«Старые добрые времена. Вторая серия: Мои индийские друзья»

Я стремился в этих переводах строго придерживаться метра оригинала, что не всегда легко. Поэтому я должен просить снисхождения у моих читателей за некоторые неудачные выражения, которых я не мог избежать, не отступая слишком далеко от оригинала.

Гимн Ашвинам, Дню и Ночи.

1.

Agni shines forth, the shining face of Ushas[20],

The priests’ god-loving voices have ascended,

O Asvins, on your chariot hither tending,

Come to our overflowing morn-libation.

2.

The quick do not despise our ready offering;

They have been praised, and are now near beside us;

Early and late they hasten to our succour,

The worshippers best friends against all evil.

3.

Come hither then at milking-time, at breakfast,

Come here at noon, and come at sunset also,

By day, by night, come with your happy succour;

Our draught has always brought the Asvins hither.

4.

This place, forsooth, has always been your dwelling,

The houses here, O Asvins, and this shelter;

Come from high heaven then, and from the mountain[21],

Come from the waters, bringing food and vigour.

5.

May we attain the Asvins’ newest blessings,

Their happy guidance, health and wealth bestowing;

Immortals, bring us riches, bring us heroes,

And all that here on earth can make us happy.

Если мы вспомним, что эти близнецы изначально предназначались для утра и вечера, процесс, посредством которого они постепенно стали тем, чем они являются в этом гимне и в других гимнах, более полных личных легенд, очень поучительно наблюдать. То, что Ашвины изначально предназначались для утра и вечера, или для двух половин суточных двадцати четырех часов, не может быть поставлено под сомнение, если только для них не предложена другая идея-зародыш. Но тогда разве не поучительно видеть, как день и ночь, просто будучи адресованными во втором лице, стали олицетворенными, стали человеческими и даже божественными, и были названы именем, которое было бы непонятным, если бы мы не помнили, что солнце когда-то называлось Ашва, бегун, и что Ашва, кобылица, использовалась как не редкое имя Зари. Эти существа, которые, казалось, двигались по тому же ежедневному пути, что и солнце, или были рождены Зарей, называемой Ашва, назывались тогда сыновьями или друзьями Зари, Ашвинами, или всадниками, как представляющие две фазы солнца, или коня; или, как говорит Яска, Nir. XII, 2, солнце ночи и солнце утра. Их трехколесная колесница золотая и за один день обходит небо и землю. И когда эта первая метаморфоза была совершена, когда День и Ночь стали парой бегунов, всегда возвращающихся в одно и то же место утром, почти каждое благословение, исходящее от дня и ночи, особенно здоровье и долголетие, естественно приписывалось бы им. Таким образом, они постепенно приняли общий характер спасителей и врачей, и бесчисленное множество существ, которые были спасены от опасностей или от смерти, будь то заходящее солнце, или заходящая луна, или уходящий год, считались спасенными ими. Их главная работа — восстанавливать жизнь и обновлять молодость или давать зрение слепым. Во многих случаях имена героев, спасенных или которым они помогли, говорят сами за себя и не оставляют сомнений, по крайней мере в умах санскритологов, что они представляют физические явления, факт, признанный в этом случае даже таким великим скептиком, как Бергень. Только не следует полагать, что, поскольку мы можем объяснить некоторые из их имен, мы должны быть в состоянии объяснить их все. Сами брахманы давно забыли первоначальный смысл этих имен, и когда это было так, они не стеснялись выдавать нам за факты то, что было лишь их догадками. Поскольку одной из характерных черт Ашвинов было то, что они всегда возвращались, Насатья, возвращающийся (*νόστιοι от νόστος, путь домой), казалось бы, очень подходящим именем. Но древние грамматики, цитируемые Яской, VI, 13, объясняли его как Na + Asatya, не неправда, или как Nasikâprabhava, рожденный из носа. И все же сам Яска имел очень верное представление о природе Ашвинов. Он цитирует различные мнения своих предшественников, которые видели в них небо и землю, или день и ночь, или солнце и луну, или, наконец, двух благочестивых царей. Только это вопрос не столько aut—aut, сколько et—et. Они были всем этим, только с разных точек зрения, и эта всеохватность является одной из самых важных черт древней мифологической мысли. Как бы поразительно это ни звучало для тех, кто формирует свои теории без какой-либо ссылки на исторические факты, это действительно один из самых важных ключей к разгадке загадок самых древних периодов мифологии, и его следует тщательно отличать от того, что подразумевается под синкретизмом гораздо более поздних времен.

Гимн Ушас, Заре.

Далее следует Ушас, Заря, идентичная по имени, pace М. Ренаку, с греческой Эос. Она представлена как самое прекрасное небесное явление среди богов в их процессии с Востока на Запад. Она называется дочерью Дьяуса, сестрой Агни, также его возлюбленной, в соответствии с меняющимися аспектами, в которых солнце утра и заря представлялись воображению ведийских поэтов. Я прилагаю перевод гимна, обращенного к Ушас из первой мандалы, гимн 123.

1.

Dakshinâ’s[22] roomy chariot has been harnessed,

And the immortal gods have mounted on it,

The growing Dawn, free from the dark oppressor,

Stepped forth to spy for the abode of mortals.

2.

The mighty woke before all other creatures,

She wins the race, and always conquers riches;

The Dawn looks out, young and reviving ever,

She came the first here to our morning prayers.

3.

When thou, O Dawn, to-day dividest treasures,

Thou goddess, nobly born, among all mortals,

May Savitri[23], the god, the friend of homesteads,

Proclaim us innocent before the sun-god!

4.

To every house is Ahanâ[24] approaching,

Giving to every day its name and being,

Dyotanâ[24] came, for ever bent on conquest,

She gets the best of all the splendid treasures.

5.

Varuna’s sister, sister thou of Bhaga,

O Sûnritâ[24], O Dawn, sing first at daybreak;

May he fall back, the man that plotteth mischief,

With Dakshinâ and car let us subdue him.

6.

Let hymns rise up, let pray’rs rise up together,

The fires have risen, clad in flaring splendour,

The brilliant Dawn displays the lovely treasures

Which had been hidden by the night and darkness.

7.

The one departeth and the other cometh[25],

Unlike in hue the two march close together;

One secretly brought night to earth and heaven,

Dawn sparkled forth on her refulgent chariot.

8.

Alike to-day, alike to-morrow also,

They ever follow Varuna’s[26] commandment;

They one by one achieve their thirty Yogans[27],

And without fail achieve their lord’s (Varuna’s) commandment[28].

9.

She knows the first day’s name, and brightly shining,

White she is born to-day, from out the darkness;

The maiden never breaks th’ eternal order[29],

And day by day comes to the place appointed.

10.

Proud of thy beauty, maiden-like thou comest,

O goddess to the god[30] who thee desireth;

A smiling girl, thou openest before him

Thy bosom’s splendour, as thou shinest brightly.

11.

Fair as a bride, adorned by loving mother,

Thou showest forth thy form, that they may see it;

Auspicious Dawn, shine forth more wide and brightly,

No other dawns[31] have ever reached thy splendour.

12.

With horses, cows, and all delightful treasures,

And striving with the rays of yonder Sûrya,

The Dawns depart and come again with splendour,

Bearing auspicious names and forms auspicious.

13.

Obedient to the reins of law eternal,

Grant us auspicious thoughts for our endeavours,

Shine thou upon us, Dawn, thou swift to listen,

May we and all our liberal chieftains prosper!

Несмотря на все гневные и недоброжелательные слова М. Бергеня, я еще раз спрашиваю, не является ли это обращение к Заре совершенно естественным и понятным. Требовался ли священник, чтобы сочинить его, или любой отец семейства мог сделать это, кто может сказать? И кто может сказать, не был ли первый священник просто отцом семейства, у которого огонь всегда горел в домашнем очаге и который чувствовал благодарность за возвращение зари, что совпадало с разжиганием огня в его очаге? Если утренняя служба называлась Пурвахути, что это, как не ранний призыв, при этом Хути происходит от того же корня, Hve, от которого мы имели ранее Хотри, призывающего, священника.

Но что бы мы ни думали по этому поводу, совершенно ясно, что различные имена, которыми здесь называют Зарю — Ушас, Ахана, Дьотана, Дакшина и Сунрита, — понимались именно как имена Зари. Но можно ли поверить, что когда в самом первом стихе Заря названа именем Дакшина, когда упоминается ее колесница и ее выход из тьмы, чтобы прийти на утреннюю молитву людей, господин Бергень, вечно выискивающий жреческие уловки и ритуалы, видит в Дакшине не Зарю, а le salaire du sacrifice (плату за жертвоприношение)? Он считает не невозможным, что le salaire du sacrifice могло быть именем Зари, considérée comme le don céleste accordé pour récompense à l’homme pieux (рассматриваемой как небесный дар, дарованный в награду благочестивому человеку). Но он отказывается даже от этой небольшой уступки и, если я правильно его понимаю, фактически принимает Дакшину в первом и пятом стихах нашего гимна как плату жрецам. Конечно, совершенно верно, что Дакшина имеет значение платы или дара, причитающегося жрецу, совершающему жертвоприношение, но это значение здесь явно невозможно. Наш гимн содержит несколько необычных имен Зари, таких как Ахана, Дьотана, Сунрита — все они ἅπαξ λεγόμενα (встречаются только один раз) как имена Зари, так почему бы не Дакшина? Дакшина означает «правый», dexter, очевидно, от daksha — «сила», так как правая рука — это сильная или ловкая рука. Затем это означает «южный». Также это означает «корова», сильная корова, у которой есть телята и которая дает молоко (Dakshiṇâ gâvaḥ, Lâty. VIII, 5), и, поскольку такая корова была самой примитивной формой оплаты (fee и pecu), она вполне могла стать обычным названием для платы, причитающейся жрецу. Она прославляется как таковая в одном из гимнов Вед, X, 107. Но какое бы важное место ни отводилось этой Дакшине, плате жрецам, как Заря могла быть названа платой? Мы вряд ли можем объяснить, почему даже эта плата называлась Дакшиной, если не предположить, что она предназначалась для правой руки, или la bonne main, и в этом случае Дакшина, Заря, могла означать щедрую богиню. Но какова бы ни была эволюция значения Дакшины, когда ее призывали как Дакшину, ее не могли призывать как Плату. Я рад видеть, что даже господин Бергень не был настолько смел, чтобы перевести «Le large char du Salaire a été attelé» («Широкая колесница Платы была запряжена»), а перевел «Le large char de la Dakshiṇâ» («Широкая колесница Дакшины»). Если Дакшина действительно в этом смысле является ἅπαξ λεγόμενον, то, конечно, это не единственное ἅπαξ λεγόμενον в скудных остатках ведийской поэзии. Когда мы читаем, что Дакшина была дочерью Дьяуса и матерью Агни (Ригведа III, 58, 1), нам больше не нужно убеждаться, что она означала Зарю. Кроме того, кто такой Putro Dakshiṇâyaḥ, сын Дакшины, если не Агни, тот самый, который приносит Дьотани, Ригведа III, 58, 1? Другое имя Зари — Дьотана, и кто может сомневаться, что оно означало «блистающая», то есть Зарю. Более сложными являются другие имена — Ахана и Сунрита.

Ахана явно связана с Ahan — «день», точно так же, как наша заря связана с днем. Давно известно, что day не связано с dies, как предполагалось ранее, а что корнем готского dags («день») мог быть только dah или dhah с двойным придыханием — «гореть», «сиять». Потеря начального d, несомненно, совершенно нерегулярна, хотя ее можно сопоставить с готским tagr, греческим δάκρυ («слеза»), которое в санскрите появляется как Aśru вместо Daśru. Я давно указывал, и я никогда не видел веских причин отказываться от этого, что в греческом δάφνη («лавр»), имени утренней богини, мы имеем корень с начальным d, и что другое производное того же корня, без начального d, можно распознать в Атане или Афине.

Никто, как я думал, не мог предположить, что я имел в виду под этой Аханой одну из величайших греческих богинь — Афину. Почему люди так часто понимают все превратно, а затем перекладывают свое непонимание на плечи тех, кого они неверно поняли? Когда я говорил, что Зевс — это Дьяус, что Эос — это Ушас, что Агни — это Ignis, я, конечно, не мог иметь в виду, что эти боги и богини физически переселились из Индии в Грецию и из Греции в Индию. Почему то, что кажется совершенно ясным, нужно повторять снова и снова: греческие и индийские боги не были существами, которые когда-либо существовали на небе или на земле, а были лишь именами, лишь созданиями человеческого разума. Во всех сравнительных мифологических исследованиях мы должны искать только зародыши, и я вижу в Ахане и Афине общий зародыш, который увял на индийской почве, в то время как в Греции он получил величайшее развитие.

Конечно, даже Deva — это не то же самое, что Deus; хотя это может быть один и тот же звук, он не представляет того же значения, так что, строго говоря, мы не можем переводить одно другим. Греческое понятие Зевса также сильно отличалось от ведийского Дьяуса, как понятие Эос от Ушас. Я никогда не заходил так далеко, чтобы претендовать для греческих и ведийских божеств на то, что можно назвать личной или телесной идентичностью. Я просто искал зародыши, которые спустя тысячи лет могли развиться в Сурью в Ведах и в Гелиоса у Гомера. Эти весьма скромные притязания, возможно, удивят моих противников, ибо, судя по их замечаниям, они, очевидно, воображали, что я признавал в Зевсе небесного царя, который переселился из Индии в Грецию, а в Харитах — утренних лошадей, которые в своем путешествии в Грецию превратились в блестящих детей Гелиоса и Эглы. Я даже начинаю понимать, почему то, что некоторые критики считали моей идеей, должно было так сильно задеть их самолюбие, и я говорю еще раз, и, надеюсь, в последний раз, что я никогда не верил, что Афина жила в мыслях ведийских Риши, а Варуна — в молитвах греческих жрецов. Нет, я удовлетворен и всегда был удовлетворен гораздо меньшим. Все, что я отстаиваю, это то, что, имея небо, греки возвысили Dyu («небо») до своего Зевса, в то время как ведийские Риши сделали небо своим Дьяусом. Этот Дьяус в Ведах вытеснен своим собственным сыном, Индрой, тогда как Зевс в Греции оставался до конца θεῶν ὕπατος καὶ ἄριστος (высшим и лучшим из богов). Что общего у них обоих, так это слово, то есть понятие Dyaus, или греческого Зевса, неба как личности и как действующего лица. Возможно, я не всегда выражался достаточно осторожно и принимал как должное некоторые вещи, которые сами собой разумеются среди ученых. Важный урок всегда один и тот же. Если Ахана фонетически идентична греческой Атане и если Ахана — это имя Зари, то из этого следует, что первоначальным представлением об Афине была Заря и что, как таковая, она возникла с Востока или из головы Зевса или Дьяуса, неба. Если в Ведах она приносит свет, пробуждает и волнует мысли людей, то у Гомера она стала также богиней мудрости и τεχνῶν μήτηρ πολύολβος (многоодаренной матерью искусств). Все это было прекрасно известно Отфриду Мюллеру, когда в 1825 году он писал: «Поскольку имя богини было изначально словом языка и всегда оставалось таковым, Харита скользила из поэмы в поэму и сохраняла посредством слова свое общее значение в каждом отдельном проявлении» (стр. 249).

Сунрита, другое имя Зари, объяснить труднее. Сунрита в значении «истинная», как мне кажется, была образована по ошибочной аналогии с An-rita («неистинный») и изначально означала «истинная», затем «искренняя», «нежная», «приятная». Применительно к Заре это означало бы «истинная», «добрая», «благоприятная».

Но какая бы неясность ни оставалась относительно значения отдельных слов в нашем гимне, может ли кто-нибудь сомневаться, что весь он был просто обращением или молитвой к Заре, без какого-либо отношения, пока что, к какому-либо сложному церемониалу, как это описано в Сутрах и Брахманах и на что также намекают некоторые гимны? И зачем эти настойчивые поиски намеков на церемониал? Никто никогда не отрицал наличия реальных намеков в ведийских гимнах. Но это вопрос степени, вопрос «больше или меньше», и эти церемониальные детали, вместо того чтобы доказывать, что наши гимны очень современны и являются работой профессиональных жрецов, служат лишь доказательством того, что было хорошо известно и из других источников: дикие или нецивилизованные народы во все времена с большой пунктуальностью придерживаются своих церемониальных обычаев и традиций. Господин Бергень проделал отличную работу, указав на следы такой же пунктуальности среди ведийских поэтов, но он позволил себе увлечься гораздо дальше своей собственной системой, не уделяя достаточного внимания туземным комментариям и не отдавая должного своим предшественникам, особенно в Германии. Говорить о ces philologues d’outre Rhin («этих филологах из-за Рейна») совершенно неуместно в республике ученых и поощряет литературный шовинизм, который никогда не найдет одобрения у лучших ученых Франции.

Опуская Сурья, женское олицетворение солнца, которое в большей или меньшей степени снова является Зарей, и Вришакапайи, поскольку ее характер еще не совсем ясен, и Саранью = Эриния, поскольку она упоминается лишь в нескольких стихах, мы переходим теперь к Савитри, восходящему солнцу. Хотя Савитри — это имя, применяемое к солнцу в целом, оно чаще всего используется как имя восходящего, дарующего жизнь и свет солнца. Также не следует полагать, что Савитри — это просто нарицательное имя солнечного диска. Савитри стал божественным именем или божественным numen, столь же полным жизни и индивидуальности, как и любой другой Дева. Поэтому его можно просить, как это делается в 9-м стихе, вернуть настоящее солнце. Мы легко узнаем его характер в следующем гимне (Ригведа I, 35, 2):—

Гимн Савитри, Солнцу.

1.

I first call Agni[35] hither for our happiness,

I then call Mitra-Varuna[36] to shield us here,

I call on Râtrî[37], sending all the world to rest,

I call for help on Savitri, the brightest god.

2.

Approaching on the darkest path of heaven,

Setting to rest both mortal and immortal,

God Savitri, on golden chariot standing,

Comes hither and beholdeth all creation.

3.

The brilliant god moves upward and moves downward,

The worshipful, drawn by his brilliant racers,

And from afar god Savitri approaches,

Driving away from us all that is evil[38].

4.

God Savitri stepped on his jewelled chariot,

The strong, the many-hued, its pins all golden[39],

And he, the worshipful, in brightest splendour,

Displays his strength across the darkest welkin.

5.

Black with white hoofs the horses shone upon us,

Dragging along the golden-shafted chariot;

All men, all creatures here for ever rested,

Safe in the lap of Savitri in heaven.

6.

Three skies are there of Savitri, two places,

And one in Yama’s realm that holds our heroes[40],

Immortals[41] mounted on the chariot’s axle,—

Let him speak out who understands this saying.

7.

The glorious bird[42] has lighted-up the heaven,

The guide divine, whose wings are deeply sounding;

Where is the sun? Who knows it now, to tell us,

Which of the heavens his ray may have illumined?

8.

The earth’s eight quarters has the sun illumined,

Three miles of land, and all the seven rivers,

God Savitri, the golden-eyed, has neared us,

And brought choice treasures to the liberal mortals.

9.

The golden Savitri, who never rested,

Is moving forward, straight ‘tween earth and heaven,

He strikes disease, and hales the sun from yonder;

Through darkest clouds up to the sky he hastens.

10.

The guide divine, with golden arms appearing,

May come to us, the rich and gracious giver,

Praised every night, the god did come towards us,

Chasing away the noxious evil spirits.

11.

O Savitri, come hither on thy pathways,

The old, well-made ones, dustless in the heavens,

And on those paths be thou our sure protector,

And grant to us to-day thy gracious blessing!

Есть ли в этом гимне хоть один стих, который не был бы совершенно ясным и понятным как принадлежащий гимну, обращенному к олицетворенному божеству солнца? Давайте однажды поймем, что Савитри был именем солнца, и почему бы не взывать к нему о защите и о всякого рода благословениях? Конечно, как только поэт обращался к солнцу, оно переставало быть просто зрелищем. Оно становилось субъективным, личным и человеческим, нравится нам это или нет. После этого не требуется больших усилий воображения, чтобы обратиться к нему как к стоящему на золотой колеснице, запряженной блестящими лошадьми, и так далее. Конечно, ведийские поэты были не единственными, кто предавался таким образам.

Шестой стих, несомненно, труден для понимания в своих мельчайших деталях, но его общий смысл ясен, и мы должны помнить, что весь стих на самом деле задумывался как своего рода загадка, своего рода развлечение, которым, по-видимому, наслаждались нецивилизованные народы по всему миру.

Все остальное — именно то, что любой поэт мог бы сказать о солнце. Солнце вполне можно назвать птицей с золотыми крыльями, и если его благодарят за сокровища, которые оно приносит, то, конечно, одного утреннего света и дневного тепла достаточно для тех, чья самая жизнь часто зависела от возвращения света и тепла после холодной и темной ночи или от возвращения весны после суровой зимы. Я не могу думать, что даже туземные ученые могли бы обнаружить что-то сверх того, что мы сами видим в этом гимне, а что касается господина Бергеня, то он, должно быть, был ослеплен собственной системой, если мог разглядеть многие, нет, какие-либо намеки на высокоразвитую систему жертвоприношений в любом подобном гимне. То, что такие намеки существуют в других гимнах, я вовсе не отрицаю; что я отрицаю, так это то, что литургические мысли когда-либо затмевали широкие физические черты, которые составляли фон древней ведийской религии, нет, даже ведийского церемониала, созданного поначалу ради регулирования времен и сезонов года. Я меньше всего хочу отказать господину Бергеню и его ученикам в заслуге того, что они сделали жертвенную систему ведийских гимнов более понятной, но они недостаточно сопротивлялись искушению попробовать ключ, который открыл один ящик, на всех ящиках, которые еще оставалось отпереть.

Этих гимнов было бы достаточно для утренних богов, и они могут помочь открыть глаза нашим мифологическим Паравригам, которые не видят света, потому что его слишком много.

Я, однако, добавлю еще один утренний гимн, обращенный к Агни, не просто как к огню, а как к богу света, который каждое утро освещает мир и который, по сути, очень трудно отличить от солнца. Этот Агни иногда называется первым из всех богов. Само слово является общим названием огня на санскрите. Оно фонетически то же самое, что латинское ignis, хотя изменение a на i фонетически нерегулярно. Однако вряд ли кто-то будет настолько смелым агностиком, чтобы отрицать, что арии до своего разделения совершили открытие огня и дали ему имя, такое как Agni или ignis. Что наиболее интересно в развитии этого слова, так это то, что, хотя в Индии оно вступило на очень богатый религиозный и мифологический путь, в Италии оно осталось простым нарицательным именем и было почти полностью утрачено и забыто среди других арийских народов. Были бы мы тогда оправданы, говоря, что латинское ignis не может быть тем же самым словом, что и Agni, потому что последнее — один из величайших богов в Ведах, в то время как ignis — вовсе не бог? В Ведах Агни — самое выдающееся божество, хотя его характер часто понимался неверно. Агни, несомненно, был огнем в очаге и на алтаре и как таковой имел свое собственное развитие в Индии. Но Агни был также светом в целом и, в особенности, светом солнца, будь то утром, в полдень или вечером. Так мы читаем, Ригведа III, 28, 1:—

Agni, accept our offering, the cake, at the morning libation!

Agni, eat the cake offered to thee when the day is over!

Agni, accept here the cake at the midday libation!

Здесь Агни — это явно солнце, или солнечный свет, или какая-то сила, обитающая в солнце, — все это очень естественные идеи для людей в кочевом или даже земледельческом состоянии общества, и три ежедневных возлияния также не кажутся мне указывающими на какой-либо сложный церемониал. Они едва ли больше, чем начала Sandhyâvandana, и их легко можно было бы встретить среди семитских, нет, даже среди диких народов.

Во многих гимнах солнечный характер Агни сливается с его домашним характером, как огня в домашнем очаге, как центра каждой семьи. Так мы читаем, Ригведа X, 1:—

Гимн Агни, Огню.

1.

High[45], at the head of Dawn, he stood, the mighty,

With light he came, emerging from the darkness,

Fair-bodied Agni with his radiant splendour

Has filled, when born, all human habitations.

2.

Thou, being born, art child of Earth and Heaven,

Agni, the fair one, spread among the flowers[46];

The brilliant child by night and through the darkness,

Shouts for the cows[47] from far, above his mothers.

3.

Then knowing well the highest place in heaven,

As Vishnu, he, when born, protects the third place[48].

And when their milk[49] has in his mouth been offered,

They sing to him with one accord their praises.

4.

And then the mothers, bringing food, approach him,

They bring him viands and they watch his increase;

Though they have changed, thou goest again to see them

And art a priest[50] among the tribes of mortals.

5.

Then hail to Agni, as the guest of mortals[50],

The priest of holy rites on glittering chariot,

The brilliant signal[50] of all sacrifices,

Of any god, by might divine, the equal.

6.

Then, dressed in raiment beautiful, and standing

In morning light, a priest on earth’s old centre,

Thou, born in Ilâ’s place[51], a king and high priest,

Shalt hither bring the gods to our oblation.

7.

For thou hast ever spread both earth and heaven[52],

Again our friend, a true son to thy parents

Come hither, youthful god, to us who call thee,

And bring the gods, O son of strength[53], to usward!

Теперь я спрашиваю еще раз: может ли что-нибудь быть проще и естественнее? И не можем ли мы, без особых усилий с нашей стороны, перенестись в положение ведийского поэта, который произнес эти слова, и проследить за его мыслями, когда он смотрел на восходящее солнце? Никто не предположил бы, что этот поэт был первым на земле, кто когда-либо обращался к восходящему солнцу, и что именно он придумал все имена, которыми солнце называют в этих коротких песнях. Мы легко можем увидеть, какое долгое расстояние лежит позади него, позади его слов и позади его идей. Он, конечно, не был первым, кто изобрел жрецов и их жертвенную работу. Только давайте помнить, что если мы используем такие термины, как «жрец», «первосвященник» или «царь», мы не должны позволять себе, пусть даже неосознанно, приписывать этим терминам все те значения, которые эти слова имеют для нас.

Это очень важные предостережения для людей, не знающих санскрита, которых заставили вообразить, что у ведийских ариев были цари, подобные Соломону или Людовику XIV, или первосвященники, подобные Самуилу или Боссюэ. Слово, которое я перевожу как «жрец», — это hotṛ, что изначально означало не более чем «крикун» или «призывающий» и что со временем стало техническим названием одного из шестнадцати Ṛtvijas, или сезонных жрецов. Другое слово, Purohita, означает praepositus, или «пропозит», и поначалу было не более чем жрецом, который должен был помогать отцу семейства или заменять его и следить за тем, чтобы все подношения богам совершались в надлежащие времена и сезоны, что, вероятно, вначале было не более чем приспособлением для обозначения основных делений года.

Здесь, как и везде, многое зависит от слов, которые мы используем. Любой акт поклонения можно назвать жертвоприношением, а любого священного поэта — первосвященником. Для нас это очень громкие имена, полные значения. Но давайте взглянем на некоторые гимны, обращенные к Агни, которые называют жертвенными, и мне кажется, что любой крестьянин в своей хижине мог бы совершить то, что называется жертвоприношением, как это предполагается, например, в следующем гимне (Ригведа II, 6).

Гимн Агни, Огню.

1.

Agni, accept this log of wood,

This service which I bring to thee,

Hear graciously these prayers and songs!

2.

With this log let us honour thee,

Thou son of strength, the horse’s friend,

And with this hymn, thou nobly born.

3.

And let us servants with our songs

Serve thee, the lover of our songs,

Wealth-lover, giver of our wealth!

4.

Be thou our mighty, generous lord,

Thou lord and giver of our wealth,

And drive all hatred far from us!

5.

He gives us rain from heaven above,

He gives inviolable strength,

He gives us food a thousandfold.

6.

Come here, most youthful messenger,

To him who lauds and craves thy help,

Most holy priest[54], called by our song.

7.

Agni, between both worlds[55], O sage,

Thou passest, as a messenger

Between two hamlets, kind and wise,

8.

Thou hast befriended us before,

Bring hither always all the gods,

And sit thou on this sacred turf[56].

Но были ли эти так называемые жертвоприношения вначале такими же сложными, какими они, безусловно, стали в конце, они вполне понятны и, вероятно, станут гораздо более понятными, когда мы узнаем больше о литературе, в которой они описаны. Насколько их развитие предполагается в ведийских гимнах, я пытался объяснить, пусть даже кратко, еще в 1859 году в моей «Истории древней санскритской литературы», стр. 468, и многое было добавлено другими за последние сорок лет; но когда мы говорим о ведийских жертвоприношениях, мы должны думать не об Иерусалимском храме или соборе Святого Петра, а о небольшом участке травы, на котором внутри стен из сложенного дерна разводился огонь, поддерживаемый в живом состоянии путем возлияния на него масла или жира.

Что гораздо более поучительно в этих гимнах, так это общее отношение поэта к явлениям природы, которые привлекали его внимание, и переход от простого описания природы, какой он ее видел, к ее населению лицами, которых мы называем либо божественными, либо мифологическими. Именно здесь Веды оказались столь полезными и придали совершенно новый характер изучению древней религии и древней мифологии в любой части мира.

Сколько изобретательности было потрачено в прежние времена, чтобы обнаружить происхождение Зевса и греческих обитателей Олимпа! После открытия Вед все становится ясным. Какое сомнение может оставаться в том, что Зевс был Дьяусом, изначально небом, но не небом как синим сводом небес, а небом как деятельным, как олицетворенным и божественным? Мы не можем ожидать, что найдем много таких случаев, как Dyaus = Зевс, где арийский бог сохранил не только свой старый характер в Индии, Греции и Италии, но и свое имя, причем почти неизменным. Мы видели, как имя Агни было полностью утрачено в Греции, хотя и сохранилось как нарицательное в Италии. Тем не менее, у греков также были свой бог огня и свои боги света, такие как Гефест, Аполлон, Дионис, Гермес и другие, каждый из которых развивался по-своему. И здесь мы наталкиваемся на некоторые любопытные воспоминания среди арийских народов. Мы видели, как Агни, как утреннее солнце, назывался сыном неба и земли. В других гимнах он фактически называется Dvimâtâ, имеющий двух матерей. Это странное имя снова встречается нам в греческом Dimêtôr, в латинском как Bimatris. Дитя двух матерей или родителей, имя, вполне понятное, как мы видели, на санскрите, как сын неба и земли, стало непонятным в греческом и латинском языках, так что был изобретен всякого рода миф, чтобы объяснить столь странное имя. Сказать, что божество, называемое Dvimâtâ в Ведах, было тем же самым, что греческий Dimêtôr или латинский Bimatris, было бы слишком далеко идущим выводом; но сказать, что Dimêtôr, т.е. Дионис (*Dyu-nisya), был изначально богом света, в такой же степени, как Агни, как Аполлон и Гермес, сын неба и земли, — совершенно правильно и помогает нам объяснить ряд мифов в классической мифологии.

Эти более скрытые влияния древней арийской мифологии на мифологию греков и римлян часто являются наиболее интересными. У нас есть похожий случай с Юпитером Статором, который обычно объясняется как «останавливающий», останавливающий солдат от бегства. Это может быть римское объяснение, но в Ведах у нас есть то же самое слово Sthâtâ, применяемое к Индре, сначала как Sthâtâ harînâm, т.е. «держатель лошадей», когда он приезжает на своей колеснице; затем как Sthâtâ rathasya, «держатель или правитель своей колесницы». Когда это происхождение было однажды забыто, было бы неудивительно, что в Stator было обнаружено новое значение, а именно «хранитель закона и порядка» или «хранитель в битве».

Если Агни, как в гимне X, 1, отождествляется с Вишну, т.е. солнцем в зените, мы видим, насколько гибкими были представления о богах в Ведах. Этот Вишну в Индии со временем стал таким же независимым божеством, какими когда-либо были Аполлон и Дионис в Греции, но все они изначально мыслились как сыновья неба и земли и как тесно связанные с солнцем в его различных проявлениях. Ведийский поэт не видел трудностей в том, чтобы признать одну и ту же элементарную силу в солнце, восходящем утром, достигающем кульминации в полдень и исчезающем ночью, нет, в огне в очаге и в огне жертвоприношения, как божественного гостя, друга семьи, жреца на алтаре. Все это не «Солнечная теория», это «Солнечный факт», и его нелегко отбросить невежественной усмешкой. Хотя санскритологи расходятся во мнениях так же сильно, как и другие ученые, широкие факты Солнечной теории никогда не подвергались сомнению ни одним компетентным авторитетом, я имею в виду любого, кто знаком с греческим и латинским языками и немного с ведийским санскритом.

В то время как Агни здесь предстает перед нами как бог света в целом и часто начинает процессию ежедневных богов как свет утра, как прогоняющий темную ночь, как держащий высоко сияющее солнце, как ведущий за собой дочь Дьяуса (Διὸς θυγάτηρ), то есть Зарю, будучи представленным иногда как брат Зари, иногда как ее возлюбленный, однажды даже как целующий ее, существуют другие божества, в равной степени представляющие свет, но более специализированные в своих функциях. Сам Сурья, греческий Гелиос, появляется среди ведийских божеств, а Ушас (Эос), заря, называется Sûrya-prabhâ, или «солнечное сияние».

Мы до сих пор наблюдали ежедневную процессию ведийских богов, как она отражена в гимнах, начиная с Агни как бога света, особенно света утра, и во многих отношениях alter ego солнца. Мы видели, что в одном смысле Заря также является лишь женским повторением утреннего Агни (Agnir aushasya), и мы встретили третье олицетворение утреннего солнца в образе Савитри, который, возможно, является самым драматичным среди солнечных героев, таких как Митра, Адитья, Вишну и другие.

Процессию утренних богов, за которой мы следовали до сих пор под руководством нашего старого грамматика Яски, можно показать, опираясь на еще более ранний авторитет. Так мы читаем в одном из самих гимнов, Ригведа I, 157, 1:—

Agni awoke, from earth arises Sûrya,

Ushas, the great and bright, throws heaven open,

The pair of Asvins yoked their car to travel,

God Savitri has roused the world to labour.

Существуют, конечно, и другие гимны, которые относятся к дневному свету или к солнцу на его более поздних стадиях, достигающему кульминации как Вишну или заходящему с Тритой, пока, наконец, не появляется Ратри, ночь, и Варуна, «покрывающий», снова не начинает править на небе. Когда мы видим Варуну вместе с Митрой, богом солнца, они представляют собой божественную пару, делящую между собой владычество над всем миром, небом и землей, очень похожую на Ашвинов. Они не столько противостоят друг другу, сколько являются партнерами в общем деле.

Точно так же, как ночь, сестра Зари, иногда мыслится как сама заря или день (Ahan), Митра и Варуна также, по-видимому, часто наделены одними и теми же обязанностями. Они держат небо и землю врозь, они поддерживают небо и землю и являются общими хранителями всего мира. Варуна, как и Митра, представлен как «солнцеглазый». Тем не менее, контраст между ними постепенно становится все более и более острым, и мы можем ясно видеть, что, в то время как свет и день становятся уделом Митры, ночь и тьма все больше и больше выпадают на долю Варуны. Говорят, что солнце восходит из обители Митры и Варуны, но ночь, луна и звезды уже упоминаются в гимнах как более тесно связанные с Варуной. Так мы читаем, Ригведа I, 27, 10:—

The stars fixed high in heaven and shining brightly

By night, Oh say, where have they gone by daytime?

The laws of Varuna are everlasting,

The moon moves on by night in brilliant splendour.

В Ригведе VIII, 41, 10 мы, безусловно, должны переводить: «Он сделал белоодетого черноодетым», а не, как предлагалось, «Он сделал черноодетого белоодетым», изменение, которое никогда не приписывается Варуне.

Это объясняет, почему некоторые ученые зашли так далеко, что признали в Варуне первоначального представителя луны или вечерней звезды, что, однако, является слишком узким представлением об этом верховном божестве, хотя, несомненно, верным в той мере, в какой Варуна, подобно небу, включает в сферу своего влияния ночь и звезды, так же как солнце и зарю. Почти совершенная идентичность имени между Варуной и Ураном показывает, что Варуна был не только ведийским или индийским божеством, но был назван уже в арийский период. Существуют фонетические трудности, но как нам объяснить совпадения в имени и характере этих двух богов?

Этих нескольких образцов ведийской поэзии, я надеюсь, будет достаточно, чтобы показать, что имеется в виду под Солнечной теорией. Это означает, что большинство физических явлений, которые поражали разум примитивных народов, подобных тем, что оставили нам свои религиозные высказывания в Ведах, были связаны с солнцем, со светом утра, с днем и ночью, сменяющими друг друга и регулирующими всю жизнь земледельческого населения. Что еще могло интересовать таких людей и отвлекать их мысли от видимого мира к невидимому? Если я иногда называл это население нецивилизованным, я имел в виду, что мы сталкиваемся с обычаями, такими как продажа детей или принесение их в жертву, полигамия, возможно, даже полиандрия, которые обычно считаются признаками или пережитками дикости. Такие общие термины, однако, часто очень вводят в заблуждение, и поскольку в жертвоприношении Râjasûya, например, есть остатки отвратительных обычаев, мы не должны позволять себе предаваться вместе с некоторыми так называемыми миссионерами общему осуждению ведийского церемониала. Мы должны скорее усвоить урок, что церемониал — это обычно накопление столетий, и содержит, помимо многого, что может быть полезным, большое количество старого мусора, по большей части неверно понятого, запутанного и усложненного, пока смысл его, если он когда-либо был, не утрачен без надежды на восстановление.

Если кто-нибудь после прочтения этих нескольких гимнов, выбранных совершенно случайно, все еще может сомневаться, является ли Солнечная теория единственно возможной теорией для объяснения этих ведийских божеств, а следовательно, и арийских божеств, связанных с ними по имени или характеру, мне больше нечего сказать. Я сомневаюсь в существовании такого человека. Он должен, по правде говоря, быть солнечным мифом. Позвольте мне сказать еще раз, что я никогда не рассматривал всех ведийских божеств как солнечных или утренних, но что другие физические явления также, такие как реки, облака, земля, ночь, бури и дождь, были олицетворены или обожествлены до того, как могли быть сочинены эти гимны. Правда, есть только один гимн, обращенный исключительно к Ночи (X, 127), только два, обращенных к Земле, но я указывал ранее, почему такая статистика, хотя и очень заманчивая, совершенно ненадежна и не имеет ровным счетом никакого отношения к реальной важности или популярности этих божеств. Доказывает ли девятая Мандала Ригведы с ее 114 гимнами, почти полностью обращенными к Соме, высшую популярность Сомы как члена ведийского Пантеона? Однако, чтобы обезопасить себя от всякой возможности неверного понимания моей цели, далее следует гимн Ратри, или Ночи, который вряд ли можно назвать солнечным в обычном смысле этого слова.

Гимн Ратри, Ночи.

1.

The Night comes near and looks about,

The goddess with her many eyes,

She has put on her glories all.

2.

Immortal, she has filled the space,

Both far and wide, both low and high,

She conquers darkness with her light[59].

3.

She has undone her sister, Dawn[60],

The goddess Night, as she approached,

And utter darkness[61] flies away.

4.

For thou art she in whose approach

We seek to-day for rest, like birds

Who in the branches seek their nest.

5.

The villages have sought for rest,

And all that walks and all that flies,

The falcons come, intent on prey.

6.

Keep off the she-wolf, keep the wolf,

Keep off the thief, O kindly Night,

And be thou light for us to pass.

7.

Black darkness came, yet bright with stars,

It came to us, with brilliant hues;

Dawn, free us as from heavy debt!

8.

Like cows, I brought this hymn to thee,

As to a conqueror, child of Dyaus,

Accept it graciously, O Night!

Мы должны помнить, что ночь для ведийского поэта не была тем же самым, что тьма, но что, напротив, когда ночь прогоняла день, она, как предполагалось, освещала тьму и даже соперничала со своей сестрой, ярким днем, своей красотой, подобной свету звезд. Ночь, несомненно, дает мир и покой, однако Заря рассматривается как более добрый свет, и ее умоляют избавить смертных от опасностей ночи, как должники избавляются от долга. Было предложено много предположительных изменений в этом гимне, но мне кажется, что он понятен даже в том виде, в каком он есть.

Еще один гимн, чтобы показать, как вера в этих физических богов, актеров, стоящих за явлениями природы, и поклонение им могли естественно перерасти в веру в моральные силы и поклонение им, наделенным всеми качествами, существенными для божественных существ. Моральные идеи не так уж полностью отсутствуют в Ведах, как иногда утверждалось, и нет ничего более поучительного, чем наблюдать процесс, посредством которого они естественно возникают из веры в богов природы. Я привожу гимн Варуне из Ригведы VII, 86, который я впервые перевел в своей «Истории древней санскритской литературы» в 1859 году и который, с помощью других переводов, опубликованных тем временем, я теперь попытался улучшить и облечь в метрическую форму оригинала.

Гимн Варуне.

1.

Wise, surely, through his might is his creation,

Who stemmed asunder spacious earth and heaven;

He pushed the sky, the bright and glorious, upward,

And stretched the starry sky and earth asunder.

2.

With my own heart I commune, how I ever

Can now approach Varuna’s sacred presence;

Will he accept my gift without displeasure?

When may I fearless look and find him gracious?

3.

Fain to discover this my sin, I question,

I go to those who know, and ask for counsel.

The same reply I get from all the sages,

’Tis Varuna indeed whom thou hast angered.

4.

What was my chief offence that thou wilt slay me,

Thy oldest friend who always sang thy praises?

Tell me, unconquered Lord, and I shall quickly

Fall down before thee, sinless with my homage.

5.

Loose us from sins committed by our fathers,

From others too which we ourselves committed,

As from a calf, take from us all our fetters,

Loose us as thieves are loosed that lifted cattle.

6.

’Twas not our own free will, ’twas strong temptation,

Or thoughtlessness, strong drink, or dice, or passion,

The old was near to lead astray the younger,

Nay, sleep itself suggests unrighteous actions.

7.

Let me do service to the bounteous giver,

The angry god, like to a slave, but sinless;

The gracious god gave wisdom to the foolish,

And he, the wiser, leads the wise to riches.

8.

O let this song, god Varuna, approach thee,

And let it reach thy heart, O Lord and Master!

Prosper thou us in winning and in keeping,

Protect us, gods, for evermore with blessings!

Я хотел бы представить большее число моих так называемых индийских друзей, поэтов священных песен, которые могли жить тысячи лет назад. Но боюсь, что я уже утомил терпение моих читателей этими моими очень древними друзьями. Единственное оправдание, которое я могу привести, заключается в том, что мои собственные друзья в Англии и Германии так часто удивлялись, как я мог влюбиться в Веды и фактически покинуть свою собственную страну, чтобы спасти эту забытую Библию от полного забвения. Хорошо, что у людей разные вкусы и что мы не все преданы одной и той же красоте.

Однако я должен добавить еще один гимн, ибо боюсь, что если я этого не сделаю, меня обвинят в том, что я исказил характер Вед, отражающих лишь самые простые мысли пастухов и земледельцев. Я уже несколько раз отмечал ранее, что Ригведа содержит некоторые очень поразительные философские отрывки, и то, насколько далеко некоторые ведийские поэты могли быть унесены чисто метафизическими размышлениями, можно увидеть по гимну, который я впервые перевел в своей «Истории древней санскритской литературы» в 1859 году. В облечении его в метрическую форму мне в то время помог мой ушедший друг, покойный архиепископ Йоркский, тогда господин Томсон, и я рад сказать, что нахожу мало что можно изменить в его переводе даже сейчас.

Гимн X, 129.

Nor aught nor naught existed; yon bright sky

Was not, nor heaven’s broad woof outstretched above;

What covered all? what sheltered? what concealed?

Was it the waters’ fathomless abyss?

There was not death, hence was there naught immortal,

There was no light of night, no light of day,

The only One breathed breathless in itself,

Other than it there nothing since has been.

Darkness there was, and all at first was veiled

In gloom profound, an ocean without light;

The germ that still lay covered in the husk,

Burst forth, one nature, from the fervent heat.

Then first came Love upon it, the new germ,

Of mind; yea, poets in their hearts discerned

Pondering this bond between created things

And uncreated. Came this ray from earth

Piercing and all-pervading, or from heaven?

Then seeds were sown, and mighty powers arose,

Nature below, and Power and Will above;

Who knows the secret? who proclaimed it here,

Whence, whence this manifold creation sprang?

The gods themselves came later into being,

Who knows from whence this great creation sprang?

He from whom all this great creation came,

Whether his will created or was mute,

The most high Seer that is in highest heaven,

He knows it—or perchance e’en He knows not.

Этот гимн важен не только тем, что он говорит, но и тем, что он предполагает. Какую бы дату мы ни приписали ему как включенному в Ригведу, многие поколения мыслителей должны были пройти, прежде чем такие вопросы могли быть заданы или на них могли быть даны ответы. Пока что мы видим ведийскую эпоху лишь как сквозь тусклое стекло. Первое поколение ведийских ученых уходит. Оно проделало свою работу храбро, хотя и хорошо осознавая свои пределы. Пусть следующее поколение копает все глубже и глубже. Что требуется, так это терпеливая, но независимая и оригинальная работа. Есть так много новой почвы, которую еще предстоит вспахать, что время для того, чтобы снова и снова ходить по одному и тому же вспаханному полю, еще вряд ли настало.

Теперь я должен расстаться со своими ведийскими друзьями. Я вряд ли могу надеяться, что убедил многих из моих английских друзей разделить мои чувства к моим допотопным знакомым. Все, что меня заботит, — это дать другим понять, как было захвачено мое сердце и что я увидел в своей индийской любви, не только в ее ведантических мечтах и стремлениях, но и в простоте ее самых ранних высказываний доверия к силам невидимым, но присутствующим за тем, что видимо, и в ее вере в закон, который управляет как естественным, так и сверхъестественным миром.

МОИ ИНДИЙСКИЕ ДРУЗЬЯ. V.

Премьер-министр и жена-ребенок.

Мне часто приходилось выражать определенное разочарование тем, что я не могу, говоря о своих индийских друзьях, раскрыть больше их внутренней жизни. Эта жизнь, мы можем быть уверены, не отсутствует, но она скрыта, точно так же, как индийские женщины содержатся за своими пурда, или занавесками, и скрыты под вуалями, более или менее прозрачными. Некоторые из наших собственных выдающихся мужчин и женщин, возможно, слишком склонны совершать свои исповеди и моральные омовения публично, в то время как в Индии такие книги, как «Исповедь» Руссо или «Исповедь» святого Августина, нет, Амиеля или Марии Башкирцевой, чтобы упомянуть лишь некоторые хорошо известные примеры, вряд ли можно себе представить. Интроспекция или самоанализ, несомненно, существуют среди мужчин и женщин Индии, как и везде. Но если такие внутренние поиски не принимают определенной формы в словах, нет, в написанных и опубликованных словах, их вряд ли можно назвать существующими. Человек может войти в темную пещеру и увидеть видения, но если он не сможет найти путь обратно к яркому дневному свету, если он не сможет найти слова для того, что смутно проходило через сумерки его памяти, все исчезает снова и не оставляет ничего, кроме безымянного чувства, подобного чувству, которое остается после сна, когда мы действительно знаем, что видели сон, но не можем вспомнить, что видели в своих снах.

Даже в молитвах, которыми мы располагаем у людей в Индии, мы не находим очень глубоких проникновений в душу человека. Они состоят главным образом из восхвалений величия богов или Бога, из общих исповедей человеческой слабости или греха, но мы почти никогда не сталкиваемся с мучительными страданиями самобичующихся святых, и мы видим мало того морального вивисекции, которая, как бы болезненно ни было ее наблюдать, часто открывает нам некоторые из самых тайных пружин человеческой природы, которые ничто другое не выведет на наш взор.

Поэтому я не могу, даже в двух случаях с индийскими друзьями, которые я выбрал для своей цели здесь, обещать что-либо подобное тому детальному моральному и духовному анализу, который мы находим в работах святого Августина, Руссо или Марии Башкирцевой. Один из моих друзей принадлежал к высшим, другой — к низшим слоям индийской жизни; один был премьер-министром, другая — тем, что мы назвали бы бедной крестьянской девушкой. Я вступил в контакт с ними, не лицом к лицу, конечно, а только по переписке. Премьер-министром был хорошо известный Гауришанкар Удайшанкар Оза, министр Бхавнагара. Боюсь, что когда люди увидят эти длинные и непроизносимые имена, они сразу же отложат книгу. Имена, такие как Редьярд Киплинг, Башкирцева или Победоносцев, могут быть освоены со временем, но Гауришанкар Удайшанкар Оза — это слишком много для памяти большинства людей; и как могут люди, даже если им удастся произнести такое имя, придать ему хоть какой-то смысл? Возможно, было бы лучше дать имя в его санскритской форме, а именно Гаури-шанкара; мы могли бы тогда увидеть в нем какой-то смысл, при условии, что мы немного знаем санскрит. Насколько можно угадать значение любых имен собственных, Гаури-шанкара было бы именем божественной пары, Шивы, иногда называемого Шанкара, и Гаури, более известной под именем Парвати, его жены. Конечно, имя может быть истолковано и иначе, но когда мы знаем, что Гаури означает Парвати, а Шанкара — Шиву, мы сразу же оказываемся в более или менее знакомых сферах, и мы можем рассматривать это имя как нечто вроде христианского имени Иосиф Мария, что не является необычным в качестве христианского имени в римско-католических странах. Но когда я называю Гаури-шанкару хорошо известным премьер-министром Бхавнагара, я предвижу очередное пожимание плечами. Что такое Бхавнагар, где он находится и что на самом деле известно о его «хорошо известном» премьер-министре? Вот наши трудности, когда мы хотим пробудить симпатии наших читателей к чему-либо, связанному с Индией. Да, если бы Гаури-шанкара из Бхавнагара был Фергусом Мак-Ивором, вождем Гленнакуойча, все было бы хорошо. Но для большинства людей, за исключением тех, кто был в Индии, Бхавнагар — почти terra incognita, и поскольку сейчас нет отдельных почтовых марок для независимых штатов Индии, даже дети сказали бы, что нигде нет такого штата, как Бхавнагар. Тем не менее, в Катхияваре есть туземный штат с таким названием, с населением около 500 000 человек, и есть раджа, которого называют Тхакур Сахиб Бхавнагара. Есть также город Бхавнагар, столица штата. Как и большинство защищенных раджпутских штатов, Бхавнагар пользуется такой свободой, какая совместима с благополучием его соседей и имперскими интересами Индии. При таких условиях конфликты, несомненно, неизбежны, и потребовалось немало государственного мастерства от раджи и его девана, или премьер-министра, чтобы примирить интересы своих подданных с интересами своих соседей и с интересами Британской империи. Похоже, что в последнее время в этих различных зависимых штатах появился совершенно новый класс туземных государственных деятелей, которые благодаря моральной поддержке, которую они получают от Центрального правительства, способны реформировать злоупотребления личного и автократического режима, возродить образование и улучшить санитарное состояние городов и деревень, открыть торговые пути и в целом повысить политический и моральный статус и характер людей, вверенных их попечению. Во многих случаях им приходилось в то же время поддерживать хорошие отношения с английскими резидентами, которые не всегда являются самыми любезными, и защищать самих раджей от разлагающего влияния их маленьких дворов и гаремов. Принимая все это во внимание, нетрудно увидеть, что их положение было отнюдь не легким и что от этих туземных государственных деятелей действительно требовались высокие качества, чтобы позволить им удержать свои позиции, удовлетворить требования всех сторон, с которыми им приходилось иметь дело, и в то же время не заглушить голос собственной совести.

Но когда однажды была открыта возможность для туземного таланта в этом направлении, туземный талант не заставил себя ждать. Имена таких людей, как сэр Салар Джанг в Хайдарабаде, сэр Т. Мадао Рао в Траванкоре, Индоре и Бароде, сэр Динкар Рао в Гвалиоре, хорошо известны не только в Индии, но и в Англии, и не последним среди них был наш друг Гаури-шанкара.

При всех узких предрассудках восточного общества, особенно в Индии, всегда существовала carrière ouverte aux talents («карьера, открытая для талантов»). Гаури-шанкара был сыном бедного человека, хотя и принадлежал к хорошей брахманской семье. Его образование, возможно, не позволило бы ему сдать экзамен на индийскую гражданскую службу, и все же каким превосходным гражданским служащим он бы стал. Экзамены предотвращают многие беды, но они не могут создать или даже обнаружить качества, необходимые для правителя людей.

Подобно мистеру Гладстону, Гаури-шанкара стал известен в Индии как «Великий старик», или, что еще лучше, как «Добрый старик», и, подобно мистеру Гладстону, он представлял собой поразительное сочетание мыслителя и деятеля, медитативного и активного человека. Его глубочайший интерес лежал в великих проблемах человеческой жизни на земле, но это не мешало ему принимать самое активное участие в великих и малых делах повседневной жизни и повседневных заботах маленького штата. Он служил министром четырем поколениям правителей Бхавнагара и был постоянным арбитром по сложным политическим вопросам для сменявших друг друга политических агентов Катхиявара. Он мог помнить первое установление британской власти в Бомбейском президентстве, и он был современником и соратником Маунтстюарта Эльфинстона в то время, когда урегулирование Гуджарата и Катхиявара должно было быть выработано между Гайкваром с одной стороны и английским правительством, как преемником Пешвы, с другой. Он вступал в контакт не только с Маунтстюартом Эльфинстоном, который посетил Катхиявар в 1821 году, но и с сэром Джоном Малкольмом, с лордом Эльфинстоном и сэром Бартлом Фрером — нет, даже в 1886 году, с лордом Рэем, тогдашним губернатором Бомбейского президентства. После беседы со стариком — ему тогда был восемьдесят один год, так как он родился в 1805 году — лорд Рэй заявил, что он был поражен как ясностью его интеллекта, так и простотой, справедливостью и открытостью его ума; «и если мы восхищаемся администраторами», добавил он, «мы также восхищаемся прямолинейными советниками — теми, кто говорит своим вождям истинную правду о состоянии их страны и их подданных. Видя человека, который освободил этот штат от всех обременений, который восстановил гражданскую и уголовную юрисдикцию в своих деревнях, который урегулировал серьезные споры с Джунагадхом, который избавился от непокорных джемадаров, я не мог не думать о том, что может быть сделано такими людьми цели и силы характера».