«Дома и за границей; или, Вещи и мысли в Америке и Европе»

Однако здесь, в Неаполе, я наконец нашла свою Италию; я прошла через грот Позилиппо, посетила Кумы, Байю и Капри, поднялась на Везувий и нашла все знакомым, за исключением чувства очарования, сладкого воодушевления, которое передает эта сцена.

«Смотри, как ярко занимается утро!»

и все же все ново, как будто еще не описано, ибо Природа здесь, наиболее плодовитая и изобильная в своих дарах, коснулась их всех очарованием неизбитым, неисчерпаемым, которое сапоги английских денди не могут растоптать, а восторги сентиментальных туристов — запятнать или обесцветить. Байя все еще имела для меня скрытую божественность, Везувий — свежее крещение огнем, а Сорренто — о, Сорренто был выше картин, выше поэзии, ибо величайший Художник работал там в настроении, недоступном человеческому искусству.

Больше об этом, читатель, мой старый друг и ценный знакомый по другим темам, я ничего не скажу о Неаполе, ибо это нечто отдельное в путешествии жизни, и, если его вообще представлять, то в более прекрасной форме, чем та, что предлагается в настоящее время. Теперь реальная жизнь здесь окончена, я еду в Рим и ожидаю увидеть этот храм мысли в последний день этой недели.

В Генуе и Ливорно я впервые увидела итальянцев в их домах. Я нашла их очень привлекательными: очаровательные женщины, утонченные мужчины, красноречивые и любезные. Если холодный ветер скрывал Италию, он не мог скрыть итальянцев. Маленькая группа лиц, каждое из которых полно характера, достоинства и — что так редко для американского лица — способности к чистой, возвышающей страсти, будет вечно жить в моей памяти — исполнение надежды!

Мы отплыли из Ливорно на английском судне, которое очень рекомендовали, но которое заслуживало такой похвалы не больше, чем многие другие расхваленные товары. Посреди прекрасной ясной ночи в него врезался почтовый пароход, который все на палубе ясно видели приближающимся, по причине, которую невозможно было установить, кроме того, что человек у штурвала сказал, что он повернул в правильную сторону, и ему, по-видимому, не приходило в голову, что он может изменить курс, когда обнаружил, что другой пароход выбрал то же направление. Конечно, другой пароход был столь же неосторожен, но поскольку изменение курса с нашей стороны предотвратило бы аварию, которая едва не отправила нас всех на дно, вряд ли стоило упорствовать ради того, чтобы уличить их в ошибке.

Ни капитан, ни кто-либо из его людей не говорили по-французски, и нас очень позабавило ранее, как горничная разыгрывала старую историю «Одолжите мне взаймы сковородку?». На борту была польская дама с французской горничной, которая не понимала ни слова по-английски. Дочь Джона Булля говорила с дамой по-английски, а когда обнаруживала, что это бесполезно, властно говорила служанке: «Иди и спроси свою госпожу, что она будет на завтрак». И теперь, когда я вышла на палубу, между двумя пароходами шли переговоры, которыми капитан был вынужден управлять через переводчиков, которых мог найти; это было долгое и запутанное дело. В конце концов все закончилось тем, что неаполитанский пароход взял нас на буксир для бесславного возвращения в Ливорно. Когда он решил это, он развернулся, его огни сверкали, как проницательные глаза, чтобы забрать нас. Море было спокойным, как озеро, небо полно звезд; он сделал большой крюк своим черным корпусом, дымом и огнями, которые так красиво смотрятся ночью, а затем обогнул нас, как изгиб обнимающей руки. Это была красивая картина, стоившая остановки и испуга — возможно, потери двадцати четырех часов, хотя в то время я так не думала.

В Ливорно мы сменили судно и, проделав путь обратно, наконец прибыли в Неаполь — в этот управляемый священниками, плохо управляемый, полный грязных, деградировавших мужчин и женщин, но все же прекраснейший Неаполь, о котором я могу сказать лишь то, что божественный облик природы может заставить вас забыть о положении человека в этом регионе, который, несомненно, был предназначен для него как для царственного дитя, ангельского в добродетели, гениальности и красоте, а не как для нищенствующего, кишащего паразитами, целующего изображения лаццарони.

ПИСЬМО XIV.

Италия. — Несчастья путешественников. — Английские путешественники. — Кокнизм. — Скульптор Макдональд. — Британская аристократия. — Тенерани. — «Диана» и «Времена года» Вольфа. — Готт. — Кроуфорд. — Художник Овербек. — Американские художники в Риме. — Терри. — Кранч. — Хикс. — Остатки античности. — Итальянские художники. — Доменикино и Тициан. — Фрески Рафаэля. — Микеланджело. — Колизей. — Страстная неделя. — Собор Святого Петра. — Пий IX и его меры. — Народный энтузиазм. — Общественный обед в Термах Тита. — Австрийская ревность. — «Contemporaneo».

Рим, май 1847 г.

Мало что мне хочется писать об Италии. Италия прекрасна, достойна того, чтобы ее любить и обнимать, а не обсуждать. И все же я хорошо помню, что, будучи далеко, я любила читать то, что писали о ней; теперь же все мысли об этом кажутся очень утомительными.

Путешественник, проезжающий по проторенному пути, ведомый извозчиком от гостиницы к гостинице, сопровождаемый чичероне от галереи к галерее, брошенный из-за лени, отсутствия такта или незнания языка слишком сильно в общество своих соотечественников, видит как можно меньше страны; к счастью, невозможно избежать того, чтобы увидеть очень многое. Великие черты этой части преследуют и наполняют взор.

И все же я нахожу, что совершенно невозможно познать Италию; сказать о ней что-то полное и сладкое, чтобы передать хоть какое-то представление о ее духе, без долгого проживания, и проживания в районах, не тронутых зноем и пылью иностранного нашествия (я имею в виду нашествие дилетантов), и без близости чувств, отрешенности в дух места, невозможной для большинства американцев. Они сохраняют слишком много своей английской крови; а путешествующие англичане, как класс, кажутся мне самыми незрячими из всех возможных животных. Есть исключения; например, восприятия и картины Браунинга кажутся здесь, на месте, такими же тонкими и верными, как и на расстоянии; но, если брать их как класс, они обладают вульгарной фамильярностью миссис Троллоп без ее живости, кокнизмом Диккенса без его графической силы и любви к странным уголкам человеческой природы. Я восхищалась англичанами дома, на их острове; я восхищалась их честью, правдой, практическим интеллектом, упорной силой. Но они не смотрят хорошо в Италии; они не фигуры для этого пейзажа. Я возмущена презрением, которое они осмелились выразить по отношению к недостаткам нашего полуварварского состояния. Что такое вульгарность, выраженная в нашем жевании табака и способе поедания яиц, по сравнению с той, что толкает греческие мраморы, с путеводителем в руках, — болтает и насмехается во время Мизерере в Сикстинской капелле, под самым взглядом Сивилл Микеланджело, — хвалит собор Святого Петра как «милый», — говорит о том, чтобы «управиться» с Колизеем при лунном свете, — и выхватывает «кусочки» для «наброска» из возвышенной тишины Кампаньи.

И все же я снова примирилась с ними на днях, посетив студию Макдональда. Там я нашла полную галерею аристократии Англии; ибо каждый лорд и леди, посещающие Рим, считают частью церемонии позировать ему для бюста. И какая прекрасная раса! как достойны мрамора! какие головы ораторов, государственных деятелей, джентльменов! женщин целомудренных, серьезных, решительных и нежных! К сожалению, они не выглядят так хорошо во плоти и крови; тогда они проявляют привычную холодность своего темперамента, привычное подчинение легкомысленным условностям. Им нужен какой-то великий случай, какой-то волнующий кризис, чтобы они выглядели такими же свободными и достойными, как эти бюсты; все же красота там есть, хотя и заключенная в тюрьму и омраченная, и такой кризис показал бы нам не одну Боадицею, не одного Альфреда. Тенерани только что закончил статую, о которой много говорят; она называется «Ангел Воскресения». Мне не посчастливилось найти ее в его студии. В студии Вольфа я видела Диану, заказанную императором России. Она современная и сентиментальная; такая же отличная от античной Дианы, как транс начитанной романами молодой леди нашего дня от трепета, с которым древние пастухи отвергали магические проникновения Гекаты, но очень красивая и изысканно выполненная. Он также недавно закончил «Четыре времени года», представленные в виде детей. Из них Зима грациозна и очаровательна.

Среди скульпторов я дольше всего задержалась в мастерских Готта. Я нашла его группы молодых фигур, связанных с животными, очень освежающими после более грандиозных попыток настоящего времени. Они кажутся настоящими порождениями его привычного ума — плодами Природы, полными радости и свободы. Его спаниели и другие резвые куклы понравились бы Аполлону гораздо больше, чем большинство мраморных нимф и муз настоящего дня.

Наш Кроуфорд только что закончил бюст миссис Кроуфорд, который чрезвычайно красив, полон грации и невинной сладости. Все его аксессуары очаровательны — венки, расположение драпировки, материал, из которого сделано платье. Надеюсь, его увидят многие по прибытии в Нью-Йорк. У него также есть «Иродиада» в глине, которая индивидуальна по выражению, а фигура отличается элегантностью. Мне понравились проекты Кроуфорда больше, чем проекты Гибсона, который сейчас считается самым высоким в профессии.

Среди студий европейских художников я посетила только студию Овербека. В Соединенных Штатах хорошо известно, что представляют собой его картины. У меня много есть что сказать в более подходящее время о том, что они представляли для меня. Сам он выглядит так, будто только что вышел из одной из них — мирянин-монах, с благочестивым взором и привычной моралью мысли, которая ограничивает каждый жест.

Живопись в настоящее время не широко представлена здесь американскими художниками. У Терри на мольберте две приятные картины: одна — костюмная картина итальянской жизни, какой я сама видела ее, очарованная сверх моих надежд, приехав в Неаполь в день великого фестиваля в честь святой Агаты. Кранч скоро отправляет в Америку картину Кампаньи, какой я видела ее при своем первом въезде в Рим, всю в свете и спокойствии; Хикс — очаровательный поясной портрет итальянской девушки, держащей мандолину: он обязательно понравится. Его картины полны жизни и дают обещание реального достижения в Искусстве.

Из фрагментов великого времени я видела теперь почти все, что здесь бережно хранится: однако у меня пока нет ничего существенного, что можно было бы сказать о них. Я нахожу, что другие часто давали хорошие намеки на то, как они выглядят; а что касается того, чем они являются, это можно узнать, только приблизившись к состоянию души, из которой они выросли. Их не следует описывать, их следует воспроизводить. Они многочисленны и драгоценны, но в них нет такого высокого совершенства, как я ожидала: они не заставят сердце плыть по безграничному морю чувств, как звездная ночь в наших западных прериях. И все же я очень люблю видеть галереи мраморов, даже когда там нет многого по отдельности восхитительного, среди кипарисов и каменных дубов римских вилл; а картина, которая хороша вообще, выглядит очень хорошо в одном из этих старых дворцов.

Итальянские художники, которых я научилась больше всего ценить с тех пор, как приехала за границу, — это Доменикино и Тициан. О других можно узнать что-то по копиям и гравюрам, но не об этих. Портреты Тициана смотрят на меня со стен как вещи новые и странные. Это портреты людей, которых я не знала. В его картине, абсурдно называемой «Священная и мирская любовь» во дворце Боргезе, одна из фигур развила мои способности созерцания до степени, ранее неизвестной.

Доменикино кажется очень неровным в своих картинах; но когда он грандиозен и свободен, энергия его гения полностью удовлетворяет. Фрески Карраччи и его учеников во дворце Фарнезе были для меня источником чистейшего удовольствия, и я не помню, чтобы слышала о них. Я очень любила Гверчино до того, как приехала сюда, но я слишком много смотрела на его картины и начинаю уставать от них; он очень ограниченный гений. Леонардо я пока совсем не могу полюбить, но полагаю, что картины хороши для того, чтобы на них смотрели некоторые люди; они показывают удивительное количество изучения и мысли. Это не то, что я могу лучше всего оценить в произведении искусства. Я ненавижу видеть следы этого. Я хочу простого и прямого выражения души. В остальном обычный кантовский подход знатоков к этим вопросам кажется в Италии еще более отвратительным, чем где-либо еще.

Я еще не оправилась достаточно от своей боли при виде фресок Рафаэля в таком состоянии, чтобы быть в состоянии смотреть на них счастливо. Я слышала об их состоянии, но не могла осознать его. Однако я ничего не выиграла, увидев его картины маслом, которые хорошо сохранились. Я обнаружила, что у меня было полное впечатление о его гении и раньше. Фрески Микеланджело, подобным образом, я, кажется, видела настолько, насколько могла. Но не то же самое со скульптурами: моя мысль не поднялась до высоты Моисея. Это единственная вещь в Европе, пока что, которая полностью превзошла мои надежды. Микеланджело был моим полубогом раньше; но я не нахожу подношения, достойного того, чтобы бросить его к ногам его Моисея. Мне очень нравится также его Христос. Это освежающий контраст со всеми другими изображениями того же предмета. Мне он нравится даже в сравнении с Христом Рафаэля из «Преображения» или тем, что из картона «Паси овец моих».

Я слышала, как совы ухали в Колизее при лунном свете, и они говорили более по существу, чем я когда-либо слышала любой другой голос по этому предмету. Я видела все помпы и зрелища Страстной недели в соборе Святого Петра и нашла их менее впечатляющими, чем привычное знакомство с этим местом, с процессиями монахов и монахинь, крадущихся время от времени, или нарастанием вечерни из какой-нибудь боковой часовни. Я поднялась на купол и видела оттуда Рим и его Кампанью, его виллы с их кипарисами и соснами, безмятежно печальными, как ничто другое в мире, и фонтаны сада Ватикана, бьющие неподалеку. Я была в подземной части, чтобы увидеть, как бедного маленького мальчика вводят, к его удивлению, в лоно Церкви; а затем я видела при свете факелов каменных пап, где они лежат на своих гробницах, и старые мозаики, и дев с позолоченными шапочками. Все это богато и полно — очень впечатляюще по-своему. Собор Святого Петра должен быть для каждого отдельной поэмой.

Церемонии Церкви были многочисленны и великолепны во время нашего пребывания здесь; и они заимствуют необычайный интерес от любви и ожидания, вдохновленных нынешним Понтификом. Это человек благородного и доброго облика, о котором легко увидеть, что он положил сердце на то, чтобы сделать что-то солидное для блага человека. Но задумчиво также нужно чувствовать, насколько стеснены и неадекватны средства в его распоряжении для достижения этих целей. Итальянцы этого не чувствуют, но предаются со всей живостью своего темперамента вечным ура, вива, ракетам и факельным шествиям. Я часто думаю, как серьезно и печально должен чувствовать себя Папа, когда он сидит один и слышит весь этот шум ожидания.

Неделю или две назад кардинал-секретарь опубликовал циркуляр, приглашающий департаменты к мерам, которые дали бы народу своего рода представительный совет. Ничто не могло бы казаться более ограниченным, чем это улучшение, но это была великая мера для Рима. Ночью Корсо, на котором мы живем, был освещен, и многие тысячи прошли по нему в факельном шествии. Я видела их сначала собравшимися на Пьяцца дель Пополо, образующими вокруг ее фонтана большой круг огня. Затем, как река огня, они медленно текли через Корсо, на пути к Квириналу, чтобы поблагодарить Папу, неся знамя, на котором был напечатан эдикт. Поток огня продвигался медленно, с постоянным волнообразным звуком голосов; факелы вспыхивали на оживленных итальянских лицах. Я никогда не видела ничего прекраснее. Поднимаясь на Квиринал, они превратили его в гору света. Были запущены бенгальские огни, которые бросали свой красный и белый свет на благородные греческие фигуры людей и лошадей, которые царят над ним. Папа появился на своем балконе; толпа прокричала три вива; он простер свои руки; толпа упала на колени и получила его благословение; он удалился, факелы были погашены, и толпа рассеялась в одно мгновение.

На той же неделе наступил день рождения Рима. Большой обед был дан в Термах Тита, под открытым небом. Компания была на траве на площади; музыка в одном конце; ложи, заполненные красивыми римскими женщинами, занимали другие стороны. Это была новая вещь здесь, этот народный обед, и римляне приветствовали его в опьянении надежды и удовольствия. Стербини, автор «Весталки», председательствовал: многие другие, подобные ему, долгое время изгнанные и восстановленные в своей стране нынешним Папой, были за столами. Колизей и триумфальные арки были в поле зрения; изображение римской волчицы с ее королевским питомцем было воздвигнуто высоко; гости, с криками и музыкой, поздравляли себя с обладанием в лице Пия IX новым и более благородным основателем для другого государства. Среди речей та, что принадлежала маркизу д'Адзельо, человеку литературной известности в Италии и зятю Мандзони, содержала этот отрывок (он набрасывал прошлую историю Италии):—

«Корона перешла к голове немецкого монарха; но он носил ее не на пользу, а во вред христианству — миру. Император Генрих был тираном, который утомил терпение Бога. Бог сказал Риму: «Я даю вам императора Генриха»; и с этих холмов, которые окружают нас, Гильдебранд, Папа Григорий VII, поднял свой суровый и мощный голос, чтобы сказать императору: «Бог не дал тебе Италию, чтобы ты мог уничтожить ее», и Италия, Германия, Европа увидели своего мясника, простертого у ног Григория в покаянии. Италия, Германия, Европа тогда зажгли в сердце первую искру свободы».

Рассказ об обеде прошел цензуру и был опубликован: посол Австрии прочитал его и обнаружил, с поистине восхитительной скромностью и откровенностью, что этот отрывок должен был намекать на его императора. Он должен забрать свои паспорты, если такие удары в лоб должны быть сделаны. И так газета была конфискована, и рассказ об обеде передавался только из уст в уста, от тех, кто уже прочитал его. Также идея обеда в честь праздника Папы оставлена, чтобы не было сказано снова что-то слишком откровенное; и они говорят мне здесь, со смехом: «Я полагаю, вы присутствовали на первом и последнем народном обеде». Таким образом, мы можем видеть, что свобода Рима еще не продвигается семимильными шагами; и новому Ромулу нужно будет быть готовым к делам, по крайней мере, столь же смелым, как его предшественник, если он собирается открыть новый порядок вещей.

Я не могу хорошо закончить свою болтовню на эту тему лучше, чем переведя отрывок из программы «Contemporaneo», который представляет надежду Рима в этот момент. Он ведется людьми известного таланта.

«Contemporaneo» (Современник) — это журнал прогресса, но умеренного, как считают лучшим добрые и мудрые, в соответствии с волей нашего лучшего из принцев и потребностями и ожиданиями публики....

«Через дискуссию он желает подготовить умы к принятию реформ, как только и насколько они благоприятствуются законом возможности».

«Каждая попытка, которая делается вопреки этому социальному закону, должна провалиться. Тщетно надеяться на плоды от дерева не в сезон, и столь же тщетно вводить лучшие меры в страну, не подготовленную к их принятию».

И так далее. Я намеревалась перевести полностью программу, но время поджимает, и закон возможности не благоприятствует, так как моя «возможность» уезжает в Лондон сегодня днем. Я дала достаточно, чтобы отметить смысл всего. Легко будет увидеть, что не с платформы, принятой «Contemporaneo», Ликург законодательствовал или Сократ учил — что христианская религия распространялась или Церковь была реформирована Лютером. Возможность, которую мученики нашли здесь, в Колизее, из крови которых выросло это великое дерево Папства, не была того рода, которого ждали эти умеренные прогрессисты. Тем не менее, они могут быть хорошими школьными учителями для Италии и не должны быть презираемы в эти мирные времена.

Еще немного, о старом и новом, из Тосканы.

ПИСЬМО XV.

Италия. — Фрукты и цветы на пути из Флоренции в Рим. — Умбрийская равнина. — Ассизи. — Святые. — Обучение в школах. — Пий IX. — Этрусская гробница. — Перуджа и ее запасы раннего искусства. — Портреты Рафаэля. — Флоренция. — Великий герцог и его политика. — Свобода прессы и ее влияние. — Американские скульпторы. — Гриноу и его новые работы. — Пауэрс. — Его статуя Калхуна. — Обзор его усилий. — Фестивали Святого Иоанна во Флоренции. — Болонья. — Женщины-профессора в ее университете. — Матильда Тамброни и другие. — Милан и ее женщина-математик. — Состояние женщины в Италии. — Равенна и Байрон. — Венеция. — Адда. — Милан и его окрестности, и Мандзони. — Волнения. — Национальные дела.

Милан, 9 августа 1847 г.

С тех пор как я покинула Рим, я не могла украсть ни минуты у богатых и разнообразных объектов передо мной, чтобы написать о них. Поэтому я сделаю краткий ретроспективный взгляд на пройденное.

Я проехала из Флоренции в Рим по маршруту Перуджи и впервые увидела итальянские виноградники. Виноград висел маленькими гроздьями. Когда я вернусь, они будут полны света и жизни, но поля не будут такими очаровательно свежими, ни такими эмалированными цветами.

Изобилие красных маков, которые танцуют на каждой стене и сверкают по всей траве, является большим украшением пейзажа. При полном солнечном свете их киноварь наиболее красива. По праву Церера могла собирать такие маки, чтобы смешать их со своей пшеницей.

Мы поднялись на холм к Ассизи, и мои уши затрепетали, как от многих старых запомнившихся мелодий, когда старый крестьянин звучной фразой велел мне выглянуть и увидеть равнину Умбрии. Я оглянулась и увидела карету, с трудом поднимающуюся по крутой тропе, запряженную парой тех светлоокрашенных волов, которыми так восхищался Шелли. Я стояла недалеко от места, где Гете встретился с небольшим приключением, которое он описал с еще большим, чем обычно, тонким юмором. Кто может когда-либо быть один хоть на мгновение в Италии? Каждый камень имеет голос, каждое зерно пыли кажется инстинктивно наделенным духом из Прошлого, каждый шаг напоминает какую-то строку, какую-то легенду давно забытых знаний.

Ассизи был чрезвычайно очарователен для меня. Так тихо! — весь временный шум и суета кажутся приглушенными до сих пор присутствием святого. Так чисто! — дожди небесные смывают все нечистоты в долину. Должна признаться, что в других местах я разделяла чувства Диккенса по отношению к Святому Франциску и Святому Себастьяну как к «Mounseer Tonsons» католического искусства. Святой Себастьян мне не так надоел, ибо красота и юность фигуры делают монотонность, с которой трактуется тема его мученичества, несколько менее утомительной. Но Святой Франциск такой печальный, и такой экстатичный, и такой коричневый, такой полностью монах, — и Святая Клара такая полностью монахиня! Мне было очень жаль ее, что он смог увлечь ее от человеческой жизни к небесной; она кажется такой печальной и такой изнуренной этим усилием. Но здесь, в Ассизи, невозможно не быть пронизанным духом, который исходил из той жизни. Вот комната, где его отец запер мальчика, чтобы наказать за его раннюю суровость преданности. Вот картина, которая представляет его лишенным всех внешних вещей, даже его одежды, — посвящающим себя, телом и душой, служению Богу тем способом, который он считал наиболее приемлемым. Вот подземная часовня, где покоятся эти усталые кости, приветствуемые слезами стольких усталых паломников, которые пришли сюда, чтобы искать силы в его примере. Вот церкви наверху, полные работ раннего искусства, оживленные заразительностью великого примера. Невозможно не склонить голову и не почувствовать, сколь могущественное влияние исходит от одной души, искренней в своем служении истине, в какой бы форме эта истина ни приходила к ней.

Нас сопровождала группа опрятных, миловидных школьниц; они заходили вместе с нами в маленькие часовни, украшенные картинами, что открывались на каждом углу улиц, и с почтительной дистанции улыбались нам. Некоторым из них было по четырнадцать-пятнадцать лет. Я обнаружила, что в школе они учат только чтение, письмо и шитье; впрочем, первое они знали достаточно хорошо, если только им удавалось раздобыть книги, чтобы применить это умение. Несмотря на спокойствие Ассизи, на каждой стене можно было прочесть «Да здравствует Пий IX!», и мы обнаружили, что гиды и лавочники полны смутных надежд, связанных с ним. Старая любовь, сделавшая столь богатой эту воздушную колыбель святого Франциска, по-прежнему ярко пылает в сердцах людей; они, как и всегда, жаждут поклонения героям и громко ликуют при малейшем появлении объекта для него.

Церковь у подножия холма, Санта-Мария-дельи-Анджели, кажется безвкусной после Ассизи. Она также полна свидетельств о святом Франциске, его страданиях и триумфах. Здесь, в маленькой часовне, находится и знаменитая картина Овербека; слишком точная копия, но как же она отличается по своему воздействию от раннего искусства, которое мы только что видели наверху! Гармоничная, но холодная, серьезная, но скучная; детство прекрасно, но не тогда, когда оно затягивается или, вернее, переносится в тот период, когда мы ожидаем страсти, разнообразных средств выражения и мужской силы.

Перед тем как добраться до Перуджи, я посетила этрусскую гробницу, расположенную недалеко от дороги; говорят, что это одна из самых прекрасных в Этрурии. Склон холма полон таких гробниц, но раскопки стоят дорого и проводятся нечасто. Впечатление от этой превзошло мои ожидания; в ней находилось несколько женских фигур, исполненных достоинства и спокойствия, когда на них поочередно падал тусклый свет лампы. Выражение лиц этих фигур свидетельствует о том, что положение женщины в этих государствах было благородным. Их «орлиные гнезда» бережно хранили самку орла, которая несла дозор в гнезде.

Перуджа тоже расположена на величественном холме. Какое ежедневное волнение вызывает такой вид, открывающийся на каждом шагу! Жизнь стоит в десять раз дороже в городе, расположенном таким образом. Перуджа полна, переполнена сокровищами раннего искусства. Я видела их так быстро, что теперь это кажется сном, но, безусловно, с пользой, с многократным приобретением, подобным тому, которое, как считал Магомет, он получил от своих пятиминутных визитов в иные сферы. Здесь есть два портрета Рафаэля в юности: трогательно видеть, какое влияние этот ангел оказывал на всех, кто окружал его с самого начала.

Флоренция! Я была там месяц и, в некотором смысле, увидела Флоренцию: то есть я составила опись того, что там можно увидеть, и не без большой интеллектуальной пользы. Там слишком много того, что действительно достойно восхищения в искусстве, — природа его развития предстает перед вами слишком ясно, чтобы ее можно было игнорировать. О таких вещах — в другом месте.

Мне не нравится Флоренция так, как города, более чисто итальянские. Естественный характер здесь выглажен и переделан по французскому образцу; однако нет ни французской живости, ни итальянской. Великий герцог — все более встревоженный положением, в котором он оказался между влиянием Папы и Австрии, — продолжает умолять и приказывать своему народу сохранять спокойствие, и они спокойны и угрюмы, как смерть. Это все внешне; внутри же Тоскана пылает. Частное просвещение не прошло даром, и в широких кругах существует ментальная подготовка к совершенно иному положению вещей, нежели нынешнее, с горячим желанием распространить это среди народа в целом. Суверен был вынужден на данный момент дать больше свободы печати, и наблюдается немедленный приток мыслей к новому выходу; если он останется открытым на несколько месяцев, влияние на основную массу народа не может не быть значительным. Я намеревалась перевести некоторые отрывки из программы «Patria», одной из газет, недавно основанных во Флоренции, но времени не хватает. Одна из статей в том же номере, написанная Ламбрускини о долге духовенства в этот момент, содержит взгляды, столь же либеральные, как и те, что можно найти в печати где-либо в мире. Больше об этом — когда я вернусь в Рим осенью, когда надеюсь найти немного досуга, чтобы обдумать увиденное и, если сочту достойным, изложить результат на бумаге.

Я посетила мастерские наших скульпторов; у Грино в глине есть «Давид», который обещает высокую красоту и благородство, барельеф, полный грации и нежного выражения; он также лепит голову Наполеона и справедливо полон энтузиазма в этом исследовании. Его большую группу я не видела в таком состоянии, чтобы быть уверенной в своем впечатлении. Лицо «Пионера» очень тонкое, форма женщины грациозна и выразительна; но я не была удовлетворена индейцем. Я увижу ее более целостно по возвращении во Флоренцию.

Что касается «Евы» и «Греческой рабыни», я могла лишь присоединиться к остальному миру в восхищении их красотой и тонким чувством природы, которые они демонстрируют. Статуя Калхуна полна силы, проста и величественна в позе и выражении. В бюстах Пауэрс кажется мне непревзойденным; все же ему не следует тратить свои лучшие годы на занятие, которое не может удовлетворить его амбиции или развить его способности. Если наша страна любит себя, она закажет ему какую-нибудь великую работу, прежде чем расцвет его гения будет растрачен по пустякам, а лучшие годы уйдут на второстепенные вещи.

Я видела во Флоренции праздники святого Иоанна, но это жалкое зрелище для того, кто видел неаполитанский и римский народ по таким случаям.

Покинув Флоренцию, я приехала в Болонью — ученую Болонью; поистине итальянский город, полный выражения, физиогномики, так сказать. Женщина должна любить Болонью, ибо там искра интеллекта в женщине лелеялась с благоговейной заботой. Не только в прежние века, но и в этом Болонья воспитала женщину, достойную званий своего университета, и в их Чертозе они с гордостью показывают памятник Матильде Тамброни, покойному профессору греческого языка. Ее письма, сохраненные друзьями, как говорят, составляют очень ценную коллекцию. В их анатомическом зале находится бюст женщины, профессора анатомии. В искусстве у них были Проперция де Росси, Элизабетта Сирани, Лавиния Фонтана, и они с удовольствием отводят их работам видное место.

В других городах только мужчины имеют свое Casino dei Nobili, где они устраивают балы, conversazioni и подобные развлечения. Здесь женщины имеют свое, и они — душа общества.

В Милане я также вижу в Амброзианской библиотеке бюст женщины-математика. Эти вещи заставляют меня чувствовать, что, если положение женщины в Италии столь угнетенно, все же добрая воля к лучшему не совсем отсутствует. Еще более значимо почитание Мадонны и бесчисленных святых женщин, которые, если, подобно святой Терезе, обладали интеллектом наравне с благочестием, становились не только утешительницами, но и советчицами для духа мужчин.

Равенну я тоже видела, и ее древнее христианское искусство, Пинету, где Байрон любил ездить верхом, и жалкие апартаменты, где, подбодренный новой привязанностью, в которой было больше нежной дружбы, чем страсти, он чувствовал себя менее несчастным, чем в прекрасной Венеции или величественной Генуе.

Все детали этого визита в Равенну милы. Я когда-нибудь опишу их. О Падуе тоже то немногое, что можно сказать, следует сказать подробно.

О Венеции и ее зачарованной жизни я не могла бы говорить; это должно лишь отзываться эхом в музыке. Только там я начала чувствовать во всей полноте венецианское искусство. Его можно увидеть только в его собственной атмосфере. Никогда у меня не было ни малейшего представления о том, что можно увидеть в Венеции. Мне кажется, будто никто еще не видел ее — настолько отсутствует какое-либо выражение того, что я чувствовала сама. Венеция! На эту тему я не буду много писать, пока время, место и способ не согласуются, чтобы сделать это уместным.

Венеция, где все в прошлом, — подходящее убежище для династий прошлого. Герцогиня де Берри владеет одним из самых красивых дворцов на Большом канале; герцог де Бордо арендует другой; мадемуазель Тальони купила знаменитый Ка-д'Оро, и он находится на ремонте. Благодаря моде, сделавшей Венецию убежищем такого рода, дворцы, редко населяемые представителями их древних имен, являются ценной собственностью, и благородным строениям не дадут погрузиться в море, над которым они так гордо возвышались. Реставрации также сделаны с отличным вкусом и суждением — ничто не испорчено. Три из этих прекрасных дворцов теперь являются отелями, так что проезжий посетитель может наслаждаться с их балконов всеми чудесными зрелищами венецианской ночи и дня так же, как любой из их прежних владельцев. Я была в «Европе», бывшем дворце Джустиниани, с лучшим воздухом, чем те, что на Большом канале, и более открытым видом, чем у «Даниэли».

Мадам де Берри устроила развлечение в день рождения своего сына, и старая герцогиня Ангулемская приехала из Вены, чтобы посетить его. Это была сцена из сказочной страны, дворец полон света, так что с канала можно было видеть даже картины на стенах. Выходя из гондол, элегантно одетые дамы и джентльмены казались выходящими из воды; мы также видели, как они скользили вверх по большой лестнице, шурша перьями, и в приемных залах строили и принимали обычные гримасы. Хороший оркестр, расположившийся на противоположной стороне канала, играл в это время, и флотилия гондол задерживалась там, чтобы послушать. Я тоже, среди толпы — приятное положение только в Венеции, — думала о Стюартах, Бурбонах, Бонапартах здесь, в Италии, и вознесла молитву, чтобы другие имена, когда их владельцы имеют власть, но не имеют сердца использовать ее для освобождения человечества, могли быть добавлены к списку, и другие принцы, более богатые кровью, чем мозгом, могли приехать, чтобы насладиться вечной villeggiatura в Италии. Это не показалось мне жестоким пожеланием. Зрелище величия удовлетворит любое законное желание таких умов. Мягкое наказание для распространителей lettres de cachet и шпильбергских темниц для своих ближних.

Проведя более двух недель в Венеции, я приехала сюда, остановившись в Виченце, Вероне, Мантуе, на озере Гарда, в Брешии. Конечно, я узнала больше, чем когда-либо за любые предыдущие десять дней моего существования, и сформировала представление о том, что необходимо для изучения искусства и его истории в этих регионах. Конечно, у меня никогда не будет времени продолжать это, но это наслаждение — смотреть на эти славные перспективы, даже когда нет надежды войти в них.

Сильный ливень заставил меня остановиться в пути. Было поздно ночью, и я почти спала, когда, разбуженная звуком бурлящих вод, я вскочила и спросила: «Это Адда?» — и это была она. Настолько глубоко впечатление, произведенное простым естественным рассказом, подобным рассказу о странствиях Ренцо в «Обрученных», что воспоминание о том, как он слышал Адду таким образом, пришло мне на ум сразу, и Адда показалась знакомой, как будто я была уроженкой этого края.

Как шотландские озера кажутся владением Вальтера Скотта, так и Милан с его окрестностями в сознании иностранца принадлежит Мандзони. Я видела его с тех пор, кроткого властелина этого широкого домена; его волосы белы, но глаза все еще сияют, как когда он впервые увидел видения истины, простой нежности и благочестия, которые он так восхитительно запечатлел для нашего блага. Те, кто вокруг, сетуют, что привередливость его вкуса мешает ему завершать и публиковать больше, и что таким образом сокровищница редких знаний и утонченной мысли уйдет от нас, не принеся нам пользы. У нас, впрочем, нет права жаловаться, то, чем мы обладаем из его рук, столь превосходно.

В этот момент в Италии большое волнение. Предполагаемый шпион Австрии был убит в Ферраре, и туда введены австрийские войска. Делается вид, что в Риме был раскрыт заговор; последовавшие беспорядки были подавлены. Формируется Национальная гвардия. Все вещи, кажется, возвещают, что здесь неизбежно какое-то важное изменение, но какое? Ни радикалы, ни умеренные не осмеливаются предсказывать с уверенностью, и я еще слишком чужая, чтобы говорить с уверенностью о впечатлениях, которые я получила. Но невозможно не надеяться.

ПИСЬМО XVI.

Обзор прошлого и настоящего. — Достоинства итальянской литературы. — Мандзони. — Итальянские диалекты. — Милан, миланцы и простота их языка. — Север Италии и турне в Швейцарию. — Итальянские озера. — Маджоре, Комо и Лугано. — Озеро Гарда. — Лодочники озер и гондольеры. — Леди Франклин, вдова мореплавателя. — Возвращение в Милан и праздники. — Архиепископ. — Австрийское правление и австрийская политика. — Будущие надежды Италии. — Взгляд на Павию, Флоренцию, Парму и Болонью, и работы мастеров.

Рим, октябрь 1847 г.

Думаю, мое последнее письмо было из Милана и написано после того, как я видела Мандзони. Это было для меня большим удовольствием. Я теперь видела самых важных представителей, которые выжили из последней эпохи в мысли. Нашему веку еще предстоит сделать свои демонстрации, увенчать своих героев и поэтов.

Хотя современная итальянская литература не бедна, как полагают многие люди на расстоянии, а, напротив, удивительно богата признаками таланта, если мы рассмотрим обстоятельства, при которых она борется за существование, все же очень немногие писатели имеют или заслуживают европейскую или американскую репутацию. Там, где целая страна так подавлена, ее лучшие умы не могут возглавить прогресс века; им приходится слишком много страдать, слишком много объяснять. Но среди немногих, кто благодаря глубине духовного опыта и красоте формы, в которой он выражен, принадлежит не только Италии, но и миру, Мандзони занимает высокое место. Пассивные добродетели, которым он учит, — это уже не то, что нужно; нравы, которые он рисует с такой деликатной верностью, начинают меняться; но дух его работ — нежное благочестие, чувствительность к значению каждой самой скромной формы жизни, деликатный юмор и сатира, столь свободные от презрения, — они бессмертны.

Молодая Италия отвергает Мандзони, хотя и не без почтения; Молодая Италия ценит его работы, но чувствует, что доктрина «Молись и жди» не для нее в этот момент — что ей нужна более пылкая надежда, более активная вера. Она права.

Хорошо известно, что путешественник, если он знает итальянский язык, как он написан в книгах, стандартный тосканский, все еще чувствует себя чужаком во многих частях Италии, не в силах понять диалекты с их живыми сокращениями и остроумным сленгом. Венецианский я понимала несколько, и могла вникнуть в комизм и наивность гондольеров, которые, как класс, имеют необычную долю характера. Но миланский я сначала не могла понять вовсе. Их язык казался мне отвратительно резким, а их жесты бессмысленными. Но после того, как друг, обладающий той широкой и готовой симпатией, которую легче найти в Италии, чем где-либо еще, перевел для меня дословно на французский некоторые стихи, написанные на миланском, а затем прочитал их вслух в оригинале, я поняла своеобразную интонацию голоса и идиому людей и была очарована этим, как очаровываешься инстинктивным остроумием и мудростью детей.

В Милане очень мало что можно увидеть по сравнению с любым другим итальянским городом; и это было очень удачно для меня, позволив интервал покоя в доме, который я не могу взять, когда снаружи так много всего, искушающего меня к непрестанному наблюдению и изучению. Я проехала через Север Италии с постоянно возрастающим пылом интереса. Когда я думала об Италии, это всегда был Юг, Римские государства, Тоскана. Но теперь я стала глубоко интересоваться историей, институтами, искусством Севера. Фрагменты прошлого отмечают прогресс его волн так ясно, что я научилась понимать, ценить их каждый день больше, знать, как использовать книги о них. У меня будет много чего сказать на эти темы однажды.

Покинув Милан, я отправилась на озеро Маджоре, а затем в Швейцарию. Об этом турне я не буду говорить здесь; это был прекрасный маленький роман сам по себе, и бесконечно освежающе было быть так близко к природе в этих грандиозных и простых формах после стольких волнующих мыслей об искусстве и человеке. День, проведенный в Сен-Бернардене, с его высокими пиками и меняющимися огнями на далеких снегах — его святыми, изысканными долинами и водопадами, его историями об орлах и сернах, был величайшим освежением, которое я когда-либо испытывала: это было бодряще, как холодная ванна после жары толпы, среди которой слушаешь какую-нибудь самую красноречивую орацию.

Возвращаясь из Швейцарии, я провела две недели на озере Комо, а затем посетила Лугано. Нет преувеличения в восторженном чувстве, с которым художники и поэты смотрели на эти итальянские озера. Их красоты своеобразны, очаровательны, бесчисленны. «Титан» Рихтера, «Годы странствий» Гёте, «Елена» Тейлора, картины Тернера не подготовили меня к видениям красоты, которые ежедневно приводили в восторг глаза и сердце в тех регионах. Нашей стране природа была наиболее щедра; но у нас нет ничего подобного, что могло бы сравниться с этими озерами, как они видятся под итальянским небом. Что касается тех лиц, которые претендовали на открытие, что эффекты света и атмосферы были не прекраснее, чем они находили в наших собственных озерных пейзажах, я могу только сказать, что они должны быть чрезвычайно тупыми в организации — дефект, не редкий среди американцев.

Природа, кажется, трудилась, чтобы выразить свое полное сердце столькими способами, сколько возможно, когда она создавала эти озера, формировала и засаживала их берега. Озеро Маджоре грандиозно, блистательно в своей красоте; вид на Альпы придает сцене своего рода лирическое возвышение. Озеро Гарда такое мягкое и прекрасное — такое сверкающе-сладкое с одной стороны, руины древних дворцов поднимаются так мягко с красотами того берега; но на другом конце, среди Тироля, оно возвышенно, спокойно, сконцентрировано в своем значении. Комо нельзя лучше описать в целом, чем словами Тейлора:

«Мягко возвышенно, обильно прекрасно».

Лугано более дикое, более свободное в своей красоте. Я была на нем в сильный шторм; было немного опасности, как раз достаточно, чтобы воодушевить; его воды были бурными, и облака проносились над соседними пиками. Мне очень нравятся лодочники на этих озерах; они имеют сильный и быстрый характер. С простыми чертами лица, они более честны и мужественны, чем итальянские мужчины, встречающиеся на больших дорогах; их разговор не такой остроумный, как у венецианских гондольеров, но живописный, и то, что французы называют incisive. Очень трогательными были некоторые из их историй, как они рассказывали их мне, останавливаясь иногда на озере.

На этом озере я также встретила леди Франклин, жену знаменитого мореплавателя. Она была в Соединенных Штатах и проявила равную проницательность и откровенность в замечаниях о том, что она видела там. Она дала мне интересные подробности о положении вещей на Земле Ван-Димена, где она провела семь лет, когда ее муж был там у власти.

Я вернулась в Милан к великому празднику Мадонны, 8 сентября, и тем, что были устроены для въезда архиепископа, который состоялся на той же неделе. Они вызвали столько чувств, сколько миланцы могут иметь шанс проявить, этот архиепископ был гораздо ближе к общественному сердцу, чем его предшественник, который был бедным слугой Австрии.

Австрийское правление всегда одинаково ненавистно, и время, вместо того чтобы сглаживать различия, только делает их более вопиющими. Австрийская раса не имеет способностей, которые когда-либо могли бы позволить им понять итальянский характер; их политика, столь хорошо придуманная, чтобы парализовать и подавлять на время, не может убить, и всегда есть сила, работающая внизу, которая еще, и я думаю, теперь скоро, стряхнет этот инкуб. Итальянская знать всегда держала захватчика на расстоянии; они вовсе не были соблазнены или развращены приманками удовольствия или власти, но проявили пассивный патриотизм, весьма почетный для них. В среднем классе бродит много мыслей, и есть способность к усилию; в нынешней системе это не может проявиться, но оно там; мысль бродит и еще произведет вино, которое зажжет ломбардские вены, когда придет время для действия. Низшие классы населения действительно в тупом состоянии. Цензура печати предотвращает все легкие, естественные способы их обучения; нет публичных собраний, нет свободного доступа к ним со стороны более образованных и стремящихся умов. Австрийская политика состоит в том, чтобы позволить им некоторую степень материального благополучия, и хотя так много богатства выкачивается из страны для службы иностранцам, все же достаточно должно оставаться на этих богатых равнинах, чтобы комфортно кормить и одевать жителей. Тем не менее, великое моральное влияние действий Папы, хотя и препятствуемое в их случае, достигает и пробуждает их, и они тоже почувствовали трепет негодования при оккупации Феррары. Низкое поведение полиции по отношению к народу, когда в Милане некоторые юноши были решительны петь гимн в честь Пия IX, когда праздники для архиепископа предоставили столь законный повод, пробудило всех людей к необычному чувству. Дворяне протестовали, и у Австрии не хватило мужества упорствовать, как обычно. Она не могла поддержать свою полицию, которая бросилась на беззащитную толпу, не имевшую доли в том, что вызвало их недовольство, кроме как по симпатии, и, гоня их как овец, ранила их в спины. Австрия чувствует, что теперь нет симпатии к ней в этих делах; что не в интересах мира поддерживать ее. Ее политика, действительно, слишком тщательно организована, чтобы измениться, кроме как через революцию; ее цель — служить, во-первых, правящей семье вместо народа; во-вторых, с народом искать физическое благо в предпочтение интеллектуальному; и, в-третьих, предпочесть кажущийся внешний мир внутренней жизни. Эта политика может изменить свою оппозицию с тиранической на коварную; она не может знать другого изменения. Тем не менее, я встречаю людей, которые называют себя американцами — жалкие, бездумные Исавы, недостойные своего высокого первородства, — которые думают, что чечевичная похлебка может удовлетворить потребности человека, и что венцы, слушающие вальсы Штрауса, ломбардский крестьянин, ужинающий своей полентой, достаточно счастливы. Увы! У меня тем больше причин стыдиться своих соотечественников, что это не среди бедных, у которых так много труда, что мало времени думать, а те, кто богат, кто путешествует — телом, то есть, они не путешествуют умом. Поглощенные дома жаждой наживы, любовью к показу, за границей они видят только экипажи, прекрасную одежду, еду — у них нет сердца для идеи, для судьбы нашей собственной великой нации: как они могут чувствовать дух, который борется сейчас в этой и других странах Европы?

Но о надеждах Италии я напишу более полно в другом письме и изложу то, что видела, что чувствовала, что думала. Я поехала из Милана в Павию и видела ее великолепную Чертозу, я провела несколько часов в изучении ее богатств, особенно скульптур ее фасада, полных силы и духа. Затем я отправилась во Флоренцию через Парму и Болонью. В Парме, хотя и больная, я пошла посмотреть все работы мастеров. Удивительная красота наполняет их — не та, что является избранной пищей моей души, но благородная красота, которая донесла свое послание и до меня. Эти работы разрушаются; будет не бесполезно описать их в книге. Кроме этих картин, я ничего не видела в Парме и Модене; эти государства вынуждены затаить дыхание, пока их бедные, невежественные суверены прячутся по углам, надеясь скрыться от надвигающейся бури. Обо всем этом больше в моем следующем письме.

ПИСЬМО XVII.

Первые впечатления от Рима весной. — Папа. — Рим как столица. — Тоскана. — Свобода печати там только что установлена. — Просвещенные умы и доступные наставники Тосканы. — Итальянская оценка Пия IX и влияние, настоящее и будущее, его трудов. — Иностранное вторжение — проклятие Италии. — Вторжение австрийцев в Италию и его последствия. — Апостасия Луи-Филиппа, обращенная на пользу свободы. — Великий праздник во Флоренции в честь дарования Национальной гвардии. — Американские скульпторы, Грино, Кроуфорд, и их участие в празднике. — Американцы вообще в Италии. — Гимны во Флоренции в честь Пия IX. — Счастливое предзнаменование, которое можно извлечь из мудрой покорности народа. — Выражение симпатии со стороны Америки к Италии, на которое искренне надеются.

Рим, 18 октября 1847 г.

Весной, когда я приехала в Рим, люди были в опьянении радости от первых серьезных мер реформы, принятых Папой. Я видела с удовольствием их детскую радость и доверие. С равным удовольствием я видела Папу, у которого в выражении лица не столько признаки интеллектуального величия, сколько благородства и нежности сердца, широких и либеральных симпатий. Сердце говорило с сердцем между принцем и народом; было прекрасно видеть непосредственное доброе влияние, оказанное человеческим чувством и щедрыми замыслами со стороны правителя. Он хотел быть отцом, и итальянцы, с той готовностью гения, которая характеризует их, сразу вошли в эти отношения; они, римский народ, заклейменный предрассудками как столь хитрый и свирепый, показали себя детьми, жаждущими учиться, быстрыми в послушании, счастливыми доверять.

Все же сомнения всегда присутствовали, не была ли вся эта радость преждевременной. Задача, предпринятая Папой, казалась представляющей непреодолимые трудности. Никогда не легко вливать новое вино в старые мехи, и наш век — это век, когда все вещи стремятся к великому кризису; не просто к революции, но к радикальной реформе. От самих людей должна прийти помощь, а не от принцев; в новом положении вещей не будет никого, кроме естественных принцев, великих людей. От стремлений общего сердца, от учений совести в индивидуумах, а не от старой, покрытой плющом церкви, давно подкопанной, разъеденной временем и изъеденной паразитами, должна прийти помощь. Рим, чтобы вернуть свою славу, должен перестать быть церковной столицей; должен отречься от всей этой роскошной мишуры, чья поэзия, чья картина не очаровывает никого больше, чем меня, но чей смысл весь из прошлого и не находит отклика в будущем. Хотя я горячо сочувствовала теплой любви народа, лесть ведущих писателей, которые были столь готовы принять все из рук принца, Церкви, как дар и милость, вместо того чтобы постоянно подразумевать, что это право народа, была очень отталкивающей для меня. Умеренная партия, как и все, кто в переходном состоянии управляет делами с постоянным взглядом на благоразумие, всегда лишена достоинства в своих изложениях; читать их неприятно и угнетающе.

Переехав в Тоскану, я обнаружила, что свобода печати только что установлена, и существует превосходная подготовка к ее использованию. «Alba», «Patria» были начаты и продолжались с равным суждением и духом. Их цель — просвещать молодежь, просвещать простой народ; они видят, что это должно быть сделано путем бесстрашного продвижения мысли, однако призывают к умеренности в действиях, пока время еще столь трудно, а многие из его признаков сомнительны. Они стремятся разрушить те барьеры между различными государствами Италии, реликты варварского состояния политики, искусственно поддерживаемые хитростью ее врагов. Стремясь не разрушить то, что действительно присуще итальянскому характеру — защиты и различия, которые дают индивидуальному гению шанс расти, а плодам каждого региона созревать естественным путем, — они стремятся к гармонии духа в отношении мер образования и деловых вопросов, без чего Италия никогда, как одна нация, не сможет представить фронт, достаточно сильный, чтобы противостоять иностранному грабежу, и из-за отсутствия чего здесь тратится так много времени и таланта, а внутреннее развитие почти полностью сдерживается.

В Тоскане есть большой корпус просвещенных умов, хорошо подготовленных быть наставниками, старшими братьями и опекунами простого народа, и чьи сердца горят желанием выполнить эту благородную миссию. Раньше это было почти невозможно для них по причинам, которые я назвала, говоря о Ломбардии; но в течение этих последних четырех месяцев, когда путь был открыт свободой печати и созданием Национальной гвардии — столь ценной, прежде всего, как дающей повод для публичных собраний и свободного обмена мыслями между различными классами, — удивительно, как много света они смогли распространить.

Один болонец, которому я заметила: «Как вы можете быть столь полны доверия, когда все ваши надежды зависят не от признания принципов и потребностей всем народом, а от жизни одного смертного человека?», ответил: «Ах! Но вы не учитываете, что его жизнь дает нам шанс осуществить это признание. Если Пий IX будет пощажен нам на пять лет, его преемникам будет невозможно когда-либо взять обратный курс. Наша нация обладает гением столь живым — мы несчастны, но не глупы, мы, итальянцы, — мы можем научиться за два месяца тому, на что у других наций уходит двадцать лет». Это не показалось мне хвастовством, когда я вернулась в Тоскану и увидела великое развитие и распространение мысли, которые произошли за мое краткое отсутствие. Великий герцог, благонамеренный, хотя и тупой человек, осмелился объявить себя «ИТАЛЬЯНСКИМ принцем», и сердце Тосканы подпрыгнуло от надежды. Теперь глубоко и справедливо чувствуется, что проклятие Италии — иностранное вторжение; что если бы она могла обойтись без иностранной помощи и быть свободной от иностранной агрессии, она нашла бы элементы спасения внутри себя. Все ее усилия направлены к этому, к восстановлению естественного положения вещей; пусть Небеса даруют им успех! Сама я верю, что они достигнут его. Я вижу больше причин для надежды, так как больше знаю о людях. Их опрометчивые и сорванные попытки научили их благоразумию; они нужны в цивилизованном мире как особое влияние; их лидеры — мыслящие люди, их дело правое. Я верю, что Италия возродится к новой жизни, и, вероятно, более великой, более истинно богатой и славной, чем в любую эпоху ее прежнего величия.

В период моего отсутствия австрийцы вошли в Феррару. Хорошо, что они рискнули на этот шаг, ибо это показало им трудности в действиях против принца Церкви, который в то же время является другом народа. Положение было новым, и они, вероятно, были удивлены результатом — удивлены твердостью Папы, удивлены негодованием, смягченным спокойной решимостью со стороны итальянцев. Низкая апостасия Луи-Филиппа на этот раз обернулась на пользу свободы. Он отказался от доброго взаимопонимания с Англией, которое было одной из главных черт его политики, в надежде возвеличить и обогатить свою семью (не Францию, он не заботился о Франции); он не знал, что прокладывает путь для итальянской свободы. Англия теперь вынуждена играть роль немного ближе к своим претензиям как защитника прогресса, чем она часто делает, и призрак Лафайета смотрит вниз, не без удовлетворения, видя «Конституционного короля», порицаемого подданными, которых он обманул и усыпил столь хитро. Король Сардинии — никчемный человек, в котором никто не питает доверия, что касается его сердца или чести; но напряжение вещей, вероятно, удержит его на правильной стороне. Маленькие суверены сначала шумели, потом убежали в испуге, когда обнаружили, что внутри зачарованного круга действительно поднялся дух — дух, способный бросить вызов, превзойти заклинания изможденных премьеров и слабоумных монархов.