«Blackwood's Edinburgh Magazine, Том 72, № 442, август 1852 г.»

Сразу за Султаном ехал главный евнух, толстый негр из Судана, верхом на лошади, такой же черной, как он сам; а за ним следовал молодой турок необычайной красоты, чья густая вороново-черная борода контрастировала с белизной его лица, как и весь его облик — с обликом болезненного суверена и с грязной, обезьяноподобной физиономией Кизляр-аги. Рядом с такими контрастами неудивительно, что живописный молодой восточный человек с профилем сарацинского воина и мечтательными задумчивыми глазами пользовался благосклонностью прекрасного пола. Риза-паша было его имя; он был тогда фаворитом сераля, любовником Валиде, матери Султана. Он один дергал за ниточки турецкой политики и заставлял хромого старого Великого визиря Рауф-пашу танцевать, как марионетку, под любую дудку, в которую он играл.

Султан и его свита были одеты в реформированный костюм — в синие сюртуки польского покроя, красные брюки и красную феску с обильной синей кисточкой, свисающей со всех сторон. Едва они скрылись из виду, как группа совсем иного характера и вида вышла из главных ворот мечети, собрав на своем пути гораздо больше демонстраций популярности, чем Абдул-Меджид I и его Кизляр-ага. Она состояла из турецких священников и ученых — Улемов, с Муфтием во главе — все в старом турецком одеянии, с широкими тюрбанами и огромными бородами. Симпатия народа к этим представителям старого режима выражалась гораздо более низкими поклонами, более горячим прижатием руки к сердцу, чем те, что приветствовали проезд Султана. Святые мужи смотрели с добротой на толпу, среди которой Муфтий время от времени бросал мелкие монеты, что естественно увеличивало его популярность и обеспечивало ему много последователей и добрых пожеланий. Доктор Вагнер отмечает нынешнее противоречивое и аномальное состояние турецкой одежды. На празднике Курбан-Байрам он видел Султана и всех государственных чиновников, от Великого визиря и ниже, в европейских мундирах — узкие брюки, золотые эполеты, плотно застегнутые мундиры, воротники, жесткие от вышивки. Но на воротнике Франк заканчивался, и вновь появлялся Восточный человек. Была длинная борода и феска без полей. С этим последним элементом костюма самый смелый турецкий реформатор до сих пор не осмелился вмешаться. Покрытие лба козырьком или полями на головном уборе — это нововведение, к которому турки еще не созрели. Оно считается внешним и видимым знаком Гяура, и турок, который прошелся бы по улицам Константинополя в шляпе или в фуражке с козырьком, был бы забит камнями толпой. Предрассудок проистекает из обязанности, строго предписанной каждому истинно верующему, касаться земли лбом во время молитвы. Поэтому ношение козырька над бровями кажется турку чем-то вроде презрения к религиозному закону. Смелый европеец на службе Порты посоветовал Султану Махмуду приделать кожаные козырьки к фуражкам его солдат. Во время службы они защищали бы от солнца; во время молитвы фуражки можно было бы поворачивать на голове. Но Махмуд, хоть и был страстным реформатором, побоялся нанести столь смертельное оскорбление турецкому фанатизму. Не осмелился он и, подобно Петру Великому, стричь бороды своим подданным. Благие перемены, которые он все же ввел, были достаточно поразительными, и ко многим из них даже в наши дни нация едва ли примирилась. С живописной точки зрения новый стиль одежды, задуманный как сигнал общей перемены в турецких обычаях и институтах, является чем угодно, но только не улучшением старого. Физический престиж Восточного человека ушел вместе с его развевающимся халатом, с его шалями и богатым тюрбаном.

«Эти пузатые, кривоногие паши, — восклицает доктор Вагнер, — какими карикатурами они кажутся в своих застегнутых мундирах! Раньше, когда складки их широких одежд скрывали телесные недостатки, турки считались красивой расой. Теперь в Константинополе красивый мужчина в реформированной одежде — исключение из правил. Турки в городах редко бывают стройными и хорошо сложенными; а высокие, мускулистые фигуры, которые так часто встречаются среди арабов, персов и тирольцев, почти никогда не встречаются в Турции. Мы также не видим в турецких городах ничего, что напоминало бы нам о прекрасных рыцарских фигурах черкесов — хотя с женской стороны так много черкесской крови течет в жилах высших классов турок. Праздный образ жизни, воспитание мальчиков в гареме до возраста половой зрелости, слишком раннее пристрастие к курению чубука и питью кофе, а также преждевременные излишества другого рода — все это способствовало изнеженности и деградации изначально энергичной и красивой расы».

Во всей процессии Байрама, заявляет доктор Вагнер, кроме Риза-паши, было лишь два красивых человека среди всех турок высшего класса, присутствовавших там. Из многочисленного строя офицеров и солдат лишь кое-где он видел одного сносно сложенного, а атлетические фигуры были еще более редким явлением. Хуже всех выглядел ослабленный Султан, стесненный в своем тесном мундире, подавленный тяжелыми эполетами и золотым шитьем, бриллиантами и перьями, вяло склонившийся вперед на своем прекрасном скакуне. Какой контраст с портретом императора Николая, который доктор Вагнер видел, посещая летний сераль в Кадыкёе! Напротив дивана, на котором имел обыкновение отдыхать Абдул-Меджид I — в то время как его барабанные перепонки приятно щекотала гармония полудюжины музыкальных шкатулок, играющих разные мелодии одновременно, — стояли две дорогие фарфоровые вазы, на которых были нарисованы портреты императора и императрицы всея Руси. Это были подарки от Николая Султану. «Гигантская и мощная фигура императора и его воинственное лицо были великолепно изображены. Художник придал ему вид и осанку, как будто он командовал своими гренадерами. В качестве контраста я представил себе турецкого монарха, покоящегося своим слабым телом на роскошном бархатном диване; безобидного правителя, который предпочитает покой в своем гареме галопу во главе своих войск; трель своих музыкальных шкатулок и флейты танцующих дервишей — лязгу кирас и грому двенадцатифунтовых орудий». Россия и Турция хорошо олицетворены своими правителями. С одной стороны — бодрость, энергия и сила; с другой — слабость, дряхлость и упадок. Что удивительного, если, как рассказывает доктор Вагнер, юный эрцгерцог Константин, посещая город, носящий его имя, с тоской и надеждой смотрел с высокой галереи Галатской башни на великолепную панораму, расстилавшуюся перед ним, словно мечтая, что однажды, возможно, двуглавый орел заменит полумесяц на величественных шпилях Стамбула!

После того как доктор Вагнер просмотрел нескольких наиболее примечательных людей в Турции — Решид-пашу, Омар-пашу Ренегата, Тахир-пашу, свирепого старого адмирала, который командовал турецким флотом при Наварине и который — никогда не будучи хорошо расположенным к христианам — с того катастрофического дня смотрел на них с неугасимой ненавистью, — он говорит о представителях различных европейских дворов в Константинополе, кратко прослеживая некоторые из оскорблений и жестокостей, которым в прежние времена подвергались послы христианских государей со стороны высокомерной Порты, и отмечая энергию и успех, с которыми одна только Великобритания из всех пострадавших держав, и даже до того, как империя морей стала бесспорно ее, неизменно требовала и получала удовлетворение за такие обиды. Он с восхищением отмечает решительное возмещение, вырванное лордом Понсонби в деле Черчилля, и продолжает отзываться в самых высоких выражениях об умелом преемнике этого дипломата.

«Самым выдающимся человеком по своему политическому влиянию, а также по своему духу, характеру, энергии и благородству ума в дипломатическом мире Перы был и остается по сей день англичанин Стратфорд Каннинг. Внешними преимуществами Природа также наделила этого человека богаче, чем любого из его коллег, будь то турки или франки. Он очень благородной фигуры и обладает тем врожденным, спокойно-достойным величием, которое характеризует аристократию Британии. Совершенно свободный от аффектации или театральности, он имеет задумчивый лоб, отмеченный линиями размышлений и труда, и прекрасные глубокие голубые глаза, чей многозначительный взгляд, кажется, раскрывает множество великих качеств и говорит в то же время, что с высшими дарами государственного деятеля здесь сочетается теплое, щедрое и сочувствующее сердце».

Доктор Вагнер был представлен сэру Стратфорду Каннингу немецким другом, и посол, кажется, полностью покорил его сердце, отчасти восхищением, которое он выразил героической борьбе Черкесии против подавляющей мощи Царя, и своим сочувствием к несторианским христианам Джуламерка — в то время преследуемым и жестоко притесняемым Бедер-ханом, — но еще больше общей либеральностью своих взглядов и своей недипломатической прямотой в речи и манерах. Доктор отдает теплую дань уважения его высоким качествам, а также его успехам и дипломатическим триумфам в Константинополе; и панегирики доктора Вагнера в данном случае тем более ценны, что он не часто расточает их нашим соотечественникам, а чаще останавливается на их менее приятных качествах. Как филантроп и человек высокой чести, говорит он, сэр Стратфорд Каннинг — действительно редкость в старом Византии, где на протяжении стольких веков тирания и раболепие, коррупция и ложь установили свой престол. И он продолжает демонстрировать менее благоприятную сторону характера дипломатического корпуса в Константинополе, особенно сурово обрушиваясь на австрийского посланника, о котором он рассказывает несколько хороших историй — одну, среди прочих, о бриллиантовом украшении, которое навлекло большой позор и дискредитацию на интернунция. Когда Ибрагим-паша был изгнан из Сирии, Султан в знак своей благодарности приказал придворному ювелиру изготовить дорогие бриллиантовые украшения для дам британского и австрийского послов. Леди Понсонби (мы сокращаем рассказ доктора Вагнера) должным образом получила свое, но граф Штюрмер от имени своей супруги дал понять, что она предпочла бы дукаты бриллиантам. Хитрый австриец хорошо знал, что в таких случаях ювелиры имеют обыкновение получать большую прибыль. Поэтому он велел упомянуть в серале через одного из своих драгоманов, что посольша не любительница безделушек, но охотно приняла бы их стоимость. На это не было возражений, и приятная сумма в полмиллиона пиастров была переведена из казны Султана в сейф интернунция. Если австриец льстил себя надеждой, что сделка останется неизвестной, он жестоко ошибался. Пера — рай для злых языков, и на следующий день сделки посольши с бриллиантами стали притчей во языцех. У графа Штюрмера было много врагов и ни одного друга; даже его атташе не питали к нему особой привязанности; история была слишком пикантной, чтобы быть забытой, и ее повторяли с тысячей добродушных прикрас и комментариев, пока она не дошла до ушей лица, которого это касалось в первую очередь. После этого хитрый посол разработал план, чтобы перехитрить сплетников. Самые изысканные бриллиантовые украшения в лучшем ювелирном магазине на базаре были заказаны для отправки в австрийское посольство на одобрение. Заказ на бриллианты был получен из Вены. Ювелир, предвкушая быструю продажу и хорошую прибыль, поспешил отправить лучшие, что у него были. Тем временем несколько членов различных посольств были приглашены на обед. За десертом граф Штюрмер перевел разговор на щедрость и галантность Султана по отношению к дамам и, повернувшись к графине, попросил ее показать гостям прекрасный набор бриллиантов, который она получила в подарок от Его Высочества. Великим было восхищение компании дорогими драгоценностями — еще большим их изумление от этого наглядного опровержения ходившей байки, которая превратила бриллианты в пиастры. Они думали, что источники их информации столь надежны! Посол заметил и наслаждался их замешательством. Но, как бы хитроумна ни была эта уловка — в политических делах ее автор никогда не проявлял такой изобретательности и творческого таланта, — ее успех был лишь временным. Острые носы сплетников Перы учуяли правду. Выполнив свою задачу, драгоценности были возвращены ювелиру, и можно представить себе крики и шум, которые раздавались в гостиных, кофейнях и парикмахерских Перы и Галаты, когда реальные факты дела были наконец подтверждены вне всякого сомнения.

Признание, сделанное доктором Вагнером в другом месте, что отель австрийского интернунция был примечателен своим гостеприимством и был главным местом встреч в Константинополе для иностранцев и знатных местных жителей, должно было, возможно, побудить его занять более снисходительную позицию по отношению к сделкам графа Штюрмера с бриллиантами. Куда бы вы ни пошли, гласит французская пословица, вы всегда будете желанным гостем, если возьмете с собой скрипку и сковородку. Обеды и танцы — одни из самых важных дипломатических обязанностей; и австриец, возможно, подумал, что может лучше обойтись без бриллиантов, чем без них. В его отеле во время одного из визитов доктора Вагнера в Константинополь постоянно бывал генерал Йохмус, этот необычайно удачливый солдат удачи. Этот удачливый авантюрист из незнатной семьи в Гамбурге, который был обязан своим замечательным возвышением отчасти своей галантности и талантам, отчасти необычайной удаче и который прошел через полдюжины служб, всегда с большим или меньшим отличием, начал свою карьеру в Греции, впоследствии присоединился к англо-испанскому легиону, перешел оттуда в регулярную испанскую армию в звании генерала, покинул ее из-за оскорбления, полученного от французского портного, обосновавшегося в Испании, за которое слабое и профранцузское правительство Кристины не осмелилось дать ему удовлетворение, которого он справедливо требовал, и во время, о котором упоминает доктор Вагнер, был Ферик-пашой на турецкой службе — впоследствии став имперским министром при недолгом правлении эрцгерцога Иоанна. Его мастерство как шахматиста, сообщает нам доктор Вагнер, еще более примечательно, чем его военный талант. Когда он командовал турецкой армией в Сирии, в то время как Ибрагим-паша и его египтяне собирались отступать через пустыню, Йохмус, войдя в Дамаск — долгое время бывший оплотом шахмат, — вызвал лучших игроков в этом месте на матч и одержал победу. От этого офицера и от других европейцев высокого ранга на турецкой службе доктор Вагнер, который любит размышлять о политическом будущем Востока и о вероятных или возможных посягательствах России на территории ее более слабых соседей, собрал мнения, ценные, хотя и очень разные, о военной мощи Турции и ее средствах сопротивления мусульманской агрессии. Доктор питает очень большое уважение к мощи России, что поразительно проиллюстрировано недавним кризисом, когда, имея одну армию, охраняющую Польшу, и другую, воюющую на Кавказе, она смогла одолжить третью — не менее двухсот тысяч человек — соседней империи, которая была на грани свержения восставшей провинцией. Во втором томе он зловеще рассуждает о результате ожидаемого конфликта между англо-индийской и русской армиями, предсказывая победу последней, даже признавая справедливость высоких похвал, высказанных другим немецким писателем корпусу британских офицеров в Индии. «Беспристрастный и компетентный наблюдатель и судья большинства армий Европы, Леопольд фон Орлих, написавший ценную книгу путешествий по Индии, уверяет нас, что этот многочисленный корпус офицеров (восемьсот двадцать штабных офицеров и пять тысяч пятьсот младшего ранга) не имеет равных в мире по военному духу и эффективности, и что он никогда не видел ни в одной армии такой взаимной самоотверженности, как среди офицеров и солдат британской индийской армии. Жажда действий, высокий дух, уверенность в себе и практический здравый смысл — особые характеристики английских офицеров». Ничего не может быть правдивее этого. Доктор Вагнер продолжает теоретизировать о вероятном дезертирстве сипаев в случае, если русская армия покажется на нашей индийской границе. Теории, относящиеся к столь отдаленным и маловероятным непредвиденным обстоятельствам, нам вряд ли стоит брать на себя труд опровергать; и, действительно, если бы мы брались за аргументационные дубинки каждый раз, когда частые политические отступления доктора Вагнера дают повод для этого, мы бы дошли до конца нашей статьи, не сделав ни шагу от Константинополя. Поскольку наша нынешняя цель — общий обзор книги путешествий, мы предпочитаем сопровождать доктора на борту австрийского парохода «Стамбул», направляющегося в Трапезунд. Оттуда его путь лежал по суше, на юго-восток к Эрзуруму, путешествуя на турецких почтовых лошадях — не в карете, а в седле и с вьючными животными — сначала через сад азалий и рододендронов, гераней и лютиков; затем через альпийский район, по опасным горным тропам, не имеющим, как он заявляет, равных по опасностям прохода ничему, что он когда-либо встречал в европейских Альпах. Пересекая эти верховые дороги, которые часто имеют ширину едва ли в два фута, с пропастями головокружительной глубины то справа, то слева, путешественники остаются в седлах и доверяются хорошим ногам, благоразумию и опыту своих лошадей. Доктор Вагнер был свидетелем не одного несчастного случая. Вьючный мул упал в пропасть, но отделался испугом и несколькими ушибами. Турецкий чиновник был на волосок от гибели. Его лошадь поскользнулась на мокрой скале, упала и лежала там, где упала. Турок оказался наполовину под лошадью, а другая половина свисала над бездной, которая зияла ужасающей глубиной у края дороги. «Я проехал опасное место, — говорит доктор, — всего за минуту до него; я услышал падение, оглянулся и увидел турка прямо подо мной, в этом ужасном положении. Лошадь лежала седлом к пропасти, вниз по которой, казалось, неизбежно, при первой же попытке встать, должны были упасть и она, и ее всадник. Но прекрасный инстинкт животного спас и его самого, и его всадника. Фыркая, с раздутыми ноздрями и навостренными ушами, храбрая лошадь смотрела вниз в бездну, но не сделала ни малейшего движения. Турок оставался таким же неподвижным; он видел опасность и не смел даже крикнуть о помощи, чтобы не испугать свою лошадь. Была необходима величайшая осторожность при приближении к нему. Пока поляк и я быстро спешились и спустились ему на помощь, спутники турка уже ухватились за его уздечку и полы пальто, и вскоре лошадь и человек стояли в безопасности на своих шести ногах».

Поляк, о котором здесь идет речь — его звали Джон Саремба, — сопровождал доктора Вагнера из Константинополя в качестве своего рода проводника или слуги в путешествии и был его верным и преданным последователем во время очень долгих и часто опасных странствий. Он говорил по-турецки и по-итальянски, умел приготовить хороший плов и при случае владел саблей с ловкостью и эффективностью. История его полной событий жизни, которую он рассказал своему работодателю после обеда в Гюмюшхане, городе между Трапезундом и Эрзурумом, пока их спутники наслаждались кейфом, или восточной праздностью после еды, является, несомненно, самым интересным отступлением из многих в книге доктора Вагнера. Удивительно, но Саремба, хотя и был поляком и беженцем, не претендовал на то, чтобы быть ни графом, ни полковником. Его отец был стекольщиком в Варшаве и приучил сына к тому же ремеслу. Когда в ноябре 1830 года вспыхнуло польское восстание, молодой Саремба поступил на службу добровольцем, присутствовал в битвах при Грохове, Праге, Игане, Остроленке, но не получил ни ран, ни повышения по службе. Редко можно встретить поляка, который не был бы по крайней мере капитаном (польские армейские списки того периода сейчас распроданы). Саремба признался, что никогда не достигал даже звания капрала. После взятия Варшавы его полк отступил на прусскую территорию. Их надежда была на то, что прусский король разрешит им проход через свою территорию и их эмиграцию в Америку. Эта надежда не оправдалась. Они были разоружены; несколько недель о них хорошо заботились; затем их отправили обратно в Польшу, чтобы там распределить по различным русским полкам или отправить отрядами во внутренние районы, или на Кавказ. Последнее стало уделом Сарембы. Зачисленный в русский линейный полк, после многих смен гарнизона он оказался расквартированным в лагере Манглис, в окрестностях Тифлиса.

В роте Сарембы, помимо него самого, было шестнадцать поляков. Семеро из них участвовали в революционной войне; остальные были новобранцами, призванными уже после её окончания. Один из них был женат. Российские офицеры обращались с ними несколько лучше, чем с другими солдатами — русскими по рождению. Это объяснялось вовсе не сочувствием к польскому делу, а невольным чувством жалости к людям, превосходящим русских мужланов своим воспитанием и образованием, но осужденным за политические преступления на тяжелую солдатскую жизнь. Будучи более ловкими и смышлеными, чем русские, поляки быстро осваивали службу и могли бы занять большинство сержантских должностей, если бы полковые командиры не имели на этот счет указаний от царя, который мало доверял польской лояльности. Сарембе довольно повезло с командиром, но тот не всегда мог находиться рядом со своим подчиненным, и беднягам-полякам приходилось многое терпеть: плохую пищу, частые побои и дополнительные наряды в качестве наказания за мнимые проступки. Когда к этим лишениям и страданиям добавлялась постоянная heimweh — тоска по родине, жгучая и страстная, которая часто толкала швейцарских солдат на чужбине на дезертирство и даже самоубийство, — неудивительно, что все мысли поляков были направлены на то, чтобы вырваться из этого рабства, которое было хуже египетского. Рассказ Сарембы об этой части его приключений представляет особый и трогательный интерес; доктор Вагнер, по его словам, передает его по существу, но, как мы склонны полагать, почти дословно.

«В свободное от службы время мы, поляки, часто собирались за кустами в лесу, окружающем лагерь Манглис; когда поблизости не было русских, мы пели наши национальные польские песни, которые пели во время революции в рядах нашей национальной армии; говорили о наших домах, о днях минувших и о надеждах на будущее; и часто, когда мы думали обо всем, что потеряли, и о нашем горьком изгнании в дикой чужой стране, мы все вместе громко плакали! Хорошо еще, что никто из наших офицеров этого не видел. Нам бы пришлось несладко».

«Мы строили бесчисленные планы побега в Турцию, но, не имея точных сведений о стране, долго не решались принять окончательное решение. Тем временем мы приложили немало усилий, чтобы выучить татарский язык и выведать у местных жителей сведения о пути в Турцию. Один из наших товарищей помогал татарскому крестьянину в окрестностях Манглиса обрабатывать поля, не получая никакой платы, чтобы подружиться с ним и расспросить о стране. Татарин вскоре разгадал его замысел и охотно вызвался помочь нам в побеге. Бегство в Персию было бы самым легким, но татарин и слышать об этом не хотел, ибо был суннитом и ненавидел еретиков-последователей Али. Он посоветовал нам бежать в Лазистан, так как до него легче добраться, чем до турецкой Армении. Мой товарищ был вынужден пообещать ему, что, как только мы пересечем российскую границу, мы примем ислам. Татарин подробно объяснил ему ориентиры по звездам, научил названиям всех гор и рек, которые нам предстояло пересечь, а также деревень, вблизи которых мы должны были осторожно скрывать свой путь. Если мы окажемся в крайнем затруднении или опасности, он советовал нам взывать к гостеприимству и защите ближайшего муллы, довериться ему и не забыть заверить его в нашем намерении стать добрыми мусульманами, как только мы окажемся на турецкой территории. После того как мы окончательно решили дезертировать во что бы то ни стало, нам потребовалось целых три месяца на подготовку. Несмотря на нищенское жалованье и скудные, плохие пайки, мы экономили и то, и другое, продавали свой хлеб и старались приучить себя к голоду. Некоторые из нас были ремесленниками и зарабатывали несколько копеек в день работой в свободные часы. Я работал стекольщиком у русских офицеров. Наши заработки мы складывали в общий фонд. Лето близилось к концу: перелетные птицы уже собирались в стаи и улетали высоко над горами Манглиса. Мы смотрели на их полет с тоской и завистью. Нам не хватало их крыльев, их знания пути».

«Не раз мы колебались в своем решении. Несколько русских дезертиров, пойманных и возвращенных в лагерь казаками при попытке бежать в Лезгистан, были приговорены к прогону сквозь строй из тысячи человек трижды, и мы, поляки, были вынуждены помогать засекать бедняг почти до смерти. Каким бы глубоким и болезненным ни было произведенное на нас впечатление, надежда и жгучая жажда свободы были еще сильнее. Мы назначили день побега. Только один поляк из нашей роты, женатый на казачьей вдове и имевший от нее ребенка, отделился от нас и остался. С упакованными ранцами и заряженными мушкетами мы встретились с наступлением темноты в лесу. Там мы все опустились на колени и громко молились Богу и Пресвятой Деве Марии, чтобы они благословили наш замысел и простерли над нами свою защиту. Затем мы сжали руки друг друга и поклялись защищаться до последнего и погибнуть до единого, нежели позволить вернуть себя в лагерь и быть засеченными русскими до смерти».

«Всего нас было четырнадцать человек. Некоторые страдали от лихорадки, другие были ослаблены плохим питанием. Но жгучее желание свободы и страх перед участью, которая ждала нас в случае неудачи, придавали силы нашим конечностям. Мы шли тринадцать ночей без перерыва. Днем мы скрывались в лесах, а в темноте иногда рисковали приближаться к дорогам. Когда запасы провизии в наших ранцах истощились, мы питались отчасти ягодами, найденными в лесу, отчасти полусырой дичью. К счастью, в лесах не было недостатка в оленях. Ближе к вечеру мы расходились на их поиски, но решались стрелять только с очень близкого расстояния, чтобы не тратить боеприпасы и не выдать наше укрытие казачьим пикетам. По этой же причине мы не смели разводить костры по ночам, предпочитая страдать от холода и пожирать мясо убитых зверей в полусыром виде».

«После тринадцати ночей скитаний мы достигли окрестностей реки Арпачай, но не знали точно, где находимся. С высоких и бесплодных горных вершин, на которых мы лежали, мы видели вдали дома большого города. Мы не знали, русский он или турецкий. Не зная местности, без компаса, без общения с жителями, которых мы опасливо избегали, постоянно боясь обнаружения и предательства, мы бродили наугад по горам, не зная, в каком направлении идти, чтобы достичь границы. В последнее время охота была неудачной, и мы страдали от голода, а также от усталости и сильного холода. Мы видели стадо диких коз на высотах, но все наши попытки скрытно приблизиться к ним были безуспешны; с необычайной быстротой они проносились по снежным полям, покрывавшим эти высокие горы, и мы потеряли целый день в бесплодной погоне. Острый горный воздух и утомительный пеший переход усиливали наш голод. Доведенные почти до отчаяния, мы решили рискнуть и подойти к первой попавшейся деревне, вспомнив клятву защищаться до последней капли крови и скорее убить друг друга, чем живыми попасть в руки русских».

«На верхней опушке леса мы обнаружили минареты татарской мечети. В сумерках мы осторожно приблизились и наткнулись на двух татар, рубивших кустарник. От них мы узнали, что находимся примерно в тридцати верстах от города Гюмри, где русские строили большую крепость. До границы оставался всего один день пути, а длинная синяя линия, которую мы видели с горных вершин, была действительно рекой Арпачай, чей дальний берег — турецкий. Мы не стали скрывать от татар наше положение и замысел. Состояние наших мундиров, разодранных терновником, и наш дикий, голодный вид вряд ли позволили бы принять нас за русских солдат на службе, и они сразу узнали, кто мы такие. Помня совет старого татарина в Манглисе, мы сказали им, что твердо решили стать добрыми магометанами, как только попадем в Турцию. Мы закляли их именем Аллаха и Пророка прислать нам провизию из деревни, в которую они сами советовали нам не заходить. По их словам, поблизости был казачий пост, а берега Арпачая, уверяли они, так строго охранялись русскими пикетами, что надежды на переход границы в том направлении было мало».

«Быстрым шагом татары вернулись в свою деревню. Один из нашей группы, хорошо знавший татарский язык, последовал за ними, скрываясь за кустами, чтобы, если возможно, подслушать их разговор и убедиться, честные ли это люди, которым можно довериться. Но по пути домой татары не обменялись ни словом. Через час они вернулись к нам, приведя еще троих мужчин, один из которых был в белой чалме. Когда они проходили мимо кустарника, в котором скрывался наш товарищ, он услышал их оживленную беседу. Крадучись следуя за ними через чащу, он уловил достаточно из их разговора, чтобы понять, что у них разные мнения относительно того, как с нами поступить. Один из них, который, как мы позже узнали, служил в Варшаве в восточной охране князя Паскевича, немедленно донес бы казакам о нашем укрытии. Но человек в белой чалме пытался его удержать и хотел сначала поговорить с нами».

«Татары нашли нас в условленном месте. Человек в белой чалме был муллой, статным седовласым стариком с почтенным лицом. Ему мы откровенно поведали историю наших страданий и цель, которую преследовали. Выслушав нас, он некоторое время оставался погруженным в раздумья. К нашему великому удивлению, один из татар обратился к нам на ломаном польском языке и сказал, что был в Варшаве. Мы были так обрадованы, что чуть не бросились обнимать этого человека. Но наш товарищ, которого мы посылали на разведку, вернулся к нам. Он в ярости схватил татарина за бороду, упрекнул его в предательском совете, который тот дал своим соотечественникам, и пригрозил убить его. Старый мулла вмешался как миротворец и заверил нас в своей помощи и защите, если мы серьезно намерены бежать в Турцию и принять веру Магомета. Мы подтвердили, что таков наш замысел, хотя мысленно молились нашему Богу и Деве Марии простить нам эту вынужденную ложь, ибо наш замысел состоял в том, чтобы сбежать из русского ада, но не изменять нашей святой религии. Прежде чем мулла ушел, он должен был поклясться своей бородой и Пророком, что не предаст нас. Мы заставили остальных принести ту же клятву. Бывшего лейб-гвардейца мы предлагали оставить в качестве заложника. Но мулла умолял нас не делать этого и довериться его слову, которое он дал за молчание этого человека. Прежде всего нам нужна была провизия. Татары, к сожалению, пришли с пустыми руками. Муки голода почти заставили нас последовать за ними в деревню. Но мулла предупредил, что там мы встретим семьи армянских крестьян, которые наверняка выдадут нас русским. Колеблясь между надеждой и страхом, мы видели, как они уходят. Последним советом муллы было сохранять бдительность ночью, так как наше присутствие могло быть замечено другими, кто мог донести об этом русским».

«Прошло два тяжелых часа. Наступила ночь, и тишину нарушал лишь изредка вой деревенских собак. Поскольку расстояние до деревни было небольшим, а мулла так твердо обещал немедленно прислать нам еду, наши подозрения вновь усилились, и мы взаимно упрекали друг друга в том, что были настолько глупы, чтобы довериться клятвам татар и позволить им всем уйти, вместо того чтобы оставить муллу и варшавского человека в качестве заложников. Взяв мушкеты, мы встали на караул. Наши опасения были не беспочвенны. Вскоре мы услышали в темноте ржание лошадей и отдаленные голоса. Те из наших товарищей, кто был крепче на ногах, отправились на разведку и вернулись с ужасным известием, что отчетливо различили голоса русских. Тем временем шум лошадиных копыт затих; снова все стало тихо, как в могиле; и даже бдительные собаки, казалось, погрузились в сон».

«Перед самым рассветом один из татар, которых мы встретили накануне в лесу, пришел к нам с тремя другими, которых мы еще не видели. Они принесли нам большое блюдо риса и половину жареного ягненка, а также хлеб и фрукты. Наше присутствие в окрестностях, сказали они, было раскрыто русским одним армянином из деревни. Казачий капитан вызывал муллу и угрожал ему, но старик ничего не выдал. Казаки не знали нашего точного местонахождения, и один из татар увел их в неверном направлении. Поскольку нас уже считали магометанами, ни один татарин не предал бы нас, если не считать того человека, который был в Варшаве и который был предметом презрения у жителей деревни из-за своих распутных и пьяных привычек».

«Утолив свирепый голод, мы воспряли духом и решили немедленно продолжить путь. Татары советовали нам не переходить Арпачай, который слишком строго охранялся российскими пограничными пикетами, а двигаться севернее, через Ахалцихские горы, в направлении которых нам было бы гораздо легче достичь турецкой территории. Мы благодарно попрощались с ними. Но с первым лучом солнца мы услышали дикое «ура» казаков и увидели их вдалеке, скачущих в сопровождении нескольких татарских всадников, чтобы отрезать нас от долины. Мы отступили в кусты и дали полный залп по ближайшей группе всадников, когда та попыталась прорваться в чащу. Двое казаков и татарин упали, а остальные обратились в трусливое бегство. Мы немедленно отступили к горным вершинам, с которых только что спустились, и даже не стали обыскивать павших. Вскоре один всадник поскакал к нам, размахивая зеленой ветвью. Мы узнали одного из татар, приносивших нам еду. Он сказал, что мулла ждет нас на старом месте в лесу и хочет поговорить. Нам больше нечего было бояться казаков. Они приняли нас за отряд вдвое большего размера, чем мы были на самом деле, вернулись на свой пост и послали в Гюмри за подкреплением, которое не могло прибыть до вечера. Заметив, что мы питаем недоверие, человек предложил остаться в качестве заложника. Я и трое моих товарищей отправились в условленное место. Остальные остались на горе, держа татарина под стражей. Мулла действительно ждал нас с двумя людьми, сопровождавшими его накануне вечером. К нашему изумлению, мы узнали, что татарин, которого мы застрелили, был тем самым старым солдатом, который был в Варшаве и говорил с нами по-польски. Мы сочли это Божьим судом. Ибо, несмотря на свою клятву, этот человек предал наше укрытие русским, которые уже знали о нашем присутствии. Остальные жители деревни были вынуждены сесть на коней и последовать за казаками, но при первом же залпе с радостью присоединились к последним в их бегстве».

Мулла дал несчастным полякам указания относительно дороги и того, как им следует действовать, если они попадут в руки паши Карса, который был хорошо расположен к России и мог выдать их из страха или жажды наживы. Весь день они пробирались через суровые горные вершины, а на следующее утро им посчастливилось убить дикую козу; но на этих бесплодных высотах не было ни одной веточки дерева, и им пришлось есть мясо сырым. После нескольких часов отдыха они продолжили свой трудный путь. Было очень холодно, снег падал густыми хлопьями, а пронизывающий ветер бил в лицо. К вечеру, ведомые огоньком, они добрались до жалких хижин бедных русских пограничных поселенцев, которые готовили пищу на огне из сухого коровьего навоза. У этих людей они получили мясо и питье, отдали им последние несколько копеек, которые, как они знали, не будут иметь хождения в Турции, и ушли, наполнив фляги водкой и неся с собой добрые пожелания своих бедных, но гостеприимных хозяев. Их путь на следующий день пролегал через густой туман, покрывавший возвышенность. Они не видели дальше десяти шагов перед собой и на каждом шагу рисковали сорваться в пропасть. С другой стороны, они тешили себя надеждой, что смогут пересечь границу — отмеченную там горной цепью — незамеченными российскими войсками. Для борьбы с контрабандой и чумой, а также с дезертирством и бегством местных жителей в Турцию, пограничная линия в последнее время была значительно усилена. Но беглецов заверили, что, как только они окажутся на южном склоне гор, они больше не встретят казаков и будут на турецкой земле. Соответственно, они предались безграничной радости от того, что выбрались из России и оказались вне опасности.

«Каков был наш ужас, — продолжал Саремба, — когда при спуске в долину туман рассеялся, и мы оказались рядом с казачьим постом. Отступать было поздно. Мы двинулись вперед в военном порядке, держа шаг, как на параде. Стратагема удалась. Казачий часовой принял нас за русский патруль. Мы окружили дом, взяли в плен часового и семерых полупьяных казаков и узнали от них, что в тумане сбились с пути через границу. Пикет насчитывал тридцать человек, но двадцать два из них в тот же день ушли в патруль. Сообщение о нашем побеге было получено из Гюмри, а также информация о том, что казаки должны быть усилены отрядом пехоты. Часовой принял нас за этот ожидаемый отряд. Мы были очень довольны исходом нашего приключения. Содержимое казачьей кладовой оживило и укрепило нас, и мы упаковали остатки пиршества в свои ранцы. Мы также забрали их лошадей и, наконец, по их собственной просьбе связали их по рукам и ногам; ибо теперь, когда они протрезвели, они дрожали от последствий того, что позволили застать себя врасплох и обезоружить без сопротивления. Они ожидали сурового наказания и совещались, как лучше оправдать свою вину. Густой утренний туман был хорошим обстоятельством, на которое можно было сослаться, как и наше численное превосходство, а также ожидание русского пехотного пикета из Гюмри. Но, в конечном счете, бедняги все равно были уверены, что получат палки. По их просьбе мы заперли дверь пикетного дома, прежде чем уйти с нашей добычей. В тот же день мы перешли горы и без дальнейших приключений достигли турецкого военного поста».

Страдания и бедствия этих четырнадцати стойких поляков на этом не закончились. После того как у них отобрали оружие, об их прибытии доложили паше Карса, которому российский комендант в Гюмри немедленно отправил угрожающее письмо с требованием выдать беглецов. Последовали четыре дня тревожного ожидания, в течение которых ординарцы скакали взад и вперед, доставляя переписку между пашой и комендантом, и, наконец, полякам сказали, что их единственный шанс избежать выдачи — немедленно стать магометанами. В этом затруднительном положении они приняли тайное предложение сына лазистанского бея помочь их бегству в Трапезундский пашалык. Они отправились в путь ночью с караваном вооруженных горцев. В первый день они были разделены на две группы, которые отделились друг от друга. На второй день четверо из шести, бывших с Сарембой, исчезли, хотя они умоляли оставить их вместе. Наконец, когда Саремба проснулся на третье утро, он обнаружил, что остался один. Оторванный таким образом от верных и стойких друзей, в чьей храброй компании он встретил и преодолел столько опасностей, мужество покинуло его; он громко плакал и проклинал свою судьбу. У него были веские причины для горя, когда он узнал все. Подлый турок, который содействовал их бегству, продал их в рабство. Шесть месяцев Саремба трудился под началом жестокого хозяина, пока лихорадка не лишила его сил; тогда его владелец, Али-бей, отвез его в Трапезунд, где поляк выдумал существование брата, который заплатит за него выкуп. Там он получил защиту французского консула, был отправлен в Константинополь, женился на гречанке и сумел кое-как сводить концы с концами. О тринадцати товарищах, бежавших с ним из Манглиса, он никогда ничего не слышал и не видел, и слезы падали на обветренные усы честного парня, когда он оплакивал их вероятную участь — участь многих польских дезертиров, влачащих жалкое существование в качестве рабов у неверных в пограничных провинциях азиатской Турции.

Доктор Вагнер нашел рассказ своего последователя настолько поразительным и настолько показательным для характеристик жителей закавказской границы, что немедленно записал его в свой дневник; и он поступил совершенно правильно, ибо приключения Сарембы, безусловно, равны, если не превосходят по интересу любые приключения самого доктора.

После Гюмюшхане следующий город на пути в Эрзурум — Байбурт, некогда известный фанатизмом своих жителей и ненавистью ко всем европейцам. Бедность, нищета и визит русских в 1828 году сломили их дух и повергли в прах. Это была их последняя попытка сопротивления Паскевичу, но весь их яростный фанатизм не позволил им справиться с хорошо обученными русскими войсками. «Правда ли, — спросил Саремба с легкой иронией в голосе у седобородого турка, в выражении жестких и изборожденных черт лица которого все еще отчетливо читался прежний дух, — правда ли, что московиты дошли досюда?» «Geldi!» (пришли) — был лаконичный, но печальный ответ старика. В Байбурте путешественник получает предвкушение обедневших, пришедших в упадок, полуразрушенных городов, которые тянутся оттуда через всю азиатскую Турцию до персидской границы и для которых Эрзурум является единственным исключением. Путешествуя на юго-восток от Байбурта к последнему городу, первый день пути не приводит путешественника по обычному караванному пути ни к какому регулярному месту для ночлега. В Байбурте доктор Вагнер расстался со своими турецкими попутчиками и продолжил путь только с Сарембой и проводником лошадей, «человеком с самой ужасной физиономией, который выдавал себя за турка, но чье длинное искаженное лицо, большой кривой нос, кустистые брови, грязный цвет лица, пухлая чалма и рваная одежда придавали ему больше сходства с курдом или езидом. Этот малый говорил на таком турецком, — продолжает доктор, — что я ничего не понимал, а мой слуга, хотя и хорошо знавший язык Стамбула, понимал лишь немного. Он был очень молчалив и на вопросы, которые я время от времени задавал ему, отвечал, издавая нечленораздельные гортанные звуки, нечто среднее между криком сыча и рычанием шакала. Затем он так странно кривил свое уродливое лицо, скалился и скрежетал зубами, что я вспомнил того ужасного Техасского Боба, которого Чарльз Силсфилд так графично описал в своей «Хижине».

Самые доверчивые люди, как отмечает здесь доктор Вагнер, становятся подозрительными и склонными ожидать зла, недолго прожив или постранствовав на Востоке, и приобретают привычку к постоянной осторожности и бдительности в стране, где все классы, от паши до конюха, стремятся грабить и обманывать европейцев. Доктор три года странствовал по восточным землям, где сталкивался с опасностями и бесчисленными попытками обмана. Он был очень настороже и внимательно следил за своим гиеноподобным проводником, особенно когда тот под предлогом того, что ведет его на ночлег, свернул с дороги и повел его через скалы и холмы, под дождем и в темноте, в дикий, опасный район, где он каждую минуту ожидал, что его выдадут на милость банды курдских разбойников. Приставив пистолет к уродливой голове малого, доктор поклялся, что застрелит его при первом же признаке предательства. Турок ничего не сказал, но вскоре: «Вот деревня», — тихо заметил он, когда вывел промокших путешественников из-за угла скалы, откуда они увидели огни деревни Массат, где Гамильтон провел ночь несколько лет назад и где они вскоре удобно расположились у огня, ужиная вполне сносным пловом; в то время как доктор Вагнер был вынужден искупить свои необоснованные подозрения двойным бакшишем своему неотесанному, но надежному проводнику. На следующий день доктор, скача по горам с заряженными пистолетами за поясом и двустволкой на плечах, сорвался с обрыва высотой почти сто футов. Почва узкого уступа, размякшая от дождя, подалась под ногами его лошади. Человек и зверь перекатились пять или шесть раз во время спуска. К счастью, на пути не было скал — только мягкая земля. Они достигли дна ушибленными и окровавленными, но без переломов костей и смогли продолжить путь.

Путешествие из Эрзурума в Персию через альпийский район Армении обычно совершается с караваном или на почтовых лошадях — реже в компании татарина на службе турецкого правительства, который скачет курьерским способом, меняет лошадь каждые четыре или пять лиг, едет галопом, никогда не отдыхает более часа, загоняет до смерти многих лошадей и преодолевает расстояние от Эрзурума до Тебриза (почти сто лиг) за необычайно короткое время — два с половиной дня. У доктора Вагнера не было вкуса к путешествиям в таком истинно татарском стиле. Поедет ли он почтой? В Турции нет ни почтмейстеров, ни почтовых лошадей, ни почтовых станций, ни даже ямщиков в собственном смысле слова. Почтовое сообщение на Востоке не имеет ничего общего с европейским. Но при предъявлении фирмана от Блистательной Порты или паши провинции каждый город или деревня обязаны предоставить путешественнику необходимых лошадей и проводника за умеренную плату. Расходы значительно возрастают из-за необходимости сопровождения турецкого каваса. Без такого эскорта путешествие из Эрзурума к персидской границе небезопасно, и даже с ним опасность не устраняется; ибо в окрестностях альпийских перевалов Армении рыщут зоркие курды, высматривающие добычу. Менее дерзкие и опасные, чем прежде, они все же достаточно наглы. Когда их преследуют паши, которые время от времени совершают экспедиции во главе отрядов солдат низама, чтобы наказать их и отобрать у них добычу, они находят убежище на персидской земле, посылают подарок сардару Тебриза и им позволяют пасти свои стада среди гор Азербайджана, пока они снова не поддаются своим грабительским наклонностям и им не начинают угрожать или преследовать персидские власти. Через суровые вершины Агры-Дага они затем бегут на российскую территорию, где подарок в виде лошади казачьему офицеру, находящемуся в командовании, обычно обеспечивает им терпимость на травянистых склонах Арарата. Когда их изгоняют оттуда за повторение беззаконных набегов, у них остается последнее убежище в высоких горах Курдистана, где они покупают защиту вождя и чьи неприступные твердыни бросают вызов турецким преследователям.

«Незадолго до моего отъезда из Эрзурума, — говорит доктор Вагнер, — мистер Эбботт, английский консул в Тегеране, попал в руки курдских разбойников и вместе со своими попутчиками был раздет до рубашки включительно. Это было серио-комическое дело. На них напали недалеко от Диадина. Мистер Эбботт, человек большого личного мужества, выстрелил из пистолета в первого курда, который скакал на него со своим длинным бамбуковым копьем, и промахнулся — к счастью для него, ибо если бы он убил или ранил его, его собственная жизнь наверняка стала бы платой. Два энергичных удара копьем, которые, к счастью, пронзили его бурку, а не тело, сбросили отважного британца с лошади. Его восточные слуги и спутники не обладали его боевым духом, а сложили оружие, напуганные шакальими воплями и отвратительными фигурами курдов. Разбойники были довольно великодушны, по-своему. Они забрали лошадей, багаж и одежду, раздев своих жертв догола, но оставили им жизнь. И если мистер Эбботт и отведал ударов древками копий и кнута, то это было лишь в отместку за выстрел из пистолета. Его армянские слуги, которые не сопротивлялись, не получили никаких повреждений. Среди адского хохота курдов раздетые путешественники отправились в ближайшую деревню, где их скудно обеспечили одеждой сострадательные армяне. Консул Брант в Тегеране поднял большой шум по этому поводу, и паша должен был выплатить компенсацию. Но курды отступили на юг к высоким горам и там, в неприступных укрытиях, смеялись как над гневом британского консула, так и над угрозами турецкого паши».

Имея перед глазами такое предупреждение, доктор Вагнер предпочел выбрать самый безопасный и в то же время самый удобный, хотя и самый медленный способ передвижения в тех краях — а именно, караваном. Почти еженедельно из Эрзурума в Тебриз отправляется торговый караван. Он состоит из 300–900 лошадей, груженных в основном английскими мануфактурами, а также богемским стеклом, мехами и сукном с Лейпцигской ярмарки и даже игрушками из Нюрнберга. Если конвой представляет особую ценность, паша посылает с ним каваса, который скачет впереди с конским хвостом на конце своего длинного копья в качестве предупреждения грабительским курдам не вмешиваться в то, что находится под высокой защитой мушира Эрзурума. Но сила самого каравана — его лучшая защита. На каждые три-четыре лошади приходится человек, вооруженный ружьем, часто также саблей и кинжалом; и армяне, хотя и достаточно покорные в целом, будут яростно сражаться за свои товары или за те, что вверены их попечению. Конечно, нет никакой безопасности от ночных краж, в которых курды так же искусны, как североамериканские краснокожие или хаджуты африканской Метиджи.

Богатый армянин по имени Кара-Гоз (Черный глаз) возглавлял караван, к которому присоединился доктор Вагнер. Половина из 360 лошадей, составлявших его, принадлежала ему. Кара-Гоз был изрядным мошенником, который запросил у доктора двойную справедливую цену за использование шести лошадей, место под главной палаткой и ежедневный рацион со своей кухни. Когда доктор указал на завышенную цену, Кара-Гоз молча и в обиде отвернулся и не сказал ему ни слова за все время путешествия. Доктор Вагнер заключил сделку с другим армянином, неким Карапетом Бедочилом, и путешествие было успешно завершено за двадцать семь дней из Эрзурума в Тебриз. Это была довольно медленная работа — в среднем едва ли двенадцать миль в день; но доктор Вагнер был очень доволен тем, что у него есть досуг в долгие часы отдыха — необходимые из-за жаркой погоды и скудных пастбищ — для продолжения своих геологических исследований, охоты и сбора редких насекомых и красивых альпийских растений. Он также с интересом наблюдал за повадками и интеллектом лошадей каравана. Они были дисциплинированы не хуже любого русского солдата и понимали свой долг почти так же хорошо, как их человеческие хозяева. Когда в два часа ночи караван-баши давал сигнал к выступлению, они отвечали общим ржанием, фырканьем и звоном колокольчиков, висевших на их шеях. Несмотря на густую тьму, каждая лошадь находила свое место, своего хозяина и своего конюха и стояла неподвижно, пока вьючное седло и тюки не были уложены ей на спину. Как только груз был сбалансирован, она мгновенно трогалась с места по собственному желанию. Марш проходил в колонне по двое. Самая старая и опытная лошадь шла впереди, по-видимому, гордясь этим отличием и проявляя инстинкт, почти граничащий с разумом. Не было никакой опасности, что она собьется с пути, или испугается какой-нибудь причудливо изогнутой скалы, смутно видимой в сумерках, или трупа на дороге, или даже прохода верблюдов, к которым у лошадей особая антипатия. Если путь преграждал ручей или поток, она останавливалась без команды, пока ближайший всадник не находил брод, а затем спокойно входила в воду, своим примером придавая уверенность своим последователям. Эти караванные лошади любят общество, быстро привязываются к своим товарищам, будь то двуногие или четвероногие, но очень негостеприимны и нелегко допускают чужих лошадей в свою компанию. Они не любят разлуки с караваном, точно так же, как кавалерийские кони часто возражают против того, чтобы покинуть ряды. Карапет Бедочил отдал свою лучшую и самую молодую лошадь доктору Вагнеру на время путешествия. Это была статная коричневая кобыла с отличным ходом, легкая в управлении, пока уважали ее привычки. Но потребовалось некоторое время, чтобы приучить ее покидать караван и возить доктора Вагнера в его прогулках в стороне от дороги.

«Ехать в рядах каравана, — говорит доктор, — довольно утомительно. Когда занималось утро и первые солнечные лучи освещали зеленое альпийское плато, я любил выезжать на какую-нибудь возвышенность у дороги, чтобы созерцать пейзаж и наслаждаться живописным видом курдских лагерей и длинной вереницей каравана. Моя лошадь не разделяла моего удовольствия. Много шпор стоило мне приучить ее даже к нескольким минутам разлуки с друзьями. Любовь к обществу и отвращение к одиночеству — одни из самых поразительных и трогательных характеристик этих животных. Времена я оставался позади каравана, когда находил интересное место, где геологическое строение или горная растительность приглашали к изучению и сбору. Моя лошадь, хорошо закрепленная неподалеку, не сводила глаз с удаляющегося каравана. Когда последний отставший исчезал, она все еще прядала ушами, пока могла слышать колокольчики. Когда они становились не слышны, она опускала голову и вопросительно и укоризненно смотрела на своего ботанизирующего всадника. Если мне стоило труда отделить ее от каравана, то ей не требовалось понуканий, чтобы воссоединиться с ним. Внезапно проявляя огонь восточного скакуна, она скакала с крылатой быстротой, пока колокольчики снова не становились слышны, и разражалась громким и радостным ржанием, снова присоединяясь к друзьям».

Стадные и общительные наклонности армянских лошадей — большое препятствие для замыслов курдских воров, которые с наступлением темноты рыщут вокруг лагеря. Чтобы облегчить задачу, они приходят верхом на украденных караванных лошадях, которых приучают к этой работе. На шею пасущейся лошади набрасывается петля, и пока один вор тянет животное, другой погоняет его кнутом. Армянские конюхи стреляют из ружей, чтобы поднять тревогу, и садятся на своих лучших лошадей, чтобы преследовать мародеров. Если они настигают их, то сначала пытаются добиться возврата добрым словом или угрозами. Только в крайнем случае они используют огнестрельное оружие, ибо имеют не беспочвенный страх перед курдской местью за кровопролитие.

Менее страшны и гораздо менее часты, чем эти грабежи, нападения на караваны волков. Они случаются едва ли раз в десять лет, и то только в очень суровые зимы, когда долгие морозы не пускают стада на пастбища. В таких обстоятельствах волки, подстегиваемые крайним голодом, иногда преодолевают свою природную трусость и бросаются на караван, внезапно врываясь в колонну на марше, валя лошадей и разрывая их на куски, прежде чем их успевают отогнать пулями. Но эти случаи крайне редки. Чаще бывает, что летом одинокий волк подкрадывается к пасущимся караванным лошадям, чей инстинкт, однако, вскоре обнаруживает его приближение. Они образуют круг, головами внутрь и копытами наружу, и если волку не удается с первого прыжка вцепиться в горло одной из них, лучший план для него — убраться, пока его не застрелили. Нападения этих волков всегда ночные. От других хищных зверей караванам между Эрзурумом и Тебризом опасаться нечего. Шакалы слабы и пугливы и довольствуются мертвыми лошадьми; а медведей мало, и они ограничивают свой рацион овцами и козами. К югу от Тебриза до Тегерана и далее до Исфахана опасность возрастает. Курдов сменяют туркмены; волков — пантеры и тигры. Но даже от них, насколько доктор Вагнер мог судить из неоднократных бесед с караван-баши, опасность невелика, за исключением далекого юга, в сторону Шираза, или востока в пустынях Хорасана, где тигры более многочисленны и агрессивны.

Из других животных, привыкших следовать за караванами, доктор особо упоминает воронов и падальщиков, которые зимой поедают экскременты, а летом — туши лошадей. В Армении и Персии он узнал старого знакомого, которого часто видел парящим над экспедиционной колонной, которую сопровождал в Константину. Белоголовый сип (Vultur fulvus) парил в воздухе на огромной высоте над караваном, и как только лошадь падала замертво, десятки этих отвратительных птиц опускали свои мощные крылья и камнем падали на падаль. Звери каравана, даже собаки, были довольно хорошими друзьями с этими непристойными существами; или, по крайней мере, в силу привычки обычно терпели их близость. Доктор Вагнер размышляет о возможности некоторой эксцентричной симпатии между лошадью и ее будущим гробом. Он часто видел, как маленький стервятник (Cathartes percnopterus), наевшись досыта мяса какого-нибудь мертвого животного, садился, распушив все перья, на спину лошади, чтобы переварить свою обильную трапезу — процесс, который лошадь, своей неподвижностью, казалось, старательно избегала нарушать. Сгруппировавшись вместе в сильную жару, от которой они пытались укрыть головы под животами своих соседей, лошади стояли, каждая со своим пернатым и нечистым всадником. «Иногда, — говорит доктор, — я видел воронов, сидящих таким же доверительным образом на спинах лошадей и дромадеров. В Северной Африке я наблюдал подобную близость между коршунами и коровами, воронами и свиньями. Доктор Кноблехер рассказывает, что в нильских районах Центральной Африки он часто видел водоплавающих птиц, особенно цапель и ибисов, сидящих на спинах слонов. Только к одному виду животных у армянской караванной лошади есть природная ненависть и сильное отвращение — а именно к верблюду, который, со своей стороны, ненавидит лошадь. Даже в караванах, состоящих из обоих видов зверей, давно привыкших к присутствию друг друга, эта антипатия сохраняется. Лошади и верблюды, если их хоть немного предоставить самим себе, идут пастись отдельно. Долгая привычка быть вместе удерживает их от враждебных выходок, но я ни разу не видел за весь период моих восточных путешествий примера хотя бы сносно хорошего взаимопонимания между ними».