«Опыты и Мудрость Древних»

Граф Саутгемптон, щедрый покровитель и друг Шекспира, который был осужден за государственную измену в прошлом правлении, теперь получил королевское помилование. Это напомнило всем людям о судьбе несчастного графа Эссекса и его отвратительно неблагодарного обвинителя; последний опрометчиво опубликовал «Сэра Фрэнсиса Бэкона, его Апологию по поводу некоторых обвинений, касающихся покойного графа Эссекса» — защиту, которая, по оценке одного из его биографов, лорда Кэмпбелла, повредила ему в глазах потомков больше, чем все нападки его врагов.

В новом парламенте он представлял боро Ипсуич; он часто выступал и снискал расположение короля поддержкой, которую оказал излюбленному плану Якова об объединении Англии и Шотландии — мере, отнюдь не приятной новым подданным короля.

Объект всех его надежд, цена, возможно, его поведения по отношению к Эссексу, казалось, в 1606 году был в пределах его досягаемости; но он снова должен был разочароваться. Его старый враг, сэр Эдвард Кок, предотвратил вакансию. В следующем году, однако, после долгих и унизительных просьб, он достиг должности, к которой так долго стремился, и был назначен генеральным солиситором Короны.

Официальное продвижение по службе было теперь целью, наиболее близкой его сердцу, и он жаждал стать генеральным атторнеем.

В 1613 году, мастерским политическим ходом, он создал вакансию для себя в качестве генерального атторнея и сумел в то же время навредить своему старому врагу Коку, добившись его повышения в ранге, но ценой значительных денежных потерь.

После своего нового назначения он был переизбран на свое место в Палате общин; он приобрел там такую популярность, что Палата приняла его, хотя и решила исключить будущих генеральных атторнеев; резолюция, отмененная более поздними парламентами.

Генеральный атторней, как можно предположить, не испытывал недостатка в рвении на службе своему господину и ради прерогатив своего господина. Один случай, в частности, был чудовищным. Пожилой священнослужитель по имени Пичем был привлечен к суду за государственную измену из-за проповеди, которую он не произносил и не публиковал; несчастный старик был схвачен, подвергнут пыткам в присутствии генерального атторнея и, как сам последний говорит нам, был допрошен «до пытки, во время пытки и после пытки», хотя Бэкон должен был прекрасно осознавать, что законы Англии не санкционируют пытки для вымогательства признания. Бэкон манипулировал судьями и добился обвинительного приговора; но правительство не осмелилось привести приговор в исполнение. Пичем томился в тюрьме до следующего года, когда Провидение спасло его из рук человеческого правосудия.

В 1616 году Бэкону было предложено формальное обещание должности канцлера или фактическое назначение тайным советником; он был слишком благоразумен, чтобы не предпочесть назначение обещанию, и, соответственно, был номинирован на функции члена Тайного совета. Его нынешний досуг позволил ему энергично продолжить работу над «Новым Органоном», но он отвлекся, чтобы заняться предложением по внесению поправок в законы Англии, на которое лорд Кэмпбелл, безусловно, самый компетентный из судей, дает высокую похвалу.

Наконец, в 1617 году сэр Фрэнсис Бэкон достиг цели всей своей жизни: он стал Хранителем печати с функциями, хотя и без титула, лорда-канцлера Англии. Его продвижение к этой должности вызвало всеобщее удовлетворение; его собственный университет, Кембридж, поздравил его; Оксфорд последовал этому примеру; мир ожидал идеального судью, сформированного по его собственной модели из его «Опыта о правосудии». Он занял свое место в Канцлерском суде с величайшей помпой и парадом.

Хранитель печати теперь стремился «накормить досыта древнюю обиду», которую он питал к Коку. Он лишил его должности главного судьи и вычеркнул его имя из списка тайных советников. Кок придумал план по исправлению своего падающего состояния; он задумал брак между своей дочерью от второго брака, очень богатой наследницей, и сэром Джоном Вильерсом, братом Бекингема, фаворита короля. Бэкон был встревожен, написал королю и использовал пренебрежительные выражения в адрес фаворита, своего нового покровителя, которому он был обязан должностью Хранителя печати. Король и его приспешник были в равной степени возмущены; и они не скрывали от него своего негодования. По возвращении двора Бэкон поспешил в резиденцию Бекингема; получив отказ в допуске, он прождал два целых дня в приемной с Большой печатью Англии в руках. Когда он наконец получил доступ, Хранитель печати бросился сам и бросил Большую печать на пол, целовал ноги фаворита и поклялся никогда не вставать, пока не будет прощен! После этого ему, должно быть, было действительно трудно снова подняться в глазах мира или в своих собственных.

Бэкону пришлось дорого заплатить за свое восстановление в милости Бекингема. Фаворит постоянно писал судье от имени одной из сторон и в конце концов, говорит лорд Кэмпбелл, дал понять, что он должен диктовать решение. И Бэкон ни разу не возразил против этого неоправданного вмешательства со стороны человека, которому он сам рекомендовал «ни в коем случае не вмешиваться ни словом, ни письмом в какое-либо дело, рассматриваемое в любом суде». Вскоре после этого, в 1618 году, Хранитель печати получил награду за свои «многие верные службы» в виде более высокого титула лорда-канцлера Англии и пэрства с именем барона Веруламского.

Новый министр юстиции поддался со своей привычной любезностью самому возмутительному акту несправедливости, который Маколей клеймит как «трусливое убийство», — казни сэра Уолтера Рэли по приговору, вынесенному шестнадцать лет назад; сэр Уолтер в промежутке между этими событиями был наделен высоким командованием адмирала флота. Такой акт был императивным долгом первого магистрата королевства не поощрять, а сопротивляться ему в полной мере своих сил; и только канцлер мог выдать ордер на казнь!

В 1620 году он опубликовал то, что обычно считается его величайшим трудом, свой «Новый Органон» (Новый инструмент или метод), который составляет вторую часть «Великого восстановления наук» (Instauratio Magna). Эта работа занимала досуг Бэкона почти тридцать лет. Такова была забота, которую он уделил ей, что Роули, его капеллан и биограф, утверждает, что видел около двенадцати авторских копий, исправленных и улучшенных до тех пор, пока она не приняла тот вид, в котором появилась. До публикации «Нового Органона», говорит прославленный сэр Джон Гершель, «естественную философию в каком-либо законном и обширном смысле этого слова едва ли можно было назвать существующей».

Нельзя ожидать, что труд, призванный полностью изменить состояние науки, мы почти сказали природы, не будет атакован тем предрассудком, который всегда готов поднять свой громкий, но бессмысленный голос против всего нового, сколь бы великим или добрым оно ни было. Учение Бэкона обвиняли в том, что оно рассчитано на то, чтобы вызвать «опасные революции», «подорвать правительства и авторитет религии». Некоторые призывали нынешнее поколение и потомство возвысить свой гнев против «поколения с лицом Бэкона», ибо так называли экспериментаторов. Старый крик о безбожии, более того, даже об атеизме, был поднят против человека, который сказал: «Я предпочел бы верить во все басни в Легендах, Талмуде и Коране, чем в то, что это вселенское устройство лишено разума». Но Бэкону пришлось столкнуться с предрассудками даже ученых. Кафф, секретарь графа Эссекса, человек, прославленный своими достижениями, сказал о «Великом восстановлении наук»: «дурак не мог написать такую книгу, а мудрец не стал бы». Король Яков сказал, что это «подобно миру Божьему, который превыше всякого разумения». И даже Гарвей, первооткрыватель кровообращения, сказал Обри: «Бэкон — не великий философ; он пишет философию как лорд-канцлер». Роули, его секретарь и биограф, сетует спустя несколько лет после смерти своего друга, что «его слава больше и звучит громче в чужих краях за морем, чем дома, в его собственной нации; тем самым подтверждая божественное изречение: Нет пророка в своем отечестве и в своем доме». Бэкон некоторое время был без чести «в своем отечестве и в своем доме». Но истина в этом, как и во всех других случаях, в конце концов торжествует. Обидчики Бэкона забыты; Бэкона будут помнить с благодарностью и почтением вечно.

В 1621 году он был снова повышен в пэрстве до виконта Сент-Олбанского; его патент особо отмечал его «честность в отправлении правосудия».

В том же году собрался парламент. Палата общин сначала проголосовала за субсидии, требуемые Короной, а затем перешла, как было принято в те времена, к исправлению злоупотреблений. Был назначен комитет Палаты для расследования «злоупотреблений в судах». Отчет этого комитета обвинил лорда-канцлера в коррупции и указал два случая; в первом из которых Обри, истец в его суде, заявил, что преподнес лорду-канцлеру сто фунтов; а Эгертон, другой истец в его суде, — четыреста фунтов в дополнение к прежнему серебряному изделию стоимостью пятьдесят фунтов; в обоих случаях решения были вынесены против сторон, чьи подарки были получены. (Лорд Кэмпбелл утверждает, что в случае с Эгертоном обе стороны сделали канцлеру подарки.) Его враги, как говорят, оценили его незаконные доходы в сто тысяч фунтов; утверждение, которое, более чем вероятно, сильно преувеличено. «У меня никогда не было, — сказал Бэкон в своей защите, — взятки или награды в глазах или мыслях, когда я выносил приговор или распоряжение». Это признание факта и, возможно, отягчающее обстоятельство. Затем он обратился с «смиренным прошением» к Палате, своего рода общим признанием, в котором он взывал в качестве оправдания к «vitia temporis» (порокам времени).

Насколько же это отличается от его собственного языка! Справедливо апеллировать от судьи к трибуналу философа и моралиста; это все равно что апеллировать от Филиппа пьяного к Филиппу трезвому; к несчастью, это также

to have the engineer

Hoist with his own petar.

Он говорит в своем «Опыте о высоком положении»: «Что касается коррупции: не только связывай свои собственные руки или руки своих слуг от принятия, но связывай руки просителей от предложения. Ибо честность, применяемая на деле, делает одно; но честность, исповедуемая, и с явным отвращением к взяточничеству, делает другое; и избегай не только самого проступка, но и подозрения». Он говорит снова в том же «Опыте»: «Поставь себе за правило как создавать хорошие прецеденты, так и следовать им».

Но утверждение, что это был обычай того времени, требует рассмотрения. В действительности существовал обычай того времени делать подарки начальству. Королева Елизавета получала их как новогодние дары от чиновников всех рангов, от своего премьер-министра до Чарльза Смита, мусорщика (см. примечание 1, стр. 7), и этот обычай, вероятно, продолжался при ее преемнике и мог применяться к другим высокопоставленным чиновникам, но он не кажется законным в судах правосудия. Кок, сам главный судья, был главным обвинителем Бэкона; и, хотя он был врагом, говорят, что он вел себя с умеренностью и приличием только в этом случае. Лорд Кэмпбелл, главный судья суда Королевской скамьи и автор «Жизнеописаний канцлеров и главных судей Англии», отвергает это оправдание как недопустимое. Нельзя отрицать, что если Бэкон распространил эту практику на суды правосудия, то он нагромоздил угли на свою голову; ибо применительно к его собственному случаю лично это было бы достаточно гнусно; но какого позора не заслужил бы тот человек, который систематизировал, более того, узаконил практику, которая неизбежно должна отравить поток правосудия у самого истока! Какое проклятие могло бы быть слишком великим, если бы этот человек был самым умным, самым мудрым из своего века, одним из самых высокопоставленных в стране, облаченным в безупречный горностай, эмблему чистоты, короче говоря, Министром Юстиции!

Лорды постановили, что Бэкон должен быть призван дать конкретный ответ на каждое из специальных обвинений, выдвинутых против него. Формальные статьи с доказательствами в поддержку были переданы ему. Палата получила «признание и смиренное прошение меня, лорда-канцлера». В этом документе Бэкон признает себя виновным в коррупции; и в ответе на каждое специальное обвинение признает в каждом случае получение денег или ценных вещей от истцов в своем суде; но утверждая в некоторых случаях, что это было после вынесения решения, или в качестве новогодних подарков, обычая того времени, или за предыдущие услуги. Был назначен комитет из девяти светских и трех духовных лордов, чтобы установить, был ли это он, кто подписал этот документ. Комитет прибыл в его резиденцию, был принят в зале, где он привык заседать в качестве судьи, и просто спросил его, является ли подпись, приложенная к бумаге, которую они ему предъявили, его собственной. Он страстно воскликнул: «Милорды, это мой поступок, моя рука, мое сердце. Я умоляю ваших светлостей быть милосердными к сломленному тростнику». Комитет удалился, охваченный горем при виде такого величия, столь павшего.

Четыре комиссара, посланные королем, потребовали Большую печать у канцлера, прикованного к постели болезнью, горем и отсутствием пропитания; ибо он отказывался принимать пищу. Он спрятал лицо в ладонях и отдал ту Большую печать, ради достижения которой он «запятнал свою честность, отказался от своей независимости, нарушил самые священные обязательства дружбы и благодарности, льстил никчемным, преследовал невинных, манипулировал судьями, пытал заключенных, грабил истцов, растратил на мелкие интриги все силы самого изысканно сконструированного интеллекта, который когда-либо был дарован кому-либо из детей человеческих».

Все это он сделал, чтобы стать лордом-канцлером Англии; и, если бы он не был недостойным министром Якова, он мог бы быть, говоря прекрасным языком Халлама, «верховным жрецом природы».

3 мая он был единогласно объявлен виновным, и он был приговорен к штрафу в сорок тысяч фунтов, к заключению в Тауэре по усмотрению короля, к неспособности занимать какую-либо государственную должность и заседать в парламенте или приближаться к границам двора. Таков был приговор, вынесенный человеку, которого три месяца назад король «изволил почитать» за «его честность в отправлении правосудия».

Роковой вердикт настолько существенно повлиял на его здоровье, что приговор не мог быть немедленно приведен в исполнение; его нельзя было доставить в Тауэр до 31 мая; на следующий день он был освобожден. Он отправился в дом сэра Джона Вогана, который занимал должность в свите принца. Он хотел удалиться в свою собственную резиденцию в Йорк-хаусе; но в этом было отказано. Ему было приказано отправиться в свое поместье в Горхэмбери, откуда он не должен был отлучаться и где он оставался, хотя и весьма неохотно, до следующей весны.

Огромный штраф был отменен. Но поскольку он жил с большой помпой, он не сэкономил ничего из своих законных или незаконно полученных доходов. Поскольку он был теперь неплатежеспособен, ему была назначена пенсия в двенадцатьсот фунтов в год; из своего поместья и других доходов он получал еще тринадцатьсот фунтов в год. 17 октября остальные его наказания были отменены. Читателя не может не поразить как самое примечательное обстоятельство то, что в течение восемнадцати месяцев после осуждения все наказания были последовательно отменены. Навело ли бы это на мысль, что он был лишь козлом отпущения двора, что осуждение было чисто политическим? Это, как мы полагаем, объясняется внешне преклонным возрастом Бэкона, но на самом деле тем обстоятельством, что фаворит короля, Бекингем, был соучастником.

Бэкон обнаружил, увы! когда было уже слишком поздно, что талант, данный ему Богом, он «растратил на вещи, к которым был наименее пригоден»; или, как Томсон прекрасно выразил это:

Hapless in his choice,

Unfit to stand the civil storm of state,

And through the smooth barbarity of courts,

With firm, but pliant virtue, forward still

To urge his course; him for the studious shade

Kind Nature form’d; deep, comprehensive, clear,

Exact, and elegant; in one rich soul,

Plato, the Stagyrite and Tully join’d.

The great deliverer he!

Приятно отвернуться от печальных сцен, демонстрируемых политической жизнью Бэкона, чтобы увидеть его в своем кабинете в глубоком поиске истины; никакой контраст не является более поразительным, чем контраст между канцлером и философом, или, как Маколей хорошо назвал это, «Бэкон, ищущий истину, и Бэкон, ищущий Печати — Бэкон в умозрении и Бэкон в действии». Из облаков и тьмы мы выходим в полное сияние и великолепие полуденного света.

Теперь мы находим Бэкона полностью посвятившим себя занятиям, к которым его приспособила природа и от которых никакая степень занятости не могла полностью его оторвать. Автор искупил человека; в философе и поэте не было слабости, не было коррупции.

Nothing is here for tears; nothing to wail

Or knock the breast; no weakness, no contempt,

Dispraise or blame, nothing but well and fair.

Здесь писатель не поддался «vitia temporis»; но боролся с ними изо всех сил, сердцем и душой.

В 1623 году он опубликовал «Жизнь Генриха VII». В письме, адресованном королеве Богемии с экземпляром книги, он патетически говорит: «Было время, когда я имел честь без досуга, а теперь у меня есть досуг без чести». Но его честь без досуга низвергла его в «бездонную погибель»; его досуг без чести вернул ему имя и поднял его снова на недосягаемую высоту.

В следующем году он напечатал свой латинский перевод «О преуспеянии знания» под названием «De Dignitate et Augmentis Scientiarum».

Это был, однако, не просто перевод; ибо он сделал в нем пропуски и изменения; и, по-видимому, добавил около трети нового материала; короче говоря, он переработал его. Его труд, изобилующий поэзией и прекрасными образами, был встречен с аплодисментами по всей Европе. Он был переиздан во Франции в 1624 году, через год после своего появления в Англии. Он был немедленно переведен на французский и итальянский языки и был опубликован в Голландии, великом книжном рынке того времени, в 1645, 1650 и 1662 годах.

В 1624 году он испросил у короля отмену приговора, с той целью, говорит он, «чтобы пятно позора было удалено с меня и с моей памяти у потомства». Король даровал ему полное помилование. Но он больше никогда не занимал своего места в Палате лордов. Когда новый парламент собрался после восшествия на престол Карла I, возраст, немощь и запоздалая мудрость погасили амбиции барона Веруламского, виконта Сент-Олбанского. Когда повестка о вызове в парламент достигла его, он воскликнул: «Покончено мне с такой суетой!»

Но философ продолжал свой труд любви. Он опубликовал новые издания своих сочинений и перевел их на латынь, из ошибочного представления, что только на этом языке они могут быть спасены от забвения. Его корявая латынь сейчас читается немногими, или даже можно сказать, почти забыта; в то время как его благородный, величественный английский читается по всей Британской империи, над которой никогда не заходит солнце, изучается и восхищает во всем старом и новом свете, и так будет продолжаться поколениями еще не рожденными; он перейдет к потомству в компании своего современника Шекспира (чье имя он никогда не упоминает) и будет жить до тех пор, пока существует сам великий и славный язык; действительно, как он предсказывал о своих «Опытах», он «будет жить до тех пор, пока существуют книги».

В переводе своих трудов на латынь ему помогали Роули, его будущий биограф, и два его друга, поэт Бен Джонсон и философ Гоббс.

Он написал для своего «собственного развлечения», среди очень серьезных занятий, «Сборник апофтегм, новых и старых», как говорят, продиктованный в один дождливый день, но, вероятно, являющийся результатом нескольких «дождливых дней». Он содержит много отличных шутливых анекдотов и был, возможно, с излишним снисхождением, назван Маколеем лучшей книгой шуток в мире.

Он начал «Дайджест законов Англии», но вскоре прекратил его, потому что это была «работа, требующая помощи, и то, с чем он не мог справиться своими собственными силами и пером». Яков I не обладал достаточной широтой ума, чтобы предоставить ему средства для обеспечения помощи, в которой он нуждался.

Он написал свое завещание собственной рукой 19 декабря 1625 года. Он распорядился, чтобы его похоронили в церкви Святого Михаила, недалеко от Сент-Олбанса: «Там была похоронена моя мать, и это приходская церковь моего особняка в Горхэмбери... Что касается моего имени и памяти, я оставляю их на милосердные суждения людей, и иностранным нациям, и будущим векам». Этот высший акт сыновней почтительности к своей одаренной матери трогателен. Пусть ни одно «немилосердное» слово не будет произнесено над его последним торжественным завещанием; иностранные нации и все века не откажут в дани уважения его гению! Гассенди представляет анализ его трудов и отдает дань восхищения их автору; Декарт упоминал его с похвалой; Мальбранш цитирует его как авторитет; Пуфендорф выражал восхищение им; Оксфордский университет представил ему после его падения адрес, в котором он назван «могучим Геркулесом, который своей собственной рукой значительно продвинул те столпы в ученом мире, которые остальным миром считались неподвижными». Лейбниц приписывал ему возрождение истинной философии; Ньютон изучал его так внимательно, что перенял даже его фразеологию; Вольтер и Д’Аламбер сделали его популярным во Франции. Современные философы всей Европы относятся к нему с благоговением как к отцу экспериментальной философии.

В этот поздний период своей жизни он предпринял метрический перевод на английский язык Псалмов Давида; хотя его проза полна поэзии, в его стихах мало божественного искусства.

Он снова отказался занять свое место пэра во втором парламенте Карла; но последний этап его жизни продемонстрировал больше достоинства и подлинного величия, чем «гордость, помпа и обстоятельства» его высоких должностей и почестей. Общественность Англии и «иностранных наций» забыла о необходимости «милосердных суждений» и предвосхитила «будущие века». Самые выдающиеся иностранцы прибывали в Грейс-Инн, чтобы засвидетельствовать ему свое почтение. Маркиз д’Эффиа, привезший в Англию принцессу Генриетту Марию, жену Карла I, отправился навестить его. Бэкон, прикованный к постели, но не желая отклонить визит, принял его с задернутыми занавесками. «Вы напоминаете ангелов, — сказал ему французский министр, — мы постоянно слышим об этих существах; мы верим, что они выше человечества; и у нас никогда нет утешения видеть их».

Но в болезненном состоянии и немощи он продолжал свои занятия и эксперименты; поскольку ему пришло в голову, что снег может сохранять животные субстанции от гниения так же, как соль, он провел эксперимент и набил курицу снегом собственными руками. «Великому апостолу экспериментальной философии суждено было стать ее мучеником»; он простудился. С постели он продиктовал письмо графу Арунделу, в чей дом его перевезли. «Я мог бы разделить судьбу Гая Плиния Старшего, который лишился жизни, пытаясь провести эксперимент с извержением горы Везувий. Ибо я также желал провести эксперимент или два, касающиеся сохранения и отверждения тел. Что касается самого эксперимента, он удался превосходно». Его действительно постигла судьба Плиния Старшего; ибо он так и не оправился от последствий своей простуды, которая вызвала лихорадку и болезнь груди; и он скончался 9 апреля 1626 года, на шестьдесят шестом году жизни. Так умер, жертва своей преданности науке, Фрэнсис Бэкон, чья благородная смерть является искуплением ошибок его жизни и который был, как справедливо замечено, несмотря на все его недостатки, одним из величайших украшений и благодетелей человеческого рода.

Никаких сведений о его похоронах не сохранилось; но, вероятно, они были частными. Сэр Томас Меотис, его верный секретарь, воздвиг на свои собственные средства памятник памяти Бэкона. Бэкон изображен сидящим, опирающимся на руку и погруженным в раздумья. На изваянии имеется надпись: «sic sedebat» (так он сидел).

Не следует упускать из виду тот примечательный факт, что, несмотря на огромные суммы, полученные им, законно или иначе, он умер неплатежеспособным. Ошибкой его жизни было то, что он никогда не соразмерял свои расходы со своим доходом; возможно, даже он никогда их не подсчитывал. К какому неисправимому краху это привело его? К позору и бесчестию в разгар его карьеры; к неплатежеспособности в ее конце. Его любовь к мирскому величию была неукротимой, или, по крайней мере, неукрощенной. «Добродетель процветания — это умеренность», — говорит он сам; но этой добродетели он не обладал. Его величественный корабль гордо шел по волнам, не заботясь о скалах; об одну из них, увы! он разбился и затонул.

Бэкон был весьма привлекателен внешне; он был выше среднего роста; его лоб был широким и высоким, с печатью интеллекта; глаза — живыми и выразительными; а лицо рано приобрело черты глубокой задумчивости.

Здесь стоит отметить для назидания читателю, что мало кто осознавал ценность времени — самого драгоценного элемента жизни — так глубоко, как Бэкон. Он усердно использовал даже мельчайшие его частицы, справедливо полагая, что дни, часы и даже минуты существования требуют от нас величайшего внимания; о неделях, месяцах и годах, как мудро замечено, можно не беспокоиться — они позаботятся о себе сами. Его капеллан Роули отмечает: «Nullum momentum aut temporis segmentum perire et intercidere passus est» — он не позволял ни одному мгновению или частице времени пропасть впустую. Именно это обстоятельство объясняет нам, сколь великих вещей он достиг даже в самые загруженные периоды своей жизни.

Вся биография Бэкона была превосходно подытожена лордом Кэмпбеллом в следующем абзаце:

«Мы видели, как мать учила его алфавиту; как королева Елизавета гладила его по голове; как он насмехался над почитателями Аристотеля в Кембридже; как он ловил первые проблески своих великих открытий, еще не зная, был ли этот свет небесным; как он общался с учеными и светскими людьми при дворе Франции; как посвящал себя изучению Брэктона и Ежегодников в Грейс-Инн; как откладывал в сторону заплесневелые юридические фолианты, чтобы написать моральный Опыт, провести эксперимент в области натурфилософии или обнаружить заблуждения, которые до сих пор препятствовали прогрессу полезной истины; как довольствовался некоторое время тем, что принял «все знание за свою провинцию»; как был вырван из этих размышлений уколами вульгарного честолюбия; как пускал в ход все искусства лести, чтобы добиться официального продвижения благодаря королевской и придворной милости; как вошел в Палату общин и проявил ораторские способности, о которых сам не подозревал; как, будучи соблазнен любовью к народному признанию, на короткое время стал патриотом; как загладил это, защищая худшие проявления прерогативы; как опубликовал миру размышления о морали, которые демонстрируют тончайшее восприятие того, что является почетным и прекрасным, а также благоразумным в образе жизни; и все же, будучи сыном лорда-хранителя печати, племянником премьер-министра, королевским адвокатом с лучшей практикой в суде, он был арестован за долги и томился в долговой тюрьме; устав от тщетных просьб о продвижении к своим собственным родственникам, он присоединился к партии их противника и, испытав величайшую доброту со стороны молодого и рыцарственного ее главы, помог отправить его на эшафот и очернить его память; как пытался с помощью корыстного брака поправить свои расстроенные дела; как при вступлении на престол нового государя расточал самую рабскую лесть педанту, которого глубоко презирал; как был бесконечно польщен тем, что ему позволили преклонить колени вместе с тремя сотнями других, чтобы получить рыцарское звание; как пресмыкался перед никчемным фаворитом с самой рабской покорностью, чтобы быть назначенным на юридическую должность при Короне; затем давал самые восхитительные советы по составлению и исправлению законов Англии и помогал подвергнуть пыткам бедного священника, которого хотел повесить как предателя за написание неопубликованной и непроизнесенной проповеди; как привлек внимание всей Европы своими философскими трудами, которые установили новую эру в способе исследования явлений как материи, так и разума; как в то же время подло интриговал ради дальнейшего продвижения и писал тайные письма своему государю, чтобы опорочить своих соперников; как гордо ехал между лордом-верховным казначеем и лордом-хранителем печати, в сопровождении своего булавоносца и кошелечника, а за ним следовала длинная вереница дворян и судей, чтобы быть возведенным в должность лорда-верховного канцлера; как вскоре после этого улаживал со своими слугами счета взяток, которые они получили для него; как был немного смущен тем, что был обязан из приличия, поскольку дело было столь ясным, вынести решение против стороны, чьи деньги он положил в карман, но подавлял угрызения совести блеском и лестью, которыми теперь распоряжался; как был повержен в прах открытием своей коррупции; как слег в постель и отказывался от пищи; как признал правду обвинений, выдвинутых против него, и униженно молил о милости; как благородно оправился от своего позора и занялся новыми литературными начинаниями, которые добавили блеска его имени; как все еще проявлял оттенок своего прежнего тщеславия и, находясь в денежном затруднении, отказывался «быть лишенным своих перьев»; как, тем не менее, вдохновленный всем своим юношеским рвением к науке, проводил свой последний эксперимент по «набивке курицы снегом для ее сохранения», который удался «превосходно», но свел его в могилу; и, как завершающий акт столь пестрой жизни, составил свое завещание, в котором, осознавая позор, который он навлек на себя среди своих современников, но преисполненный растущего убеждения в том, чего он достиг для человечества, он завещал свое «имя и память благотворительным речам людей, иностранным народам и грядущим векам».»

После этого блестящего резюме основных фактов полной событий жизни Бэкона остается трудная задача исследования его характера как писателя и философа, а затем представления некоторых наблюдений о его главных трудах. Поскольку эти темы занимали внимание выдающихся умов и самых изящных писателей Англии, мы без колебаний представим читателю мнения этих наиболее компетентных судей в каждой специальной области.

Но прежде пусть философ говорит сам за себя.

Цель и задача сочинений Бэкона лучше всего описаны им самим, как это можно почерпнуть из его различных работ. Он учил, пользуясь его собственными словами, средствам не «умножения власти одного человека над своей страной, ни умножения власти этой страны над другими народами, но умножения власти и царства человечества над миром». «Восстановление человека в господстве над природой». «Расширение границ человеческой империи до осуществления всего возможного». С расширением разума он не отделял рост добродетели; ибо он полагал, что «истина и добро суть одно, различаясь лишь как печать и оттиск, ибо истина запечатлевает добро».

Об искусстве, которому учил Бэкон, было справедливо сказано, что это «искусство изобретения искусств».

Великие качества его ума, как они проявлены в его трудах, были хорошо изображены пером сэра Джеймса Макинтоша. Мы прилагаем мнение этого изящного писателя его собственными словами:

«Легко описать его выдающиеся заслуги в общих словах похвалы: ибо некоторые из его великих качеств лежат на поверхности его сочинений. Но в чем он превосходил всех других людей, так это в широте и охвате его интеллектуального взгляда — способности созерцать многие и отдаленные объекты вместе, без неясности или путаницы, — что он сам назвал дискурсивным или всеобъемлющим пониманием. Этот широко охватывающий интеллект был освещен ярчайшей Фантазией, которая когда-либо довольствовалась ролью лишь служения Разуму: и из этого своеобразного отношения двух великих способностей человека проистекало то, что его философия, хотя и иллюстрированная еще более, чем украшенная величайшим блеском образов, продолжает оставаться под неразделенным верховенством интеллекта. Посреди всей расточительности воображения, которое, будь оно независимым, было бы поэтическим, его мнения оставались сугубо рациональными.

«Не так легко постичь, или, по крайней мере, описать другие столь же существенные элементы его величия и условия его успеха. Он, вероятно, единственный пример ума, который в философствовании всегда достигает точки возвышения, откуда обозревается вся перспектива, не поднимаясь при этом на такое расстояние, чтобы потерять четкое восприятие каждой ее части».

Мистер Маколей говорит о следующей особенности понимания Бэкона:

«При большой тщательности наблюдения он обладал широтой охвата, какой никогда не был наделен ни один другой человек. Малый тонкий ум Лабрюйера не обладал более деликатным тактом, чем огромный интеллект Бэкона. «Опыты» содержат обильные доказательства того, что ни одна тонкая черта характера, ни одна особенность в устройстве дома, сада или придворной маски не могла ускользнуть от внимания того, чей ум был способен охватить весь мир знаний. Его понимание напоминало шатер, который фея Парибану подарила принцу Ахмеду. Сложи его — и он казался игрушкой для руки дамы. Разверни его — и армии могущественных султанов могли бы отдыхать под его сенью.

«В остроте наблюдения с ним сравнивались, хотя, возможно, никогда не превосходили. Но широта его ума была целиком его собственной. Взгляд, которым он озирал интеллектуальную вселенную, напоминал тот, который архангел с золотого порога небес бросал вниз на новое творение.

“Round he surveyed and well might, where he stood

So high above the circling canopy

Of night’s extended shade—from eastern point

Of Libra, to the fleecy star which bears

Andromeda far off Atlantic seas

Beyond the horizon.”

Философия Бэкона есть, пользуясь его собственным выражением, «слуга и истолкователь природы»; он культивировал ее в досуге, оставленном ему усердным изучением и практикой права и добровольными обязанностями придворного; это было скорее развлечением, чем делом его жизни; «мое дело», говорил он, «находило покой в моих созерцаниях»; но сами его развлечения сделали его, согласно Лейбницу, отцом экспериментальной философии, а согласно всем — родоначальником всех ее результатов, всех позднейших открытий в химии и искусствах, короче говоря, всей современной науки и ее применений.

Мистер Маколей придерживается мнения, что двумя ведущими принципами его философии являются полезность и прогресс; что этика его индуктивного метода заключается в том, чтобы делать добро, делать все больше и больше добра человечеству.

Лорд Кэмпбелл полагает, что из сочинений Бэкона можно было бы составить совершеннейший свод этики.

Источником его философии было убеждение, которым он был проникнут, в недостаточности философии древних, или, скорее, Аристотеля, которая царила с почти неоспоримым влиянием по всей Европе. Он чтил древность за ее великие труды, ее великих людей; но не из-за ее древности; он считал ее декреты достойными почтительного рассмотрения, но не думал, что они не допускают апелляции; он не был фанатиком древности или презирателем современных времен. Он счастливо боролся с той чрезмерной и слепой покорностью авторитету древних времен только по той причине, что они старше наших, справедливо утверждая, что «ANTIQUITAS SAECULI JUVENTUS MUNDI, что наши времена — это древние времена, когда мир стар, а не те, которые мы считаем древними, ordine retrogrado, путем вычисления назад от нас самих».

Отбросив, таким образом, всякую преданность древности, он апеллировал непосредственно от Аристотеля к природе, от рассуждения к эксперименту.

Но давайте призовем свидетельство выдающегося философа, сэра Джона Гершеля:

«Открытиями Коперника, Кеплера и Галилея ошибки аристотелевской философии были эффективно опровергнуты прямым обращением к фактам природы; но оставалось показать на широких и общих принципах, как и почему Аристотель был неправ; выявить особую слабость его метода философствования и заменить его более сильным и лучшим. Эта важная задача была выполнена Фрэнсисом Бэконом, лордом Веруламским, которого поэтому справедливо будут считать во все будущие века великим реформатором философии, хотя его собственные фактические вклады в запас физических истин были малы, а его идеи по частным вопросам были сильно окрашены ошибками и заблуждениями, которые были виной скорее общего недостатка физических знаний той эпохи, чем какой-либо узости взглядов с его стороны; об этом он был полностью осведомлен. Некоторые пытались умалить заслугу этого великого достижения, показывая, что индуктивный метод практиковался во многих случаях, как древних, так и современных, простым инстинктом человечества; но не введение индуктивного рассуждения как нового и доселе неиспытанного процесса характеризует бэконовскую философию, а его острое восприятие и его широкое и волнующее, почти восторженное провозглашение его первостепенной важности как альфы и омеги науки, как великой и единственной цепи для связывания физических истин и конечного ключа к каждому открытию и каждому применению. Те, кто хотел бы отказать ему в его заслуженной славе на таких основаниях, отказали бы Дженнеру или Говарду в их гражданских венках, потому что несколько фермеров в отдаленной провинции с незапамятных времен были знакомы с вакцинацией, или филантропы во все времена время от времени посещали заключенного в его темнице».

«Именно нашему бессмертному соотечественнику Бэкону, — говорит он снова, — мы обязаны широким провозглашением этого великого и плодотворного принципа; и развитием идеи о том, что вся натурфилософия состоит целиком из ряда индуктивных обобщений, начинающихся с наиболее обстоятельно изложенных частностей и доходящих до универсальных законов, или аксиом, которые включают в своих формулировках каждую подчиненную степень общности, и соответствующего ряда обратных рассуждений от общего к частному, посредством которых эти аксиомы прослеживаются обратно до их самых отдаленных следствий, и все частные положения выводятся из них, как те, при непосредственном рассмотрении которых мы поднялись к их открытию, так и те, о которых у нас не было предварительных знаний...»

«Казалось бы, для того чтобы положить начало первой идее применения науки, требуется соединение двух качеств, почти противоположных друг другу — устремление мыслей в двух направлениях и внезапный перенос идей из отдаленного пункта в одном к столь же далекому в другом. Среди греков этот пункт был достигнут Архимедом, но достигнут слишком поздно, накануне того великого затмения науки, которому суждено было продолжаться почти восемнадцать столетий, пока Галилей в Италии и Бэкон в Англии разом не рассеяли тьму; один — своими изобретениями и открытиями; другой — неотразимой силой своих аргументов и красноречия».

Его стиль обилен, всеобъемлющ и плавен; он течет не с мягкостью журчащего ручья, а скорее с силой, полнотой и вздутием величественной реки и грубой гармонией горного потока. Его образы полны поэзии и мысли; они всегда иллюстрируют его предмет. Халлам придерживается мнения, что современный писатель, который ближе всего к нему, — это Берк. «Он обладал, — говорил Аддисон, — здравым, отчетливым, всеобъемлющим знанием Аристотеля со всеми прекрасными огнями, грациями и украшениями Цицерона. Не знаешь, чему больше удивляться в его сочинениях: силе разума, силе стиля или яркости воображения».

Бэкон настолько улучшил мелодичность, элегантность и силу английской прозы, что мы можем применить к нему то, что было сказано об Августе в отношении Рима: lateritiam invenit, marmoream reliquit; он нашел ее кирпичной, а оставил мраморной. Мнение мистера Халлама несколько отличается от этого; оно таково:

«Стиль Бэкона обладает идиосинкразией, которую мы могли бы ожидать от его гения. Редко, действительно, может случиться, и только у людей со второстепенными талантами, чтобы язык, который они используют, не был по самому своему выбору и расположению, а также по своему значению, представителем индивидуальности, которая отличает их ход мысли. Бэкон обстоятелен, сентенциозен, часто остроумен, часто метафоричен; ничего нельзя было бы убавить; его аналогии обычно поразительны и новы; его стиль ясен, точен, силен; однако в нем есть некоторая степень скованности, и в чистом языке он уступает Рэли».

Замечательной характеристикой Бэкона, в которой Берк походил на него, является то, что его воображение становилось сильнее с годами, а стиль — богаче и мягче. «Плод появился первым, — говорит мистер Маколей, — и оставался до последнего; цветы появились лишь поздно. В красноречии, в сладости и разнообразии выражения, и в богатстве иллюстраций его поздние сочинения далеко превосходят те, что были написаны в юности». Его самые ранние Опыты имеют столько же истины и убедительных рассуждений, сколько и последние; но последние далеко превосходят их в грации и красоте. Самой поразительной иллюстрацией этого служит один из последних Опытов, добавленный за год до смерти Бэкона, — «О превратностях» (Опыт V), который не может быть более грациозным и прекрасным.

Описание трудов Бэкона будет неизбежно очень кратким и, боимся, несовершенным. Мы, однако, для каждого из них призовем на помощь наиболее компетентных судей, чье решение общественное мнение не опровергнет.

ОПЫТЫ.

Бэкон опубликовал свои Опыты в 1597 году. Они были, по оценке мистера Халлама, первыми по времени и по совершенству английскими сочинениями о моральной благоразумии. Из пятидесяти восьми Опытов, из которых состоит работа сейчас, только десять появились в первом издании. Но к ним были добавлены «Религиозные размышления», «Места убеждения и разубеждения», «Увиденные и дозволенные»; многие из которых были впоследствии включены в Опыты. Эти Опыты были: 1. Об учении; 2. О беседе; 3. О церемониях и уважении; 4. О последователях и друзьях; 5. О просителях; 6. О расходах; 7. О режиме здоровья; 8. О чести и репутации; 9. О фракциях; 10. О переговорах. В издании 1612 года «Опыты сэра Фрэнсиса Бэкона, рыцаря, генерального атторнея короля» были увеличены до сорока одного.

Новые добавленные Опыты: 1. О религии; 2. О смерти; 3. О добре и доброте природы; 4. О хитрости; 5. О браке и одинокой жизни; 6. О родителях и детях; 7. Об аристократии; 8. О высоком положении; 9. Об империи; 10. О совете; 11. О быстроте; 12. О любви; 13. О дружбе; 14. Об атеизме; 15. О суеверии; 16. О мудрости для самого себя; 20. О кажущейся мудрости; 21. О богатстве; 22. Об амбициях; 23. О молодых людях и старости; 24. О красоте; 25. О безобразии; 26. О природе в людях; 27. Об обычаях и воспитании; 28. О фортуне; 35. О похвале; 36. О судопроизводстве; 37. О тщеславии; 38. О величии королевств; 39. О публичном; 40. О войне и мире.

Эти сорок один Опыт были впоследствии снова дополнены до пятидесяти восьми с новым названием «Опыты или советы, гражданские и моральные»; они были также улучшены исправлениями, дополнениями и иллюстрациями. Благодаря уже отмеченной особенности Бэкона, поздние Опыты возрастают в красоте и интересе.

Бэкон считал свои Опыты лишь «развлечениями от других своих занятий». Он озаглавил их в латинском переводе: Sermones fideles, sive Interiora rerum. Идея их, как уже упоминалось, была подсказана Опытами Монтеня; но между этими двумя произведениями мало сходства. Монтень естественен, простодушен, игрив. «Опыты или советы, гражданские и моральные» Бэкона, «фрагменты его замыслов», как он их называет, — это сплошное изучение, искусство и серьезность; но размышления в них верны и глубоки. Монтень по собственному признанию рисовал себя, заявлял, что он сам является предметом своей книги, в то время как у Бэкона человек сливался с автором и философом, который излагал, подобно Сенеке и отчасти в стиле Сенеки, максимы практической мудрости, которые, пользуясь собственным языком Бэкона, «доходят до дел и сердец людей», и облекал их в одеяние, новое, элегантное и богатое, доселе неизвестное в Англии. Но наш автор, если судить по содержанию и даже манере его Опытов, возможно, имел в виду не столько «Опыты» Монтеня, сколько «Письма к Луцилию» Сенеки. Опыт «О смерти» очевидно основан на Посланиях Сенеки на эту тему. То, что он был хорошо знаком с «Письмами» Сенеки, неоспоримо. Он намекает на них в посвящении принцу Генриху в 1612 году: «Слово (Опыты), — говорит он, — позднее, но вещь древняя; ибо Послания Сенеки к Луцилию, если вы хорошо их заметите, суть не что иное, как Опыты, то есть разрозненные размышления, хотя и переданные в форме посланий». Бэкон справедливо предсказал о своих Опытах, что они «будут жить до тех пор, пока существуют книги».

Ниже приводится мнение Дугалда Стюарта, самого выдающегося философа и изящного писателя:

«Его Опыты — самые известные и популярные из всех его работ. Это также одна из тех, где превосходство его гения проявляется с наибольшей выгодой; новизна и глубина его размышлений часто получают сильное облегчение от избитости предмета. Ее можно прочитать от начала до конца за несколько часов; и все же, после двадцатого прочтения, редко не удается заметить в ней что-то, не замеченное ранее. Это, действительно, характеристика всех сочинений Бэкона, и объясняется только неисчерпаемой пищей, которую они доставляют нашим собственным мыслям, и сочувственной активностью, которую они придают нашим оцепенелым способностям».

Читатель, возможно, будет скорее удовлетворен, чем утомлен еще одной оценкой этого ценного произведения нашего молодого моралиста двадцати шести лет. Это мнение не некомпетентного судьи — мистера Халлама.

«Трансцендентная сила ума Бэкона видна во всем течении этих Опытов, какими бы неравными они ни должны были быть по самой природе таких сочинений. Они глубже и проницательнее, чем любая ранняя или почти любая поздняя работа на английском языке, полны сокровенных наблюдений, долго вынашиваемых и тщательно просеянных. Правда, мы могли бы пожелать больше живости и легкости; Бэкон, который обладал большим остроумием, имел мало жизнерадостности; его Опыты, следовательно, скованны и серьезны там, где предмет мог бы быть затронут живой рукой; так это в тех, что о садах и о строительстве. Предложения иногда имеют слишком апофтегматическую форму и лишены связности; исторические примеры, хотя и гораздо менее частые, чем у Монтеня, имеют в наших глазах немного вид педантизма. Но именно из этой конденсации, из этой серьезности работа извлекает свою особую впечатляемость. Мало книг цитируются чаще, и, что не всегда бывает с такими книгами, мы можем добавить, что мало какие читаются более широко. В этом отношении они возглавляют нашу прозаическую литературу; ибо ни один джентльмен не стыдится признаться, что не читал елизаветинских писателей; но было бы несколько унизительно для человека, имеющего малейшие претензии на изящную словесность, если бы он не был знаком с Опытами Бэкона. Действительно, мало стоит читать эту или любую другую книгу ради репутации; но очень немногие в нашем языке так хорошо окупают усилия или доставляют больше пищи для размышлений. Они могли бы быть разумно введены, вместе с небольшим числом других, в здравый метод образования, такой, который сделал бы мудрость, а не просто знание, своей целью, и могли бы стать учебником для экзаменов в наших школах».

О ДОСТОИНСТВЕ И ПРИУМНОЖЕНИИ НАУК.

«О достоинстве и приумножении наук» была опубликована в 1605 году. Обычно считалось, что вся философия Бэкона содержится в этой работе, за исключением, однако, второй книги «Нового Органона». О «Достоинстве и приумножении наук» он сделал латинский перевод под названием De Dignitate et Augmentis Scientiarum, который, однако, содержит около трети нового материала и некоторые незначительные вставки; в нем было замечено несколько пропусков.

«О достоинстве и приумножении наук» есть, так сказать, пользуясь его собственным языком, «малый глобус интеллектуального мира, настолько верно и точно, насколько я мог обнаружить, с заметкой и описанием тех фактов, которые кажутся мне не постоянно занятыми или не хорошо преобразованными трудом человека. В чем, если я в чем-либо отступил от того, что общепринято, это было с целью продвижения in melius, а не in aliud, духом улучшения и преуспевания, а не изменения и различия. Ибо я не мог бы быть верным и постоянным предмету, который я рассматриваю, если бы не был готов идти дальше других, но все же не более готов, чем позволить другим идти дальше меня».

«О достоинстве и приумножении наук» разделена на две части; первая из которых предназначена для устранения предрассудков против поиска истины путем указания причин, которые препятствуют ему; во второй знание разделено на историю, поэзию и философию в соответствии с способностями ума, из которых они исходят — памятью, воображением и разумом. Наш автор указывает недостатки, которые он наблюдает в каждой.

Все своеобразные качества его стиля полностью развиты в этом благородном памятнике гения, одном из прекраснейших в английском или, возможно, любом другом языке; он полон глубокой мысли, острого наблюдения, богатой образности, аттического остроумия и меткой иллюстрации. Дугалд Стюарт и Халлам оба выразили свое справедливое восхищение коротким абзацем о поэзии; но, при всем должном уважении, мы должны считать, что прекрасный отрывок о достоинстве и превосходстве знания не превзойден никем. Может ли что-либо превзойти благородное сравнение корабля? Читатель пусть судит сам.

«Если изобретение корабля считалось столь благородным, который перевозит богатства и товары с места на место и объединяет самые отдаленные регионы в участии их плодов; насколько более следует возвеличивать письмена, которые, как корабли, проходят через бескрайние моря времени и заставляют столь отдаленные века участвовать в мудрости, озарениях и изобретениях друг друга?»

О МУДРОСТИ ДРЕВНИХ.

«Мудрость Древних», или, скорее, De sapientia veterum (ибо она была написана на латыни), — это короткий трактат о мифологии древних, посредством которого Бэкон пытается обнаружить и показать физические, моральные и политические значения, которые она скрывала. Если читатель не убежден, что древние понимали под этими баснями все, что Бэкон обнаруживает в них, он должен, по крайней мере, признать вероятность этого и быть впечатленным проницательностью автора и разнообразием и глубиной его знаний.

ВЕЛИКОЕ ВОССТАНОВЛЕНИЕ НАУК.

«Великое восстановление наук» было опубликовано в 1620 году, когда Бэкон был еще канцлером.

В своем посвящении его Якову Первому в 1620 году, в котором он говорит, что занимался им почти тридцать лет, он патетически отмечает: «Причина, по которой я опубликовал его сейчас, особенно будучи несовершенным, заключается, говоря прямо, в том, что я считаю свои дни и хотел бы, чтобы оно было сохранено». Его страна и мир разделяют мнение философа и сочли бы его потерю одной из величайших для человечества.

Такова была забота, с которой оно было составлено, что Бэкон переписывал его двенадцать раз собственной рукой.

Оно разделено на шесть частей. Первая озаглавлена Partitiones Scientiarum, или разделы знания, которыми обладает человечество, в которых автор отметил недостатки и несовершенства каждого. Это он уже выполнил в своем «О достоинстве и приумножении наук».

Часть 2 — это «Новый Органон наук», или новый метод изучения наук, название, вероятно, подсказано «Органоном» Аристотеля (трактатами по логике). Он намеревался сделать его «наукой лучшего и более совершенного использования разума в исследовании вещей и истинной цели понимания». Это было обычно названо индуктивным методом, т. е. экспериментальным методом, от принципа индукции, или собирания фактов и извлечения из них общих принципов или истин, посредством которых автор предлагает продвижение всех видов знания. В этом заключается преимущественно философия Бэкона. Не рассуждение о догадках о законах и свойствах природы, но, как Бэкон причудливо называет это, «задавание вопросов природе», то есть проведение экспериментов, трудоемкое собирание фактов сначала, и, после того как достаточное количество было собрано, затем формирование систем или теорий, основанных на них.

Но эта работа является скорее резюме более обширной, которую он задумал, афоризмы которой являются скорее, согласно Халламу, «заголовками или тезисами глав». Но некоторые из этих принципов имеют первостепенное значение. Пример этого может быть предоставлен, извлеченный из «Истолкования природы и господства человека над ней». Это самое первое предложение в «Новом Органоне». «Человек, слуга и истолкователь природы, может понимать и действовать только в той мере, в какой он наблюдает и созерцает порядок природы; больше он не может ни знать, ни делать». Это, как справедливо было замечено, несомненно, является фундаментом всех наших реальных знаний.

«Новый Органон» настолько важен, что мы считаем желательным представить некоторые более подробные сведения о нем.

Основная часть работы разделена на две части; первая из которых предназначена служить введением к другой, подготовкой ума к принятию доктрины.

Бэкон начинает с попытки устранить предрассудки и получить справедливое внимание к своей доктрине. Он сравнивает философию с «огромной пирамидой, которая должна иметь историю природы в качестве своего основания»; он уподобляет тех, кто стремится воздвигнуть ее силой абстрактного умозрения, гигантам древности, которые, согласно поэтам, пытались бросить гору Осса на Пелион, а Олимп на Оссу. Метод «предупреждения природы» он осуждает «как опрометчивый, поспешный и нефилософский»; тогда как «истолкования природы, или реальные истины, достигнутые путем дедукции, не могут так внезапно остановить ум; и когда вывод действительно приходит, он может так противоречить предрассудкам и казаться столь парадоксальным, что рискует не быть принятым, несмотря на доказательства, которые его поддерживают, подобно тайнам веры».

Бэкон сначала атакует «Идолы разума», т. е. великие источники предрассудков, затем различные ложные философские теории; впоследствии он переходит к показу того, каковы характеристики ложных систем, причины ошибок в философии и, наконец, основания надежды относительно продвижения науки.

Он теперь стремится, пользуясь его собственным языком, «только посеять семена чистой истины для потомства и не быть лишенным своей помощи в первом начале великих начинаний». «Пусть человеческий род, — говорит он далее, — вернет себе господство над природой, которое принадлежит им по щедрости их Создателя, и здравый разум и здоровая религия направят использование».

Вторая часть «Нового Органона» может быть разделена на три раздела. Первый — об открытии форм, т. е. причин в природе. Второй раздел состоит из таблиц, иллюстрирующих индуктивный метод, а третий и последний озаглавлен «учение об инстанциях», т. е. фактах относительно открытия причин.

Часть третья «Великого восстановления наук» должна была быть Естественной историей, как он ее называл, или, скорее, историей природных субстанций, в которой было применено искусство человека, что было бы историей универсальной природы.

Часть 4, которая должна была называться Scala intellectus, или Интеллектуальная лестница, предназначалась быть, пользуясь его собственными словами, «типами и моделями, которые помещают перед нашими глазами весь процесс ума в открытии истины, выбирая различные и примечательные примеры».

Он задумал в пятой части дать образцы новой философии; лишь несколько фрагментов этого были опубликованы. Это должен был быть «фрагмент интереса, пока не может быть поднят основной».

Шестая и последняя часть должна была «показать совершенную систему философии, выведенную и подтвержденную законным, трезвым и точным исследованием в соответствии с методом, который он изложил и изобрел». «Усовершенствовать эту последнюю часть, — говорит Бэкон, — выше наших сил и за пределами наших надежд».