«Опыты и Мудрость Древних»

ОПЫТЫ БЭКОНА И МУДРОСТЬ ДРЕВНИХ

С БИОГРАФИЧЕСКИМ ОЧЕРКОМ А. СПИРСА, ПРЕДИСЛОВИЕМ Б. МОНТЕГЮ И ПРИМЕЧАНИЯМИ РАЗЛИЧНЫХ АВТОРОВ

БОСТОН LITTLE, BROWN, AND COMPANY

Copyright, 1884,

By Little, Brown, and Company.

The University Press, Cambridge, Mass., U. S. A.

ОТ ИЗДАТЕЛЯ.

При подготовке настоящего тома к печати широко использовались несколько изданий, недавно вышедших в Англии. Биографический очерк автора взят из издания «Опытов» под редакцией доктора философии А. Спирса. К нему было добавлено предисловие Бэзила Монтегю, эсквайра, к изданию «Опытов» и «Мудрости Древних», выпущенному Пикерингом. Издание Паркера под редакцией магистра искусств Томаса Маркби послужило основой для структуры таблицы, предпосланной «Опытам», а также для «ссылок на наиболее важные цитаты». Примечания, включая переводы с латыни, в основном заимствованы из издания Бона, подготовленного магистром искусств Джозефом Диви. Мы предпочли современный перевод «Мудрости Древних», содержащийся в издании Бона, переводу, «выполненному сэром Артуром Горджесом», хотя последний и заслуживает внимания, будучи сделанным современником лорда Бэкона и опубликованным при его жизни. Его язык соответствует стилю английского языка, принятому в эпоху автора, и по этой причине может быть ближе к тому, что использовал бы сам философ, если бы сочинил этот труд на своем родном языке, а не на латыни.

СОДЕРЖАНИЕ.

PAGE Preface by B. Montagu, Esq.xi Вводный очерк о жизни и трудах Бэкона, доктор философии А. Спирс. 1

ESSAYS; OR, COUNSELS CIVIL AND MORAL. NO. 1.Of Truth1625; 57 2.Of Death1612;enlarged 162562 3.Об единстве в религии О религии 1612 г.; переписано в 1625 г. 65 4.Of Revenge1625; 73 5.Of Adversity1625; 75 6.О симуляции и диссимуляции 1625; 78 7.О родителях и детях 1612;enlarged 162582 8.О браке и безбрачии 1612;slightly enlarged 162584 9.О зависти 1625; 87 10.О любви 1612;rewritten 162595 11.О высоком положении 1612;slightly enlarged 162598 12.О смелости 1625; 103 13.О доброте и доброте природной 1612;enlarged 1625105 14.О знатности 1612;rewritten 1625110 15.О смутах и мятежах 1625 113 16.Об атеизме 1612;slightly enlarged 1625124 17.О суеверии 1612; ” ” 1625130 18.О путешествиях 1625; 132 19.Об империи 1612;much enlarged 1625135 20.О советах 1612;enlarged 1625143 21.О промедлении 1625; 151 22.О хитрости 1612;rewritten 1625153 23.О мудрости для самого себя 1612;enlarged 1625159 24.О новшествах 1625; 161 25.О быстроте 1612; 163 26.О мнимой мудрости 1612; 166 27.О дружбе 1612;rewritten 1625168 28.О расходах 1597;enlarged 1612; and again 1625179 29.Об истинном величии королевств и государств 1612;enlarged 1625181 30.О режиме здоровья 1597;enlarged 1612; again 1625195 31.О подозрительности 1625; 197 32.О беседе 1597;slightly enlarged 1612; again 1625199 33.О колониях 1625; 202 34.О богатстве 1612;much enlarged 1625207 35.О пророчествах 1625; 212 36.Об амбициях 1612;enlarged 1625217 37.О маскарадах и триумфах 1625; 218 38.О природе людей 1612;enlarged 1625223 39.Об обычае и воспитании 1612; ” ”225 40.Об удаче 1612;slightly enlarged 1625228 41.О ростовщичестве 1625; 231 42.О молодости и старости 1612;slightly enlarged 1625237 43.О красоте 1612; ” ” 1625240 44.О безобразии 1612;somewhat altered 1625241 45.О строительстве 1625; 243 46.О садах 1625; 249 47.О ведении дел 1597;enlarged 1612; very slightly altered 1625259 48.О последователях и друзьях 1597;slightly enlarged 1625261 49.О просителях 1597;enlarged 1625264 50.Об учении 1597; ” 1625266 51.О фракциях 1597;much enlarged 1625269 52.О церемониях и знаках уважения 1597;enlarged 1625271 53.О похвале 1612; ” 1625273 54.О тщеславии 1612; 276 55.О чести и репутации 1597;omitted 1612; republished 1625279 56.О судопроизводстве 1612; 282 57.О гневе 1625; 289 58.О превратностях вещей 1625; 292 ПРИЛОЖЕНИЕ К ОПЫТАМ.

1.Фрагмент опыта о славе 301 2.О короле 303 3.Опыт о смерти 307 МУДРОСТЬ ДРЕВНИХ; СЕРИЯ МИФОЛОГИЧЕСКИХ БАСЕН.

Preface317 1.Кассандра, или Гадание. Истолковано как слишком свободный и несвоевременный совет 323 2.Тифон, или Мятежник. Истолковано как мятеж 324 3.Циклопы, или Служители ужаса. Истолковано как низкие придворные чиновники 327 4.Нарцисс, или Себялюбие 329 5.Река Стикс, или Союзы. Истолковано как необходимость в клятвах или торжественных союзах государей 331 6.Пан, или Природа. Истолковано как натурфилософия 333 7.Персей, или Война. Истолковано как подготовка и ведение, необходимые для войны 343 8.Эндимион, или Фаворит. Истолковано как придворные фавориты 348 9.Сестра гигантов, или Слава. Истолковано как публичная клевета 350 10.Актеон и Пенфей, или Любопытный человек. Истолковано как любопытство, или выведывание тайн государей и божественных мистерий 351 11.Орфей, или Философия. Истолковано как натурфилософия и моральная философия 353 12.Целум, или Начала. Истолковано как сотворение, или происхождение всех вещей 357 13.Протей, или Материя. Истолковано как материя и ее изменения 360 14.Мемнон, или Юноша слишком поспешный. Истолковано как роковая поспешность юности 363 15.Тифон, или Пресыщение. Истолковано как преобладающие страсти 364 16.Жених Юноны, или Низость. Истолковано как покорность и раболепие 365 17.Купидон, или Атом. Истолковано как корпускулярная философия 366 18.Диомед, или Рвение. Истолковано как преследование, или рвение к религии 371 19.Дедал, или Механическое искусство. Истолковано как искусства и художники в королевствах и государствах 374 20.Эрихтоний, или Самозванство. Истолковано как ненадлежащее использование силы в натурфилософии 378 21.Девкалион, или Восстановление. Истолковано как полезный намек в натурфилософии 379 22.Немезида, или Превратности вещей. Истолковано как повороты судьбы 380 23.Ахелой, или Битва. Истолковано как война путем вторжения 383 24.Дионис, или Вакх. Истолковано как страсти 384 25.Аталанта и Гиппомен, или Выгода. Истолковано как состязание между искусством и природой 389 26.Прометей, или Состояние человека. Истолковано как всемогущее провидение и человеческая природа 391 27.Икар, Сцилла и Харибда, или Срединный путь. Истолковано как умеренность в натурфилософии и моральной философии 407 28.Сфинкс, или Наука. Истолковано как науки 409 29.Прозерпина, или Дух. Истолковано как дух, заключенный в природных телах 413 30.Метида, или Совет. Истолковано как государи и их совет 419 31.Сирены, или Удовольствия. Истолковано как страсть людей к удовольствиям 420

ПРЕДИСЛОВИЕ.

В начале 1597 года появилась первая публикация лорда Бэкона. Это небольшой том в 12-ю долю листа, озаглавленный «Опыты, религиозные размышления, места убеждения и разубеждения». Он посвящен

«Моему дорогому брату, господину Энтони Бэкону».

«Любящий и любимый брат, я теперь подобен тем, у кого сад с дурными соседями, и кто собирает плоды, пока они не созрели, чтобы предотвратить кражу. Эти фрагменты моих мыслей готовились к печати. Трудиться над их удержанием было бы обременительно и подвержено истолкованию; позволить им выйти — значило рискнуть тем вредом, который они могли бы получить от неверных копий или от каких-либо украшательств, которые мог бы добавить всякий, кто решился бы их издать. Поэтому я счел лучшим, чтобы они вышли так, как давно вышли из-под моего пера, без иного позора, кроме слабости автора. И поскольку я всегда считал, что может быть столь же великая суетность в сокрытии и утаивании мыслей людей (если только они не особого рода) от мира, как и в их навязывании, то в этих частностях я сам выступил инквизитором и не нахожу в них, насколько я понимаю, ничего противного или заразительного для состояния религии или нравов, но скорее (как я полагаю) целительное. Я лишь не хотел сейчас их выпускать, потому что они будут подобны недавним новым полупенсовикам, которые, хотя серебро и было хорошим, все же были малы. Но раз уж они не пожелали остаться со своим хозяином, а во что бы то ни стало захотели отправиться странствовать, я предпочел их вам, кто ближе всех мне, посвящая их, таковыми, каковы они есть, нашей любви, в глубине которой (уверяю вас) я иногда желаю, чтобы ваши немощи перешли на меня, дабы Ее Величество могла иметь службу столь деятельного и способного ума, а я мог бы быть с извинением ограничен этими созерцаниями и занятиями, к которым я наиболее пригоден. Так вверяю я вас сохранению Божественного Величества. Из моей комнаты в Грейс-Инн, сего 30 января 1597 года. Ваш всецело любящий брат, Фрэн. Бэкон».

«Опыты», числом десять, изобилуют сжатой мыслью и практической мудростью, изложенными изящно, точно и веско, и, как все его ранние работы, они просты, без образности. Они написаны в его любимом стиле афоризмов, хотя каждый опыт является, по-видимому, законченным произведением, и лишены той любви к антитезе и ложному блеску, которым часто приносятся в жертву истина и справедливость мысли писателями максим.

Второе издание, с переводом «Священных размышлений», было опубликовано в следующем году; еще одно, дополненное издание вышло в 1612 году, когда он был генеральным солиситором, и содержало тридцать восемь опытов; и еще более дополненное — в 1625 году, содержащее пятьдесят восемь опытов, за год до его смерти.

Опыты в последующих изданиях значительно расширены, согласно его собственным словам: «Я всегда меняю, когда добавляю, так что ничто не закончено, пока не закончено все», и они украшены удачными и знакомыми иллюстрациями, как, например, в опыте «О мудрости для самого себя», который завершается в издании 1625 года следующим отрывком, которого нет в предыдущем издании: «Мудрость для самого себя во многих своих проявлениях есть вещь порочная. Это мудрость крыс, которые непременно покинут дом незадолго до того, как он рухнет. Это мудрость лисицы, которая вытесняет барсука, вырывшего и подготовившего для нее место. Это мудрость крокодилов, которые проливают слезы, когда хотят пожрать. Но особо следует отметить, что те, кто (как говорит Цицерон о Помпее) являются Sui Amantes sine Rivali [влюбленными в себя без соперников], зачастую несчастны. И поскольку они все свое время приносили в жертву себе, они в конце концов сами становятся жертвами непостоянства Фортуны, чьи крылья, как они думали, они подрезали своей самонадеянной мудростью».

Так, в опыте «О превратностях», над которым он глубоко размышлял перед изданием 1625 года, когда он впервые появился, он говорит: «Добродетель процветания — умеренность; добродетель несчастья — стойкость; которая в моральном отношении есть более героическая добродетель. Процветание — это благословение Ветхого Завета; несчастье — это благословение Нового, которое несет великое благословение и более ясное откровение Божьей милости. И все же, даже в Ветхом Завете, если вы прислушаетесь к арфе Давида, вы услышите столько же похоронных мелодий, сколько и гимнов; и перо Святого Духа больше трудилось над описанием страданий Иова, чем блаженств Соломона. Процветание не обходится без многих страхов и неприятностей, а несчастье не обходится без утешений и надежд. Мы видим в рукоделии и вышивке, что приятнее иметь живой узор на печальном и торжественном фоне, чем темный и меланхоличный узор на светлом фоне; судите поэтому о наслаждении сердца по наслаждению глаза. Конечно, добродетель подобна драгоценным ароматам, наиболее благоухающим, когда их воскуряют или растирают; ибо процветание лучше всего обнаруживает порок, но несчастье лучше всего обнаруживает добродетель».

Опыты были немедленно переведены на французский и итальянский языки, а также на латынь некоторыми из его друзей, среди которых были Хакет, епископ Личфилдский, и его постоянный, преданный друг Бен Джонсон.

Его собственная оценка ценности этой работы изложена в письме к епископу Винчестерскому: «Что касается моих Опытов и некоторых других частностей такого рода, я считаю их лишь отдыхом от моих других занятий и в таком духе намерен продолжать их; хотя я не питаю иллюзий, что эти виды сочинений могли бы с меньшими усилиями и прилежанием, возможно, принести больше блеска и репутации моему имени, чем те, которыми я занят сейчас».

Хотя вряд ли такой блеск и репутация могли ослепить его, почитателя Фокиона, который, когда ему аплодировали, повернулся к одному из своих друзей и спросил: «Что я сказал не так?»; хотя общественное суждение вряд ли могло ввести в заблуждение того, кто завершает свои наблюдения о возражениях против обучения и преимуществах знания словами: «Тем не менее, я не претендую, и я знаю, что для меня будет невозможно какими-либо моими доводами изменить суждение ни петуха Эзопа, который предпочел ячменное зерно драгоценному камню; ни Мидаса, который, будучи избран судьей между Аполлоном, предводителем Муз, и Паном, богом стад, присудил победу изобилию; ни Париса, который судил в пользу красоты и любви против мудрости и силы. Ибо эти вещи продолжаются, как и были; но так же будет продолжаться и то, на что всегда полагалось знание и что не подводит: Justificata est sapientia a filiis suis [Мудрость оправдана детьми своими]»: все же он, кажется, недооценивал эту небольшую работу, которая на протяжении двух столетий благоприятно принималась каждым любителем знания и красоты и теперь так хорошо оценена, что знаменитый профессор нашего времени справедливо говорит: «Небольшой том, которому он дал название «Опыты», самый известный и самый популярный из всех его трудов, является одним из тех, где превосходство его гения проявляется с наибольшей выгодой, новизна и глубина его размышлений часто получают сильное облегчение от банальности предмета. Его можно прочитать от начала до конца за несколько часов; и все же после двадцатого прочтения редко удается не заметить в нем что-то упущенное ранее. Это, действительно, характерная черта всех сочинений Бэкона, и ее можно объяснить только неисчерпаемой пищей, которую они дают нашим собственным мыслям, и сочувственной активностью, которую они придают нашим оцепенелым способностям».

При его жизни было опубликовано шесть или более изданий, которые, по-видимому, были пиратскими; а после его смерти — два подложных опыта, «О смерти» и «О короле», при этом единственным подлинным посмертным опытом является «Фрагмент опыта о славе», который был опубликован его другом и капелланом, доктором Роли.

Это издание является списком издания 1625 года с посмертными опытами. В биографии Бэкона1 содержится подробный отчет о различных изданиях «Опытов» и их содержании.

Их можно кратко изложить следующим образом:—

Первое издание, 1597 г., подлинное.

В университетской библиотеке в Кембридже есть два экземпляра этого издания; есть экземпляр архиепископа Санкрофта в библиотеке Эмануэль; есть экземпляр в Бодлианской библиотеке, и у меня есть экземпляр.

Второе издание, 1598 г., подлинное.

Третье издание, 1606 г., пиратское.

Четвертое издание, озаглавленное «Опыты сэра Фрэнсиса Бэкона, рыцаря, генерального солиситора короля. Отпечатано в Лондоне Джоном Билом, 1612 г.», подлинное. Сэр Фрэнсис намеревался посвятить это издание Генри, принцу Уэльскому; но ему помешала смерть принца 6 ноября того же года. Это следует из следующего письма:—

Высочайшему и превосходнейшему принцу, Генри, принцу Уэльскому, герцогу Корнуольскому и графу Честерскому.

Да будет угодно Вашему Высочеству: Разделив свою жизнь на созерцательную и деятельную части, я желаю представить Его Величеству и Вашему Высочеству плоды обеих, сколь бы просты они ни были. Написание основательных трактатов требует досуга у писателя и досуга у читателя, а потому они не столь подходят ни в отношении княжеских дел Вашего Высочества, ни в отношении моей постоянной службы; что и является причиной, заставившей меня выбрать написание кратких заметок, изложенных скорее значительно, чем причудливо, которые я назвал Опытами. Слово это новое, но вещь древняя; ибо Послания Сенеки к Луцилию, если вы их хорошо заметите, суть лишь Опыты; то есть рассеянные размышления, хотя и переданные в форме посланий. Эти мои труды, я знаю, не могут быть достойны Вашего Высочества, ибо что может быть достойно вас? Но моя надежда в том, что они могут быть как зерна соли, которые скорее возбудят у вас аппетит, чем оскорбят пресыщением. И хотя они затрагивают те вещи, в которых наиболее вращаются как жизнь людей, так и их особы; однако чего я достиг, я не знаю; но я стремился сделать их не вульгарными, а такого рода, о которых человек найдет много в опыте и мало в книгах; так что они не являются ни повторениями, ни фантазиями. Но, как бы то ни было, я покорнейше прошу Ваше Высочество принять их милостиво и понять, что если я не могу успокоиться, но должен показать свою почтительную и преданную привязанность к Вашему Высочеству в этих вещах, которые исходят от меня самого, я буду гораздо более готов сделать это при исполнении любого из ваших княжеских повелений. И так, желая Вашему Высочеству всяческого княжеского счастья, я остаюсь покорнейшим слугой Вашего Высочества,

1612.Fr. Bacon.

Оно было посвящено следующим образом:—

Моему любящему брату, сэру Джону Констеблю, рыцарю.

Мои последние Опыты я посвятил моему дорогому брату, господину Энтони Бэкону, который с Богом. Просматривая свои бумаги в этот отпуск, я нашел другие того же рода: которые, если я сам не позволю им пропасть, кажется, мир не позволит; благодаря частому печатанию прежних. Лишившись брата, я нашел вас следующим; в отношении уз как близкого родства, так и прямой дружбы и общества, и, в частности, общения в занятиях. В чем я должен признать себя обязанным вам. Ибо как мои дела находили покой в моих созерцаниях, так мои созерцания всегда находили покой в вашем любящем обсуждении и суждении. Так, желая вам всего доброго, я остаюсь вашим любящим братом и другом,

Фрэн. Бэкон.

Пятое издание, 1612 г., пиратское. Шестое издание, 1613 г., пиратское. Седьмое издание, 1624 г., пиратское. Восьмое издание, 1624 г., пиратское. Девятое издание, озаглавленное «Опыты или Советы, гражданские и моральные, Фрэнсиса, лорда Веруламского, виконта Сент-Олбанского. Вновь дополненные. Лондон, напечатано Джоном Хавилендом для Ханны Баррет и Ричарда Уитакера, и продаются у знака Королевской головы на кладбище Св. Павла», 1625 г., подлинное.

Это издание представляет собой том в четверть листа на 340 страницах; оно явно было опубликовано лордом Бэконом; и в следующем году, 1626, лорд Бэкон скончался. Посвящение герцогу Бекингему следующее:—

Достопочтенному моему очень доброму лорду, герцогу Бекингему, его светлости, лорду-верховному адмиралу Англии.

Превосходнейший лорд: Соломон говорит: Доброе имя — как драгоценная мазь; и я уверяю себя, таким будет имя Вашей Светлости у потомства. Ибо и ваша удача, и заслуги были выдающимися. И вы посадили вещи, которые, вероятно, будут долговечными. Я ныне публикую свои Опыты; которые из всех моих других трудов были наиболее ходовыми: ибо, как кажется, они приходятся по делам и по сердцам людей. Я расширил их как числом, так и весом, так что они, по сути, являются новым трудом. Поэтому я счел соответствующим моей привязанности и обязательству перед Вашей Светлостью предпослать ваше имя перед ними, как на английском, так и на латинском языках. Ибо я полагаю, что латинский том их (будучи на универсальном языке) может просуществовать столько, сколько существуют книги. Мое «Восстановление» я посвятил королю: мою «Историю Генриха Седьмого» (которую я ныне также перевел на латынь) и мои части «Естественной истории» — принцу: а эти я посвящаю Вашей Светлости: будучи из лучших плодов, которые, благодаря доброму приумножению, которое Бог дает моему перу и трудам, я мог принести. Бог да ведет Вашу Светлость за руку. Вашей Светлости покорнейший и верный слуга.

Фр. Сент-Олбанский.

Об этом издании лорд Бэкон послал экземпляр маркизу Фиату со следующим письмом:2 —

«Господин посол, мой сын: Видя, что Ваше Превосходительство заключает и ведет браки не только между принцами Англии и Франции, но также между языками (поскольку вы приказали перевести мою книгу «О преуспеянии наук» на французский), я очень хотел послать вам мою книгу, недавно напечатанную, которую я приготовил для вас, но я был в сомнении, посылать ли ее вам, потому что она была написана на английском. Но теперь, по вышеуказанной причине, я посылаю ее вам. Это перекомпиляция моих Опытов моральных и гражданских; но настолько расширенная и обогащенная как числом, так и весом, что это фактически новый труд. Целую ваши руки и остаюсь вашим очень привязанным другом и очень покорным слугой».

ТО ЖЕ НА АНГЛИЙСКОМ.

Мой лорд посол, мой сын: Видя, что Ваше Превосходительство заключает и ведет браки не только между принцами Франции и Англии, но также между их языками (ибо вы приказали перевести мою книгу «О преуспеянии наук» на французский), я был очень склонен сделать вам подарок в виде последней книги, которую я опубликовал и которую имел наготове для вас. Я иногда сомневался, должен ли я был послать ее вам, потому что она была написана на английском языке. Но теперь, именно по этой причине, я посылаю ее вам. Это перекомпиляция моих Опытов моральных и гражданских; но таким образом расширенная и обогащенная как числом, так и весом, что это, по сути, новый труд. Целую ваши руки и остаюсь вашим самым привязанным другом и самым покорным слугой и т. д.

О переводе Опытов на латынь Бэкон говорит в следующем письме:—

«Господину Тоби Мэтью: Это правда, мои труды сейчас наиболее направлены на то, чтобы те работы, которые я ранее опубликовал, как «О преуспеянии наук», «Генрих VII», «Опыты», будучи переработанными и сделанными более совершенными, были хорошо переведены на латынь с помощью некоторых хороших перьев, которые не оставляют меня. Ибо эти современные языки рано или поздно объявят банкротство книгам; и поскольку я потерял много времени с этим веком, я был бы рад, как Бог даст мне позволение, наверстать его с потомством. Что касается опыта «О дружбе», пока я принимал вашу речь о нем за беглую просьбу, я принимал свое обещание за комплимент. Но раз уж вы просите о нем, я исполню его».

В своем письме к отцу Фульгенцио, давая некоторый отчет о своих сочинениях, он говорит:—

«Новый Органон должен последовать немедленно; но мои моральные и политические сочинения вступают между ними, как более законченные. Это «История короля Генриха VII» и небольшая книга, которую на вашем языке вы назвали Saggi Morali, но я даю ей более серьезное название, а именно Sermones Fideles, или Interiora Rerum, и эти Опыты будут не только расширены числом, но еще более по существу».

Природа латинского издания и Опытов в целом изложена архиепископом Тенисоном следующим образом:—

«Опыты, или Советы гражданские и моральные, хотя и являются также побочной работой, все же составляют книгу гораздо большего веса, чем Апофтегмы; и, приходясь по делам и по сердцам людей, его светлость придерживался того убеждения относительно них, что латинский том может просуществовать столько, сколько должны существовать книги. Его светлость написал их на английском языке и расширял их по мере необходимости, а в конце добавил к ним «Цвета добра и зла», которые также находятся в его книге De Augmentis. Латинский перевод их был работой, выполненной разными руками: доктором Хакетом (покойным епископом Личфилдским), мистером Бенджамином Джонсоном (ученым и рассудительным поэтом) и некоторыми другими, чьи имена я однажды слышал от доктора Роли, но не могу сейчас вспомнить. Этому латинскому изданию он дал название Sermones Fideles, по обычаю евреев, которые называли слова Адагии, или Наблюдения мудрых, Верными изречениями; то есть заслуживающими доверия положениями, достойными твердого согласия и готовности к принятию. И (как я думаю), он намекал более конкретно в этом названии на отрывок в Екклесиасте, где проповедник говорит, что он искал Verba Delectabilia (как Тремеллий переводит еврейское), приятные слова; (то есть, возможно, его «Песнь песней»); и Verba Fidelia (как тот же Тремеллий), Верные изречения; имея в виду, может быть, его сборник Притчей. В следующем стихе он называет их Словами мудрых, и столь же многими рожнами и гвоздями, данными ab eodem pastore, от того же пастыря [стада Израилева]».

В 1638 году Роли опубликовал в фолио том, содержащий, среди прочих работ, Sermones Fideles, ab ipso Honoratissimo Auctore, præterquam in paucis, Latinitate donati. В своем обращении к читателю он говорит:—

Accedunt, quas priùs Delibationes Civiles et Morales inscripserat; Quas etiam in Linguas plurimas Modernas translatas esse novit; sed eas posteà, et Numero, et Pondere, auxit; In tantum, ut veluti Opus Novum videri possint; Quas mutato Titulo, Sermones Fideles, sive Interiora Rerum, inscribi placuit. Титульный лист и посвящение прилагаются: Sermones Fideles sive Interiora Rerum. Per Franciscum Baconum Baronem de Vervlamio, Vice-Comitem Sancti Albani. Londini Excusum typis Edwardi Griffin. Prostant ad Insignia Regia in Cœmeterio D. Pauli, apud Richardum Whitakerum, 1638.

Illustri et Excellenti Domino Georgio Duci Buckinghamiæ, Summo Angliæ Admirallio.

Honoratissime Domine, Salomon inquit, Nomen bonum est instar Vnguenti fragrantis et pretiosi; Neque dubito, quin tale futurum sit Nomen tuum apud Posteros. Etenim et Fortuna, et Merita tua, præcelluerunt. Et videris ea plantasse, quæ sint duratura. In lucem jam edere mihi visum est Delibationes meas, quæ ex omnibus meis Operibus fuerunt acceptissimæ: Quia forsitan videntur, præ cæteris, Hominum Negotia stringere, et in sinus fluere. Eas autem auxi, et Numero, et Pondere; In tantum, ut planè Opus Novum sint. Consentaneum igitur duxi, Affectui, et Obligationi meæ, erga Illustrissimam Dominationem tuam, ut Nomen tuum illis præfigam, tam in Editione Anglicâ, quam Latinâ. Etenim, in bonâ spe sum, Volumen earum in Latinam (Linguam scilicet universalem), versum, posse durare, quamdiù Libri et Literæ durent. Instaurationem meam Regi dicavi: Historiam Regni Henrici Septimi (quam etiam in Latinum verti et Portiones meas Naturalis Historiæ, Principi): Has autem Delibationes Illustrissimæ Dominationi tuæ dico, Cùm sint, ex Fructibus optimis, quos Gratia divinâ Calami mei laboribus indulgente, exhibere potui. Deus illustrissimam Dominationem tuam manu ducat. Illustrissimæ Dominationis tuæ Servus Devinctissimus et Fidelis.

Фр. С. Олбанский.

В 1618 году Опыты вместе с Мудростью Древних были переведены на итальянский язык и посвящены Козимо де Медичи Тоби Мэтью; а в следующем году Опыты были переведены на французский сэром Артуром Горджесом и напечатаны в Лондоне.

МУДРОСТЬ ДРЕВНИХ.

В 1609 году, в качестве отдыха от абстрактных спекуляций, он опубликовал на латыни свою интересную небольшую работу De Sapientia Veterum.

Этот трактат, по-видимому, в прежние времена высоко ценился. Басни, изобилующие сочетанием глубокой мысли и поэтической красоты, числом тридцать одна, из которых часть «Сирен, или Удовольствий» может быть выбрана в качестве образца.

В этой басне он объясняет распространенное, но ошибочное предположение, что знание и соответствие воли, знание и действие — это взаимозаменяемые понятия. Об этой ошибке он в своем опыте «Об обычае и воспитании» предупреждает своих читателей, говоря: «Мысли людей во многом соответствуют их склонностям; их дискурс и речи — их учености и внушенным мнениям, но их дела — тому, к чему они привыкли; девица Эзопа, превращенная из кошки в женщину, сидела очень скромно в конце стола, пока перед ней не пробежала мышь». В басне о Сиренах он демонстрирует ту же истину, говоря: «Обиталище Сирен было на определенных приятных островах, откуда, как только с их дозорной башни они обнаруживали приближающиеся корабли, своими сладкими мелодиями они сначала завлекали и останавливали их, а, имея их в своей власти, уничтожали их; и столь велики были беды, которые они причиняли, что эти острова Сирен, даже насколько человек может их видеть, казались сплошь белыми от костей непогребенных трупов; чем означается, что хотя примеры бедствий очевидны и выдающиеся, все же они недостаточно удерживают нас от порочных соблазнов удовольствия».

Ниже приводится отчет о различных изданиях этой работы: первое было опубликовано в 1609 году. 27 февраля 1610 года лорд Бэкон писал мистеру Мэтью, посылая свою книгу De Sapientia Veterum:—

«Мистер Мэтью: Я очень сердечно благодарю вас за ваше письмо от 24 августа из Саламанки; и в воздаяние за это я посылаю вам небольшую работу мою, которая начала обходить мир. Мне говорят, что моя латынь превратилась в серебро и стала ходовой: если бы вы были здесь, вы были бы моим инквизитором до того, как она вышла; но я думаю, величайший инквизитор в Испании одобрит ее. Но одну вещь вы должны простить мне, если я не спешу верить, что мир должен был дойти до такого экстаза, чтобы отвергать истину в философии, потому что автор не согласен в религии; не более, чем они делают с Аристотелем или Аверроэсом. Моя великая работа движется вперед; и по своему обыкновению я меняю, даже когда добавляю; так что ничто не закончено, пока не закончено все. Это я написал посреди семестра и парламента; не считая времени столь занятым, чтобы я не мог поговорить об этих делах с таким добрым и дорогим другом. И так, с моими обычными пожеланиями, я оставляю вас Божьей благости.

«Из Грейс-Инн, 27 февраля 1610 г.»

И в своем письме к отцу Фульгенцио, давая некоторый отчет о своих сочинениях, он говорит: «Мои Опыты будут не только расширены числом, но еще более по существу. Вместе с ними идет небольшое произведение De Sapientia Veterum».

В «Преуспеянии наук» он говорит:—

«Остается еще одно использование поэзии параболической, противоположное тому, которое мы упоминали последним; ибо то стремится продемонстрировать и проиллюстрировать то, что преподается или излагается, а это другое — скрыть и затемнить его; то есть, когда тайны и мистерии религии, политики или философии вовлечены в басни или притчи. Об этом в божественной поэзии мы видим, что использование разрешено. В языческой поэзии мы видим, что толкование басен иногда происходит с большим успехом; как в басне о том, что гиганты, будучи поверженными в своей войне против богов, земля, их мать, в отместку за это породила Славу,—

Illam Terra parens, irâ irritata Deorum,

Extremam, ut perhibent, Cœo Enceladoque sororem

Progenuit,

истолковано, что когда государи и монархи подавили действительных и открытых мятежников, тогда злоба народа, которая является матерью мятежа, порождает пасквили и клевету, и налогообложение государства, что есть того же рода, что и мятеж, но более женственное. Так в басне, что остальные боги, сговорившись связать Юпитера, Паллада призвала Бриарея с его сотней рук ему на помощь; истолковано, что монархиям не нужно бояться никакого ущемления их абсолютности могущественными подданными, до тех пор, пока мудростью они удерживают сердца народа, который непременно придет на их сторону. Так в басне, что Ахиллес был воспитан Хироном, кентавром, который был отчасти человек и отчасти зверь, истолковано остроумно, но испорченно Макиавелли, что к воспитанию и дисциплине государей принадлежит знание того, как играть роль льва в насилии и лисицы в хитрости, так же как человека в добродетели и справедливости. Тем не менее, во многих подобных столкновениях я скорее думаю, что басня была первой, а толкование затем придумано, чем что мораль была первой, и на ее основе басня составлена. Ибо я нахожу, что это была древняя суетность Хрисиппа, который утруждал себя великим спором, чтобы привязать утверждения стоиков к вымыслам древних поэтов; но все же то, что все басни и вымыслы поэтов были лишь удовольствием, а не фигурой, я не высказываю мнения. Конечно, из тех поэтов, которые сейчас существуют, даже сам Гомер (несмотря на то, что он был сделан своего рода Писанием поздними школами греков), все же я без всякого труда провозгласил бы, что его басни не имели такой внутренней глубины в его собственном смысле; но что они могли иметь при более оригинальной традиции, нелегко утверждать; ибо он не был изобретателем многих из них».

В трактате De Augmentis можно найти те же чувства, с небольшим изменением в выражениях. Он говорит:—

«Есть другое использование параболической поэзии, противоположное прежнему, которое стремится к сворачиванию тех вещей, достоинство которых заслуживает быть уединенным и выделенным, как с опущенным занавесом; то есть, когда тайны и мистерии религии, политики и философии завешены и облечены в басни и притчи. Но существует ли какой-либо мистический смысл, скрытый под древними баснями поэтов, может допустить некоторое сомнение; и, действительно, со своей стороны, мы склоняемся к этому мнению, как к тому, чтобы думать, что в баснях древних поэтов было внушенное таинство. И нас не смущает, что эти вопросы обычно оставляются школьникам и грамматикам, и поэтому принижаются, что мы должны поэтому делать поверхностное суждение о них, но наоборот, потому что ясно, что сочинения, которые пересказывают эти басни, из всех сочинений людей, после священного писания, являются самыми древними; и что сами басни гораздо древнее их (будучи они приводимы теми писателями не как ими выдуманные, но как веримые и принятые до того) кажутся подобными тонкому разреженному воздуху, который из традиций более древних народов попал в флейты греков».

Об этом трактате архиепископ Тенисон в своей Baconiana говорит:—

«На седьмом месте я могу считать его книгу De Sapientia Veterum, написанную им на латыни и изданную во второй раз с дополнением; и переведенную на английский сэром Артуром Горджесом; книгу, в которой мудрецы прежних времен сделаны более мудрыми, чем, может быть, они были, столь ловким толкователем их басен. Это та книга, которую мистер Сэндис имеет в виду в тех словах, которые он поместил перед своими примечаниями к «Метаморфозам» Овидия. «Из современных писателей я получил величайший свет от Геральда, Понтана, Фичино, Вивеса, Комеса, Скалигера, Сабина, Пьерия и короны последних — виконта Сент-Олбанского».

«Это правда, замыслом этой книги было наставление в природных и гражданских делах, либо скрытых древними под этими вымыслами, либо скорее сделанных таковыми казаться остроумием его светлости в раскрытии и применении их. Но поскольку первым основанием ее является поэтическое сказание, поэтому пусть она займет это место, пока не будет найдено более подходящее для нее».

Автор «Жизни Бэкона» в Biographia Britannica говорит:—

«Чтобы немного отдохнуть от суровости этих занятий и, так сказать, развлечь себя возведением великолепного павильона, пока строился его великий дворец философии, он сочинил и выпустил в свет в 1610 году свой знаменитый трактат «Мудрость Древних», в котором показал, что никто не изучал их более пристально, не был лучше знаком с их красотами или не проникал глубже в их смысл. Было опубликовано очень мало книг, как в этой, так и в любой другой нации, которые заслуживали или встретили более всеобщее одобрение, чем эта, и едва ли есть какая-либо, которая могла бы сохранить его дольше, ибо в этом труде сэр Фрэнсис Бэкон дал исключительное доказательство своей способности угодить всем партиям в литературе, как в своем политическом поведении он был в хороших отношениях со всеми партиями в нации. Почитатели древности были очарованы этим рассуждением, которое, кажется, специально рассчитано на то, чтобы оправдать их восхищение; и, с другой стороны, их противники были не менее довольны произведением, из которого, как они думали, они могли доказать, что проницательность современного гения нашла для древних гораздо лучшие смыслы, чем когда-либо ими подразумевались».

А Малле в своей «Жизни Бэкона» говорит:—

«В 1610 году он опубликовал другой трактат, озаглавленный «О мудрости Древних». Эта работа носит ту же печать оригинального и изобретательного гения, что и другие его выступления. Решив не идти по стопам тех, кто был до него, людей, по его собственному выражению, не ученых дальше определенных общих мест, он прокладывает новый путь для себя и входит в самые тайные уголки этого дикого и призрачного региона, так что кажется новым на известном и проторенном предмете. В целом, если мы не можем легко заставить себя поверить, что под этими баснями древности скрыт весь физический, моральный и политический смысл, который он в них обнаружил, мы должны признать, что потребовалась немалая проницательность, чтобы ошибиться с таким большим появлением вероятности на его стороне. Хотя все еще остается сомнительным, были ли древние столь знающими, как он пытается показать, разнообразие и глубина его собственных знаний в самой этой попытке бесспорны».

В 1619 году этот трактат был переведен сэром Артуром Горджесом. К работе предпосланы два письма; одно графу Солсбери, другое Кембриджскому университету, которые Горджес опускает, и посвящает свой перевод высокой и прославленной принцессе леди Елизавете Великобританской, герцогине Баварской, графине Палатинской Рейнской и главной электоральной принцессе империи.

Этот перевод, следует отметить, был опубликован при жизни лорда Бэкона великим почитателем его трудов.

Издания этой работы, с которыми я знаком, следующие:—

Year.Language.Printer.Place.Size. 1609Latin,R. Barker,London,12mo. 1617”J. Bill,”” 1618Italian,G. Bill,”” 1619English,J. Bill,”” 1620”””” 1633Latin,F. Maire,Lug. Bat.,” 1634”F. Kingston,London,” 1638”E. Griffin,”Folio. 1691”H. Wetstein,Amsterdam,12mo. 1804French,H. Frantin,Dijon,8vo.

УВЕДОМЛЕНИЕ О ФРЭНСИСЕ БЭКОНЕ.

Фрэнсис Бэкон, герой следующего жизнеописания, был младшим сыном весьма примечательных родителей. Его отец, сэр Николас Бэкон, был выдающимся юристом и в течение двадцати лет занимал пост Хранителя печати и был тайным советником королевы Елизаветы. Кэмден называл сэра Николаса «второй опорой священных советов» (sacris conciliis alterum columen); он был автором нескольких неопубликованных трудов по праву и политике, а также комментария к малым пророкам. Он исполнял обязанности своей высокой должности с образцовой порядочностью и мудростью; он сохранил на всю жизнь честность доброго человека, а также умеренность и простоту великого мужа. Над входом в свой зал в Горхэмбери он велел начертать девиз: «mediocria firma» (среднее — надежно); и когда королева во время своего объезда страны нанесла ему там визит, она заметила, что дом его слишком мал для него. «Мадам, — ответил Хранитель печати, — мой дом хорош, но это вы сделали меня слишком великим для моего дома». Этот анекдот был сохранен его сыном, который, если бы он столь же тщательно усвоил содержащийся в нем урок практической мудрости, мог бы избежать несчастий и горестей своей полной превратностей жизни.

Мать Бэкона, Энн Кук, была дочерью сэра Энтони Кука, наставника короля Эдуарда VI; подобно юным леди своего времени, подобно леди Джейн Грей, подобно королеве Елизавете, она получила превосходное классическое образование; ее сестра, леди Берли, по словам Роджера Асхэма, наставника королевы Елизаветы, была, за исключением леди Джейн Грей, лучшим знатоком греческого языка среди молодых женщин Англии. Энн Кук, будущая леди Бэкон, вела переписку на греческом языке с епископом Джуэлом и перевела с латыни его «Апологию» — задачу, с которой она справилась настолько хорошо, что, как говорят, добрый прелат не смог обнаружить ни одной неточности или предложить хоть какое-то исправление. Она также перевела с итальянского том проповедей о судьбе и свободе воли, написанный Бернардино Окино, итальянским реформатором. Фрэнсис Бэкон, младший из пяти сыновей, унаследовал классическую образованность и вкус обоих своих родителей.

Он родился в Йорк-хаусе, на Стрэнде в Лондоне, 22 января 1560–61 года. В детстве его здоровье было слабым; обстоятельство, которое, возможно, объясняет его раннюю любовь к сидячим занятиям и, вероятно, раннюю серьезность его поведения. Королева Елизавета, как он сам рассказывает, находила особое удовольствие в том, чтобы «испытывать его вопросами», когда он был еще совсем ребенком, и была настолько довольна рассудительностью и взрослостью его ответов, что в шутку называла его «своим юным Хранителем печати». Сам Бэкон рассказывает, что, когда он был мальчиком, королева однажды спросила его о возрасте; вундеркинд-придворный быстро ответил, что он «ровно на два года моложе ее счастливого правления». Говорят также, что в очень раннем возрасте он убегал от своих товарищей по играм, чтобы исследовать причину необычного эха в Сент-Джеймсских полях, которое привлекло его внимание.

До тринадцати лет он оставался под опекой своей высокообразованной матери, которой помогал лишь частный учитель; под их присмотром он освоил основы классических дисциплин — образование, предшествующее университетским занятиям. В тринадцать лет его отправили в Тринити-колледж в Кембридже, где учился его отец. Здесь он усердно изучал великие образцы античности, математику и философию, однако поклонялся Аристотелю без особого рвения, над которым, по словам Роули, его капеллана и биографа, он уже насмехался «за бесплодность пути — будучи сильным лишь в диспутах, но скудным на создание трудов для жизни человеческой». Он пробыл в этом центре знаний три года, однако не получил ученой степени по окончании обучения.

Когда ему исполнилось всего шестнадцать лет, он начал свои путешествия — обязательную часть любого завершенного образования в Англии. Он отправился в Париж, где некоторое время жил под присмотром сэра Эмиаса Полета, английского посланника при французском дворе.

Здесь он изобрел остроумный метод шифрованного письма; искусство, которое он, вероятно, совершенствовал с прицелом на дипломатическую карьеру.

Он посетил несколько провинций Франции и городов Италии. Италия была тогда страной, в которой человеческое знание во всех его отраслях культивировалось наиболее успешно. Синьор Канчельери сообщает, что Бэкон, находясь в Риме, выдвинул свою кандидатуру в Академию деи Линчеи, но принят не был. Он оставался на континенте три года, до смерти своего отца в 1580 году. Это печальное событие, лишившее его родителя в девятнадцатилетнем возрасте, стало роковым для его перспектив. Отец намеревался купить поместье для своего младшего сына, как он сделал это для других своих сыновей; но поскольку он скончался до того, как это намерение было реализовано, деньги были поровну разделены между всеми детьми, так что Фрэнсис унаследовал лишь пятую часть того состояния, которое предназначалось только ему. Он был единственным из сыновей, кто остался без обеспечения. Теперь ему пришлось «учиться, чтобы жить», вместо того чтобы «жить, чтобы учиться». Он желал, говоря его собственными словами, «стать истинным первопроходцем в той шахте истины, которая лежит так глубоко». Он обратился к правительству за обеспечением, которое влияние его отца легко могло бы ему гарантировать и благодаря которому он мог бы обойтись без профессии. Королева, должно быть, благосклонно смотрела на сына министра, верно служившего ей двадцать долгих лет, и на молодого человека, которого она, когда он был ребенком, ласкала и отличала прозвищем своего «юного Хранителя печати». Но Фрэнсис Бэкон был оставлен, а возможно, и встретил противодействие со стороны коллеги и ближайшего друга своего отца, зятя своей матери, своего дяди по материнской линии, лорда Берли, тогдашнего премьер-министра, который опасался соперничества для своего сына со стороны своего невероятно талантливого племянника. Это уловка, свойственная зависти и злословию — превращать сами качества человека в сопутствующие им недостатки; и поскольку Бэкон был великим мыслителем, его представляли непригодным для активной деловой деятельности, как «человека скорее внешнего блеска, чем глубины», как «человека умозрительного, предающегося философским грезам и способного скорее запутать, чем продвинуть государственные дела». Так будущее украшение своей страны и человечества было принесено в жертву Роберту, впоследствии сэру Роберту Сесилу, графу Солсбери, об истории которого слава узнала немногое, кроме казни Эссекса и Марии, королевы шотландцев, его имени и этого мелкого акта ничтожной ревности к своему отцу! В распределении покровительства и должностей поступки и даже мотивы такого рода не столь редки, как миру хотелось бы думать. Во все времена, приходится опасаться, многие и великие, как во времена Шекспира, таковы.

the spurns

That patient merit of th’ unworthy takes.

Впрочем, справедливости ради по отношению к моральным качествам лорда Берли следует добавить, что он был нечувствителен к литературным заслугам; он считал сто фунтов слишком большой наградой для Спенсера за то, что он называл «старой песней», ибо именно так он именовал «Королеву фей».

Затем Бэкон выбрал право в качестве своей профессии; и в 1580 году он поступил в Грейс-Инн; он сопротивлялся искушениям своих товарищей и друзей (ибо его общество было весьма востребовано) и усердно предавался изучению выбранной им дисциплины; но в это время он не упускал из виду свои философские размышления, ибо тогда он опубликовал свой «Temporis partus maximus», или «Величайшее порождение времени». Этот труд, несмотря на свое помпезное название, остался незамеченным или, вернее, мертворожденным вышел из печати; единственный след его обнаруживается в одном из его писем отцу Фульгенцио.

В 1586 году он был допущен к адвокатской практике; его практика там, по-видимому, была ограниченной, хотя и не без успеха; ибо говорят, что королева и двор приходили слушать его, когда он участвовал в каком-либо знаменитом процессе. В этот период своей жизни он часто допускался к присутствию и беседам с королевой. Он был назначен чрезвычайным адвокатом Ее Величества, но не получал жалованья и имел лишь небольшие гонорары.

В 1592 году его дядя, лорд-казначей, обеспечил ему право на получение должности регистратора Звездной палаты, приносившей шестнадцатьсот фунтов (сорок тысяч франков) в год; но должность эта стала вакантной лишь двадцать лет спустя, так что, как справедливо замечает Бэкон, «это могло улучшить его перспективы, но не наполнило его амбары».

В 1593 году был созван парламент, и Бэкон был избран в Палату общин от графства Мидлсекс; здесь он отличился как оратор. «Страх каждого, кто слушал его, — говорит его современник Бен Джонсон, — заключался в том, что он закончит». Однако однажды он произнес речь, которая сильно разгневала королеву и двор. Елизавета приказала Хранителю печати дать ему понять, что он не должен ожидать ни милости, ни повышения; раскаявшийся придворный ответил письменно, что «милость Ее Величества дороже ему, чем сама жизнь».

В следующем году освободилась должность генерального солиситора. Бэкон страстно стремился к ней. Он последовательно обращался к лорду Берли, своему дяде, к лорду Паккерингу, преемнику своего отца, к графу Эссексу, их сопернику, и, наконец, к самой королеве, сопровождая свои письма, как было принято в те времена, подарком — драгоценностью. Но в очередной раз он увидел, что предпочтение отдается посредственности, а сам он отвергнут. Сержант Флеминг был назначен генеральным солиситором Ее Величества. Бэкон, подавленный этим разочарованием, пожелал удалиться от общественной жизни и поселиться за границей. «Я надеялся, — писал он в письме сэру Роберту Сесилу, — что Ее Величество не обидится на то, что, не в силах вынести солнца, я бежал в тень».

Граф Эссекс, чей ум, по словам г-на Маколея, «естественно склонный к восхищению всем великим и прекрасным, был очарован гением и талантами Бэкона», приложил все усилия в пользу Бэкона; говоря его собственными словами, он «потратил всю свою власть, мощь, авторитет и дружбу»; теперь он стремился возместить ему ущерб и с королевской щедростью подарил ему поместье стоимостью почти две тысячи фунтов — сумму, возможно, в четыре или пять раз превышающую стоимость в деньгах наших дней. Если что-то и могло усилить благодеяние, так это деликатность, с которой оно было преподнесено, или, как выражается сам Бэкон, «с такими добрыми и благородными обстоятельствами, что манера была дороже самого предмета».

Бэкон опубликовал свои «Опыты» в 1597 году; он считал их лишь «отдыхом от других своих занятий». Идея их, вероятно, была впервые подсказана «Опытами» Монтеня, но между двумя этими трудами мало сходства, кроме названий. Первое издание содержало лишь десять «Опытов», которые были короче, чем сейчас. Труд был переиздан в 1598 году с небольшими изменениями или вовсе без них; затем в 1606 году; а в 1612 году вышло четвертое издание и т. д. Однако впоследствии, как он говорит, он «расширил его как по количеству, так и по весу»; но он не принял свою нынешнюю форму до девятого издания в 1625 году, то есть через двадцать восемь лет после первой публикации и за год до смерти автора. Он появился под новым названием «Опыты, или Наставления гражданские и нравственные, Фрэнсиса, лорда Веруламского, виконта Сент-Олбанского. Вновь расширенные». За этим не следуют «Религиозные размышления», «Места убеждения и отвращения, просмотренные и одобренные». «Опыты» вскоре были переведены на итальянский язык под названием «Нравственные опыты синьора Франческо Баконо, английского кавалера, Великого канцлера Англии». Этот перевод был посвящен Козимо Медичи, Великому герцогу Тосканскому, и был переиздан в Лондоне в 1618 году. Из трех «Опытов», добавленных после кончины Бэкона, два — «О короле» и «О смерти» — не являются подлинными; лишь «Фрагмент опыта о славе» принадлежит Бэкону.

В том же году (1597) он снова занял свое место в парламенте. Вскоре он с лихвой искупил свою оппозиционную речь на предыдущей сессии; но на этот раз он снискал расположение двора, не утратив своей популярности в Палате общин.

Теперь он подумывал об укреплении своего положения или увеличении состояния посредством брачного союза; и он искал руки богатой вдовы, леди Хаттон, своей двоюродной сестры; но здесь он снова был обречен на разочарование; предпочтение было отдано его старому сопернику, генеральному атторнею сэру Эдварду Коку, несмотря на «семь возражений против него — его шестеро детей и он сам». Но хотя Бэкон, возможно, и не осознавал этого, отказ в его сватовстве был одним из самых счастливых событий в его жизни; ибо эксцентричные манеры и вспыльчивый нрав леди делали ее мучением для всех окружающих, и, вероятно, больше всего для ее мужа. В действительности, как было остроумно замечено, леди была вдвойне добра к нему: «она отвергла его и приняла его врага».

В этот период его ждало еще одно унижение. Безжалостный кредитор, ростовщик, добился его ареста за долг в триста фунтов, и он был доставлен в долговую тюрьму, где содержался несколько дней, пока не были приняты меры для удовлетворения требования или кредитора.

Мы подходим к мучительно печальному моменту в жизни Бэкона; темному, грязному пятну, которое следовало бы скрыть навсегда, если бы история, подобно египетскому судье, допрашивающему мертвых, не требовала, чтобы правда, вся правда, была рассказана.

Мы видели, что между Бэконом и графом Эссексом все было бескорыстной привязанностью со стороны последнего; граф использовал свои добрые связи ради него, вкладывал сердце и душу, чтобы обеспечить его успех в качестве генерального солиситора, и, после неудачи Бэкона, оказал ему поистине королевскую милость, дар недюжинной ценности.

Когда состояние Эссекса пошатнулось и граф впал в немилость, Бэкон пытался выступить посредником между королевой и ее фаворитом. Дело стало безнадежным. Эссекс оставил свое командование в Ирландии без разрешения, был заключен под стражу, а после долгого тюремного заключения и суда перед Тайным советом — освобожден. Раздраженный отказом в просьбе, с которой он обратился, он был вовлечен в рассуждения о возрасте и личности королевы, чего нельзя было простить, и он участвовал в заговоре с целью захвата королевы и установления нового плана правления. После провала этой попытки он был арестован, заключен в Тауэр и предан суду за государственную измену перед Палатой пэров. Во время его долгого заточения кто не ожидает увидеть Бэкона, его друга, частым посетителем в его камере? Перед двумя трибуналами, можем ли мы не встретить Бэкона, его адвоката, на его стороне? Мы прослеживаем Бэкона при дворе, где, как он уверяет нас после смерти Елизаветы, он пытался успокоить и примирить королеву; но место это было слишком далеко от тюрьмы: ибо он никогда не навещал там своего павшего друга.

На первом суде Бэкон действительно появился, но в качестве «чрезвычайного адвоката Ее Величества», не для защиты, а для обвинения заключенного. Но можно ли было ожидать, что он хотя бы отнесется к нему снисходительно? Он признает, что не сделал этого, по причине, как он говорит нам, «высшего долга, который он был обязан исполнить перед славой и честью королевы в публичном разбирательстве». Но до сих пор под угрозой была лишь свобода графа; теперь на кону стояла его жизнь. Разве не возникают в великодушном уме Бэкона многочисленные милости, щедрые благодеяния? Разве он не отбрасывает все мысли об интересах, продвижении по службе и мирской чести, чтобы полностью посвятить себя священной задаче спасения своего покровителя, благодетеля и друга? Чрезвычайный адвокат Ее Величества появился вместо генерального солиситора, чтобы ответить на защиту Эссекса; он сравнил обвиняемого сначала с Каином, затем с Писистратом. Граф обратился с патетическим призывом к своим судьям; Бэкон показал, что он не ответил на его возражения, и сравнил его с герцогом Гизом — самое ненавистное сравнение, которое он мог подобрать. Эссекс был осужден; королева колебалась в своем решении казнить его; заступничество его друга, возможно, могло бы спасти Эссекса от позорной смерти. Сделал ли Бэкон, в свою очередь, все, чтобы «потратить всю свою власть, мощь и дружбу»? Чрезвычайный адвокат королевы мог бы оскорбить свою государыню своей настойчивостью и быть забытым ввиду предстоящей вакансии на должность генерального солиситора! Эссекс умер на эшафоте. Но казнь сделала королеву непопулярной, и ее встретили скорбным молчанием, когда она появилась на публике. Она приказала написать памфлет, чтобы оправдать казнь; она выбрала Бэкона в качестве автора; придворный не отказался от задачи, а опубликовал «Декларацию о действиях и изменах, предпринятых и совершенных Робертом, покойным графом Эссексом и его сообщниками, против ее Величества и ее Королевств». Этот вероломный друг, говоря словами Маколея, «использовал свои профессиональные таланты, чтобы пролить кровь графа, и свои литературные таланты, чтобы очернить память графа».

Память об Эссексе мало пострадала от нападок памфлета; память низкого памфлетиста очернена навсегда, и к его прекрасному имени «мудрейшего, ярчайшего» было добавлено «ничтожнейшего из людей». Но давайте набросим покров на этот акт, это моральное убийство, совершенное ныне деградировавшим оратором, деградировавшим философом, ныне самым деградировавшим из людей.

Елизавета умерла в 1601 году; и до прибытия Якова в Англию Бэкон написал ему педантичное письмо, вероятно, чтобы удовлетворить вкус короля-педанта; но он не забыл в нем «свою покойную дорогую государыню — принцессу, счастливую во всем, но счастливейшую — в таком преемнике».

Бэкон испросил чести рыцарства — знака отличия, весьма щедро раздаваемого в этот период. На коронации короля он преклонил колени в компании более чем трехсот джентльменов; но «встал он сэром Фрэнсисом». Он искал руки дочери богатого олдермена, мисс Барнем, которая согласилась стать леди Бэкон.