — бесценный парень, чтобы возглавить безнадежную атаку. Он может доказать вам, что несбывшееся пророчество ничем не хуже того, которое было исполнено, и он поистине великолепен в вопросе естественных пределов капитала. Политическая экономия, как вы знаете, долгое время была моим любимым предметом; но я честно признаюсь вам, что со всем моим чтением и приобретенными знаниями я не могу справиться со Скинфлинтом. Он так глубоко погрузился в науку — он нырнул так глубоко не только через воду, но и через грязь, что следовать за ним абсолютно невозможно; и — продолжая метафору — вы можете определить местонахождение этого непревзойденного профессора искусства погружения только по грязи, которая поднимается на поверхность, и по поднятию зловонных пузырей. В настоящее время у него на руках столько работы, что это могло бы ошеломить самого стойкого Стагирита. Фермеры, мельники, сахарозаводчики, судовладельцы — да, сами делегаты рабочих — все на него! Вы можете представить, какая ширина щита и сколько складок латуни необходимы, чтобы укрыть его от такого множества оружия; но все же Скинфлинт продолжает сражаться. Интересно, не потомок ли он берсерков, которые, воздерживаясь от омовений, в конце концов преуспели в том, чтобы сделать свои шкуры неуязвимыми?

Фермеры — бедные дьяволы! — полностью разорены. Я признаю, что мне жаль их; но моя печаль не проистекает из какого-либо сентиментального сострадания к их несчастьям. Вы знаете, что я никогда не испытывал симпатии к вещам буколическим. Я всегда считал города надлежащим местом обитания для человечества и придерживался мнения, что чем скорее мы избавимся от деревни, тем лучше. Какой человек здравого смысла заботится хоть на грош о коровах, лютиках или овцах? Должны ли мы в девятнадцатом веке привязывать свою веру к Георгикам или лепетать в старческом слабоумии о зеленых полях? Что мне до журчащих ручьев? Они могут быть полезны для красильного завода или как средство движущей силы, но в остальном они совершенно излишни; и мы можем поблагодарить тех идиотов, поэтов, — которые, кстати, совершенно бесполезны, ибо никто из них не платит подоходный налог, — за то, что они создали ложное впечатление о них. Я сердечно согласился с Кобденом, что чем скорее мы сможем положить Манчестер бок о бок с долиной Миссисипи, тем лучше; и, если бы не тупость этих упрямых негодяев, янки, у которых, видите ли, есть пунктик в голове о поддержании своей собственной жалкой промышленности, работа была бы сделана давным-давно. Если бы Джонатан поступил с нами честно, как он был обязан по чести сделать — если бы он разрушил свои мельницы, задул свои печи, закрыл свои шахты и принял Акт Конгресса, чтобы наложить смертную казнь на любого самонадеянного бездельника, который попытался бы произвести хотя бы один товар в Соединенных Штатах, клянусь жизнью, что в настоящий момент мы бы вели шумную торговлю! Но одураченный болван не хочет наших товаров и фактически повышает свои тарифы, чтобы еще больше ограничить их допуск! Немецкие простофили и прагматичные испанцы делают то же самое; и, как следствие, все наши ожидания были жестоко сорваны. Возможно, теперь вы понимаете, почему мне жаль фермеров. Мое сожаление в том, что их покупательная способность снизилась — что они не могут покупать у нас, как раньше, — и что, короче говоря, внутренний рынок идет к черту. Лично я связан с экспортной фирмой; и все же я должен откровенно признать, что бизнес совсем не оживленный. Мы переборщили с попытками добиться огромного увеличения экспорта; и следствием этого является то, что мы вызвали перенасыщение на многих иностранных рынках. Не исключено, что до того, как будет восстановлен здоровый спрос, могут вмешаться новые конкуренты, и наш главный товар — ситец, от которого полностью зависит процветание Британии, упадет в цене еще больше. Это мрачные предчувствия, но я не могу совсем изгнать их из своего ума. Я с немалым опасением смотрю на время, когда мы по-настоящему съедим фермеров. Конечно, когда это время придет, мы должны будем искать другой класс, чтобы пожирать; и, по моему мнению, держатель фондов — следующий в очереди. Он поднимет ужасный шум, когда обнаружит, что он намечен для общего пережевывания, но, без сомнения, мы как-нибудь ухитримся заглушить его крики. Его судьба совершенно естественна. Во всех случаях кораблекрушения, когда запасы провизии исчерпаны, самый толстый член экипажа выбирается для пропитания остальных. Было бы абсурдно выбирать тощую жертву; ибо количество страданий одинаково в обоих случаях, а экономический принцип заключается в том, чтобы обеспечить наибольшее количество запасов. Конечно, с ним нужно обращаться мягко. У нас есть высокий авторитет Сенеки для предположения, что постепенное кровопускание — это легкий способ смерти; и мы не будем покончить с ним в спешке. Он, несомненно, полнокровное животное; и, когда его откроют, он даст столько же, сколько бочка октябрьского эля.

Все это, однако, лишь предчувствие; и, несомненно, вы уже в своем уме зрело обдумали наши перспективы. Что давит на нас наиболее непосредственно, так это шанс скорого роспуска Парламента и новых всеобщих выборов. Я сильно подозреваю, что виги не могут надеяться долго оставаться у власти. При всем моем уважении к этой партии, я должен признать, что они шокирующе плохая компания, что касается бизнеса, и их исключительность действительно совершенно невыносима. Если бы они реконструировали Кабинет на либеральной основе, взяв полдюжины нас, оригинальных сторонников Свободной торговли, не было бы повода для какого-либо роспуска до истечения семи лет. Наши требования не были экстравагантными. Кобден выполнил бы работу Военного министерства весьма достойным образом. Брайт был бы слишком счастлив отправиться в качестве генерал-губернатора Индии и присматривать за выращиванием хлопка. Джозеф Юм по крайней мере так же подходит для должности Канцлера казначейства, как сэр Чарльз Вуд; или если Джозеф слишком стар, почему не наш неустрашимый Макгрегор? Он единственный человек в живых, который может импровизировать бюджет за четверть часа до уведомления. Я сам был бы счастлив служить в подчиненной должности. Уильямс, Уолмсли или Кершоу с радостью избавили бы графа Грея от хлопот по присмотру за колониями; и я действительно думаю, что с таким вливанием нового таланта Правительство могло бы идти как по маслу. Конечно, мы положили бы конец сразу этому нелепому протестантскому вою о папской агрессии, который прямо противоположен духу Свободной торговли и либеральным тенденциям века. Черный скот допускается беспошлинно; и я не вижу причин, почему кардинал должен считаться контрабандой, просто из-за небольшой особенности в цвете его ног. Пусть он называет себя как угодно — какая нам разница? Протестантизм, мой дорогой Даншаннер, — это почти единственное препятствие на пути к тому, чтобы мы стали совершенными космополитами. Почему мы, из всех людей на земле, должны придумывать эксцентричные различия? Лютер был печальным дураком. Если бы он разыграл свои карты правильно, он мог бы быть епископом или кардиналом, или кем угодно еще, кого он выбрал, и мы были бы избавлены от хлопот этого шума по поводу дела, которое кажется мне не имеющим никакого земного значения. Но наш друг лорд Джон, как вы знаете, упрям, как целое стадо свиней, и всегда будет делать по-своему. И очень хороший беспорядок он устроил на этот раз, конечно!

Впрочем, виги не пожелали идти к нам, хотя были вполне рады предложить сотрудничество Грэму, Гладстону и остальным из этой компании, которые, в конечном счете, не захотели иметь с ними ничего общего. В результате они теперь чувствуют себя более шатко, чем когда-либо. Протекционисты мощно наступают и с каждым днем набирают силу; и я не могу думать о новых всеобщих выборах без чувства большой тревоги. Я полностью разделяю мнение, выраженное этим патриотичным созданием, полковником Пейронне Томпсоном, о том, что он предпочел бы видеть Лондон оккупированным иностранной армией, нежели у власти партию протекционистов. Я действительно полагаю, что в таком случае дело свободной торговли было бы безнадежным. Вы видите, что у нас в стране нет никакой партии, на которую можно было бы опереться. Ремесленники выступают против нас; мелкие торговцы были безжалостно обобраны; лавочники не получают никакой прибыли; а что касается Ирландии, то она более чем начинает содрогаться под воздействием системы, которая уничтожила ее единственный продукт. Мы пытались поддерживать ирландцев в хорошем расположении духа в течение года или около того, намекая на скорый приток английского капитала. Эта идея принадлежала мне. Это была отнюдь не плохая уловка, пока она работала, и наши друзья из прессы позаботились о том, чтобы воздать ей должное. Но, в конце концов, это была всего лишь уловка. Что касается английского капитала, направляющегося в Ирландию, где никакие расходы не могут гарантировать ни пенни ренты, то это столь же нелепо, как идея применения гуано в сельскохозяйственных целях на острове Ичабо! Тем не менее, мы принесли некоторую пользу. Мы разорили собственников и заморили голодом изрядную часть крестьянства; и я рад видеть, что та же операция происходит на Гебридах. Труд в городах, несомненно, значительно подешевеет вследствие этого. Но мы не можем с уверенностью рассчитывать на поддержку ирландских депутатов после новых выборов. Они не будут работать вместе, как прежде. Нам не хватает нашего покойного Дэниела, который, при всех своих недостатках, был отличным союзником, если дать ему достаточную компенсацию.

Нет смысла скрывать правду; протекционисты вполне могут нас победить. В этой партии есть энергия и упорство, которые я совершенно не могу понять. Два или три года назад, когда они впервые стали выглядеть действительно грозно, мы приложили все усилия, чтобы дискредитировать их в печати; и если бы дело можно было решить одними лишь оскорблениями и жесткими нападками, мы должны были бы преуспеть. Мы использовали старую шутку о том, что протекционист — это зрелище столь же редкое, как мумия в стеклянном ящике, пока она не стала совершенно избитой. Мы насмехались над их статистикой и отвергали ее. Мы ставили под сомнение их здравомыслие и говорили с таинственным состраданием о Бедламе. Мы уверяли их, что восстановление протекции для отечественной промышленности столь же безнадежно, как попытка восстановить Гептархию. Мы использовали и злоупотребляли во всех отношениях той прекрасной метафорой о «ветрах небесных и волнах океана»; и мы привлекли поэтов на нашу службу, чтобы воспеть дешевую буханку хлеба в дифирамбах. Мы поносили Дизраэли, искажали слова Ньюдигейта, высмеивали Джорджа Фредерика Янга и намекали, что лорд Стэнли — предатель. Наконец, мы стали проявлять привязанность и предупредили одурманенных протекционистов об опасности, которая тяжелым облаком нависла над их обреченными головами. Мы сделали все, что могла подсказать изобретательность, чтобы предотвратить воскрешение мумии; но Хеопс вернулся к жизни с новой силой и нанес нам меткий удар по черепу, когда он, полностью вооруженный, выбрался из своего саркофага. Теперь мы должны иметь дело с ним как с реальностью, а не как с тенью; и, со своей стороны, я не могу утверждать, что чрезмерно жажду этой встречи.