«Древний Рим и современная Америка»

Каково было происхождение этих демонстраций? Были ли они естественным взрывом народной страсти, подпитываемой готовностью масс верить на слово? Были ли они спровоцированы врагами Тиберия и Пизона, чтобы оказать впечатление на колеблющуюся часть сената? Мы никогда этого не узнаем. Все, что достоверно, — это то, что к вечеру того дня, когда происходили эти демонстрации, никто в Риме, и меньше всего сам обвиняемый, уже не питался иллюзией, будто Пизон может быть оправдан по выдвинутому обвинению, каким бы абсурдным и несправедливым оно ни было. Сенат, ослабленный столькими внутренними раздорами и столькими гражданскими войнами, уже не представлял собой достаточно сильного собрания, чтобы осмелиться противостоять этой безумной ярости со стороны народных масс. К вечеру Пизон упал духом и уже решил отказаться от борьбы. Но его сыновья сплотились вокруг него и вдохнули в него новую смелость. Предпринимались новые попытки склонить Тиберия противопоставить свой авторитет потоку клеветы и безумной ненависти. Оставил ли Тиберий хоть малейший просвет? Или сыновья и друзья Пизона обманывались сами и обманывали его? Несомненно то, что на следующий день Пизон снова набрался смелости и вернулся в сенат, где продолжил свою защиту, отражая и парируя новые нападки, не сводя глаз с Тиберия — человека, который более кого бы то ни было был убежден в его невиновности и от которого одно слово могло бы оказаться для него столь полезным. Однако Тиберий не осмелился произнести это слово. Окруженный столькими врагами и подозрениями, даже он — владыка мира, как называют его историки, — не чувствовал себя достаточно сильным, чтобы вступить в открытый поединок с общественным мнением Рима и большинством в сенате. И вот, поняв, что сам Тиберий не может или не хочет ему помочь, Пизон оставил борьбу. Вернувшись тем вечером домой, он предупредил свое неминуемое осуждение, покончив с собой среди ночи.

Общество добилось своей жертвы, чтобы утешиться в скорби по преждевременной кончине Германика. Однако враги Пизона на этом не успокоились и предложили вычеркнуть имя Пизона из фаст, а половину его имущества конфисковать; его сына Марка заключить в тюрьму на десять лет, и лишь Планцине, из уважения к Ливии, позволить остаться безнаказанной. Но Тиберий счел, что крови Пизона вполне достаточно в качестве искупления за преступление, которого никто не совершал; и поскольку публика получила свое кровавое удовлетворение, он открыто вмешался и властью своего авторитета предотвратил исключение имени Пизона из фаст, а также конфискацию его имущества и осуждение его сына.

Суд над Пизоном был одной из самых свирепых судебных драм в римской истории. Суд над Клодием был комедией, суд над Верресом — трагикомедией, суд над Пизоном оказался чистой трагедией, и ужасной трагедией. Ибо он стал эпизодом постепенного истребления старой и славной римской знати, которое осуществлялось новыми социальными силами, выросшими за годы мира под сенью императорской власти. Какое печальное зрелище представляют эти суды, которые время от времени повторяются в истории! Уголовный закон должен быть священным инструментом правосудия, наказывающим злодеев, защищающим и утешающим добрых граждан. Однако мир полон злых страстей, и злые страсти находят благодатную почву в политических партиях, социальных классах и общественном мнении — той смутной силе, которая так сильно выдвинулась на первый план за последние сто лет. Эти дурные страсти время от времени завладевают орудиями правосудия и превращают их в инструменты мучений и преследований для истязания, очернения и истребления невиновных, для которых нет ни спасения, ни убежища, ни жалости.

Эти судебные процессы доказывают одно — истину, которую современному миру, где мощь общественного мнения возросла столь сильно, пожалуй, всегда следует иметь в виду. А именно: чем сильнее общественное мнение в государстве, тем необходимее для этого государства невозмутимое, независимое, просвещенное судопроизводство, вооруженное энергичной и ясной доктриной справедливости и опирающееся на мощное правительство, которое способно выстоять перед лицом самых яростных порывов общественного мнения и вершитиь подлинное правосудие вопреки коварной злобе масс. В противном случае правосудие слишком легко может выродиться в некое подобие трагического фарса.

Часть V Предел спорта

ПРЕДЕЛ СПОРТА 1

«Αριστον ὕδωρ», — говорит Пиндар. «Вода — это хорошо», как часто переводят. Но почему гимн в честь победителя состязаний должен начинаться с мысли, которая гораздо больше подошла бы какому-нибудь антиалкогольному союзу? ὕδωρ здесь означает вовсе не воду; это слово соответствует латинскому sudor, означающему пот, — символ физического усилия, прилагаемого атлетом. «Прекрасен пот», то есть усилие, прикладываемое победителем в тренировках и в достижении тяжелой победы.

1 Речь на открытии Конгресса по психологии спорта в Лозанне 6 мая 1913 года.

Αριστον ὕδωρ, — гласит тогда трубный глас одного из благороднейших сынов Греции, великого поэта, который в честь спорта своего времени облачил в лирическую поэзию ослепительные мифы эллинского политеизма. Этот девиз прошел сквозь века, и мы тоже собрались здесь, чтобы истолковать его на лад нашего времени. Разве не неизбежно, чтобы речь, которую мне предстоит произнести, была лишь развитием этой бессмертной темы: ἄριστον ὕδωρ? И все же вы были бы правы, задавшись вопросом, почему эта задача выпадает на сей раз на долю человека, который всю свою жизнь упражняется в ремесле — пере, — слишком легком для того, чтобы убедить его в истинности пиндарова изречения. Правда, было время, когда тот, кто имеет честь обращаться к вам, еще не был ни исследователем исторических документов, ни студентом-философом; напротив, он был страстным гимнастом. Я даже признаюсь вам, что впервые его имя появилось в газетах в отчетах о гимнастических и легкоатлетических состязаниях, в связи с чем некие любезные репортеры сочли уместным прокомментировать его беличью ловкость. Но те времена, увы, давно прошли. Чрезмерно бурная страсть к физическим упражнениям, охватившая его в возрасте от десяти до пятнадцати лет, заставила его внезапно забросить их. Он позволил своим мышцам постепенно подвергнуться вторжению и истощению со стороны той физической лени, которая расслабляет столь многих мыслителей современности и нарушает баланс их телесных сил.

Вы видите, таким образом, что эти столь далекие воспоминания не дают мне права заявлять о хоть сколько-нибудь малейшем праве обращаться к вам по этому случаю. Я чужак в этом мире спорта, столь стремительно развивавшемся за последние тридцать лет. Я лишь издалека следил за породившим его движением, и я оказался бы в великом затруднении, если бы мне пришлось обсуждать в деталях один из бесчисленных вопросов, связанных с этой формой современной деятельности. Какое же право я имею обращаться к вам в этот раз? Никакого. И та любезность, которую барон де Кубертен проявил, удостоив меня приглашением выступить перед вами, хотя и весьма льстит мне, не может восполнить пустоту, оставленную очевидной некомпетентностью в решении этой задачи. Вы скажете мне, что я поступил бы лучше, последовав мудрому совету, который Гомер дал сапожнику, и отказавшись от этой чести, которой я был недостоин. И вы будете правы. Но я оправдался бы перед вами, сказав прежде всего, сколь трудно отказать столь выдающемуся и любезному человеку и столь страстному защитнику идей, которые он делает своими собственными, как м. де Кубертен. Во-вторых, если я спортсмен, который давным-давно совершил свой окончательный уход со сцены, я в то же время человек, который старается, насколько позволяют его слабые способности, понять ту жизнь вне самого себя, в которой он не может принимать непосредственного и прямого участия.

Разве в этом не заключается роль и в определенном смысле наваждение историка? Историк должен понимать все формы и явления жизни: преступления, интриги, битвы, войны, революции, любовь, ненависть, вероломство, скрытые слабости великих людей, слепые импульсы масс, самые благородные и самые низменные чувства, движущие человеческим умом. Если бы от нас требовалось испытать все то, что от нас требуется понять, профессия историка была бы самой трудной и самой опасной в мире; ибо для соответствия требованиям человеку пришлось бы по меньшей мере рисковать каторгой или эшафотом. Без сомнения, эта необходимость понимать все формы внешней жизни является также одной из величайших слабостей историков. Зачастую они ошибаются; еще чаще картина, которую они рисуют, кажется лишь бледной на фоне живой реальности для тех, кто эту реальность прожил на самом деле. Я абсолютно уверен, что именно это станет моей участью, если я буду рассуждать с вами о том, что вы знаете лучше меня. Тем не менее это неизбежная изнанка профессии, и я пройду через свое испытание, уповая на ваше доброе снисхождение.

Я буду рассуждать с вами о спорте в современной жизни как человек, который рассматривал его со стороны. Я немного пофилософствую о спорте, если вы мне позволите; ибо философствовать о какой-то вещи — это зачастую вежливый способ рассуждать о том, о чем выступающий имеет мало знаний, перед людьми, познания коих в этом вопросе весьма значительны. И я задам себе вопрос: какова функция спорта в современном обществе и какова она должна быть? Какова его роль и каковы его пределы? Поставленный таким образом, этот вопрос представляет собой лишь частную форму более общего вопроса, которым философы задаются издавна: какова взаимная и обратная роль различных видов человеческой деятельности? Общеизвестна истина, что с прогрессом цивилизации общественная жизнь претерпевает внутренний процесс дифференциации. Торговля отделяется от промышленности, промышленность от войны, война от управления, управление от интеллектуальной деятельности, которая в свою очередь специализируется: искусство, наука, религия и т. д. У нас возникают профессии, корпорации, институты и классы, соответствующие всем этим различным видам деятельности; иными словами, люди, у которых есть страсти, амбиции, желания, потребности и интересы и которые быстро вступают в конфликты друг с другом. Какая доля участия должна быть отведена всем этим различным видам деятельности? Какая из них является самой необходимой, самой благородной и самой возвышенной? Какую следует окружать наибольшим уважением, покрывать наибольшими почестями и вознаграждать самыми значительными наградами?

Люди отвечали на этот вопрос бесчисленным множеством различных способов. Однако во многих из этих ответов легко обнаружить общую тенденцию, а именно склонность считать первостепенной и всепоглощающе важной ту корпорацию, профессию или институт, к которому принадлежит каждый конкретный вопрошающий. Ученый легко убежден в том, что цель жизни — это поиск истины. В его глазах вселенная должна существовать лишь для того, чтобы люди науки могли открывать ее законы и секреты. Для художников, с другой стороны, мир создан для того, чтобы они могли украшать его картинами, статуями или зданиями. Для военного война есть цель существования, тогда как торговец видит в торговле благотворную силу, заставляющую мир вращаться. И так далее. Все эти теории кажутся неоспоримым фактом тем, кто их формулирует; к сожалению, остальные, те, кто принадлежит к другому классу или профессии, отвергают их как абсурдные и смехотворные заблуждения.

Как примирить эти различные взгляды? Некоторое число философов попыталось подняться над этими слишком узкими или пристрастными точками зрения и найти решения общего характера. Было предложено немало вариантов; сейчас не время обсуждать главные из них. Поэтому я ограничусь изложением вам той теории, которая кажется мне самой простой, самой остроумной и самой полезной для разрешения проблемы, поставленной нами в связи со спортом. Это теория пределов. Все человеческие деятельности должны быть взаимными пределами.

Возьмем, к примеру, искусство и мораль: какое отношение они должны иметь друг к другу? Этот вопрос горячо обсуждался. Художники и многие из их друзей пытались провозгласить жестокий раскол между ними, заявляя, что искусство имеет право искать красоту везде, где сможет ее найти, не утруждая себя заботами о морали. Суперморалисты, напротив, пытались сделать искусство рабыней морали, утверждая, что первое должно быть всегда готово повиноваться ее приказаниям и приносить себя в жертву ее требованиям. Но разве не было бы разумнее и человечнее сказать, что искусство и мораль суть взаимные пределы? Мораль — один из пределов искусства; не желая делать его своей рабыней, она может и должна удерживать его от поисков красоты в определенных сюжетах и определенных происшествиях, которые были бы опасны для нравов или для чистоты помыслов публики. Формы красоты столь многочисленны. Почему бы искусству по моральным соображениям не воздержаться от поисков некоторых из них? Но искусство со своей стороны является пределом морали; оно вовсе не стремится господствовать над ней, но оно может и должно мешать морали сбиваться с пути в ее поисках совершенства. Те, кто знаком с историей, знают, что щепотка художественного вкуса всегда была лучшим средством против самых опасных или самых отталкивающих крайностей аскетизма.

Приведем другой пример. Вопрос, сильно занимавший умы людей, заключается в том, должны ли искусство и наука ставить перед собой практические цели или же они сами по себе являются целями. Есть люди, которые хотели бы подчинить остальной мир искусству и науке. Это влечет за собой требование к искусству и науке искать красоту и истину без каких-либо утилитарных целей, не утруждая себя вопросами о том, полезны они или вредны для человека. Другие же предлагают подчинить искусство и науку остальному миру, утверждая, что всякое искусство и всякая наука, не служащие практическим целям, суть пустая трата времени и сил. Здесь тоже, как мне кажется, было бы более человечно сказать, что наука и искусство ищут истину и красоту, а не полезность. Следовательно, полезность не является целью искусства и науки; но она выступает одним из их пределов. Истины, которые может открыть человеческий ум, подобны формам красоты, которые он способен создать, — они бесконечны.

Разве удивительно тогда, что человек, будучи не в состоянии открыть все истины или создать все формы красоты, предпочитает выбирать те из них, которые помимо интеллектуального или эстетического наслаждения помогают ему жить? Может ли кто-нибудь усмотреть в этом что-то абсурдное? Если бы человек принялся строить здания с единственной целью радовать глаз гармоничными линиями, он мог бы возводить их по своему капризу; не было бы предела ни разнообразию форм, ни количеству различных построек. Найдется ли кто-нибудь, кто станет утверждать, что искусство имеет право заполнять мир прекрасными зданиями, которые ни для чего не годятся? Нет, практические соображения имеют свои права. Даже эпохи, в которые архитектура процветала наиболее бурно, возводили здания, которые, будучи прекрасными на вид, служили также определенным целям; и никто никогда не протестовал против тех ограничений, которые налагали эти практические соображения.

* * * * *

Подобным же образом спорт, по моему мнению, следует рассматривать как предел; предел, необходимый против крайностей интеллектуальной и сидячей цивилизации, которая подвергает нервную систему грозным испытаниям. М. де Кубертен столь блестяще проанализировал этот аспект современной жизни в своих «Essais de psychologie sportive», что я позволю себе процитировать один из многочисленных прекрасных отрывков из этой книги:

Современная жизнь более не является ни местной, ни узкоспециализированной; в ней все влияет на все. С одной стороны, быстрота и многочисленность средств передвижения сделали человека существом по преимуществу подвижным, для которого расстояния становятся все более незначительными для преодоления и который поэтому нуждается в частых переменах мест; с другой стороны, выравнивание стартовых возможностей и возможность быстрого возвышения до власти и богатства возбудили аппетиты и амбиции масс до невиданной доселе степени... Этот двойной фактор коренным образом преобразил человеческое усилие. Усилие прошлых лет было размеренным и постоянным; определенная безопасность, проистекающая из социальной стабильности, защищала его. Главное, оно не было чрезмерно церебральным. Усилие сегодняшнего дня совсем иное. Тревога и надежда окружают его с особой интенсивностью. Дело в том, что неудача и успех имеют в наши дни огромные последствия. Человек может одновременно всего опасаться и на все надеяться. Из этого положения вещей родилось беспокойство, которому изменения внешней жизни способствуют и которое они увеличивают. Изнутри и снаружи мозг поддерживается в состоянии какого-то непрекращающегося кипения. Точки зрения, аспекты вещей, комбинации, возможности как для индивидуумов, так и для коллективов сменяются столь быстро, что для того, чтобы принимать их во внимание и в случае необходимости использовать, нужно всегда быть начеку и пребывать словно в перманентной мобилизации.

Эта картина современной жизни безупречна. Никогда еще человек не жил в таком состоянии перманентного и возрастающего возбуждения. Если бы люди древнего мира могли вернуться к жизни, их первым впечатлением, будьте уверены, было бы то, что человечество сошло с ума. Именно это возбуждение породило грозный взрыв энергии, свидетелями которого мы являемся на нашей маленькой планете, веками жившей в сравнительном спокойствии. Но разве это грозное напряжение мировой души само по себе не нуждается в пределах? Можем ли мы вообразить, что ему позволено расти до бесконечности, пока нервная система не рухнет, как это неизбежно должно произойти? Можем ли мы представить себе, что наша вечная суета оставлена без каких-либо иных пределов, кроме истощения, безумия или смерти? Вопрос говорит сам за себя. Пределы перевозбуждению наших нервов поднимают одну из самых серьезных проблем нашей эпохи; проблему с тысячей различных аспектов, которая затрагивает как мораль, так и гигиену, как политику, так и интеллектуальную жизнь. И вот спорт может стать одним из таких пределов, если им заниматься — вновь заимствую у м. де Кубертена — со спокойствием, «если он станет той империей Утреннего Спокойствия, откуда изгнаны два вампира нашей цивилизации — спешка и толпа»; если он будет сделан не еще одним пунктом в длинном списке причин возбуждения и истощения, а целебным развлечением, благотворной силой, способной оросить нервы той божественной амброзией, ныне столь редкой и драгоценной, — здоровым сном и душевным покоем. Ни один человек, убежденный в высшей необходимости пределов, не может сомневаться в том, что эта концепция спорта является самой верной, достойной и благотворной; поистине единственной, которая в свою очередь способна иметь предел и не рискует раствориться в крайностях, — тех крайностях спорта в качестве зрелища для масс, чьи отупляющие и разлагающие последствия общеизвестны.

Уравновешивающая сила, противовес интеллектуальным крайностям сидячей, нервной цивилизации, взбудораженной перманентным возбуждением, — вот чем должен быть спорт. Спешу добавить, что я не могу претендовать на авторство этого определения, да оно и само по себе не является каким-то поразительным открытием. Оппонент мог бы даже заявить, что это почти банальность; особое применение принципа столь же древнего, как мир, который греки выразили в своей формуле μηδὲν ἅγαν — ничего свыше меры. Согласен; но иногда полезно повторять банальности, ибо человеческая мудрость не является неисчерпаемым рудником все новых принципов и идей. Ее сокровищница полна банальностей, которые стали таковыми лишь потому, что человек постоянно нуждается в их повторении. К тому же, когда обсуждаются вопросы, затрагивающие нравственную и общественную жизнь, интеллектуальная точка зрения вовсе не является самой важной. Те принципы мудрости, которые кажутся самыми легкими и простыми для провозглашения, далеко не всегда так же просты на практике и легки в исполнении. μηδὲν ἅγαν — ничего свыше меры — было криком мудрости для людей с начала времен. Разве это не самый ясный и простой из принципов? Нужно ли быть глубоким философом, чтобы понять, что умеренность во всем, даже в хорошем, необходима? Эта истина действительно доступна пониманию самого простого ума. И тем не менее жизнь — это лишь извечная борьба против крайностей всех родов, поддаваться которым человек постоянно искушаем. Почему? Потому что, хотя предписание ясно и очевидно, для его применения человеку приходится бороться со своими страстями, со своими собственными интересами и интересами других, а также с иллюзиями и заблуждениями, которые осаждают его со всех сторон. Следовательно, здесь не должно быть никаких иллюзий.

Вы едины в понимании спорта как благороднейшего и мудрейшего из возможных, поскольку оно рассматривает спорт как уравновешивающую силу между различными элементами общественной жизни. Вы объединяетесь и соединяете силы, чтобы популяризировать это понимание. Это полезная и мудрая задача; но она подвергнет вас утомительной борьбе, и вы должны быть готовы к горьким разочарованиям. В любую эпоху тем, кто хотел привнести в жизнь равновесие, приходилось бороться с этой таинственной силой, которая толкает людей ко всяким крайностям. Но ни в одну эпоху и ни в одной цивилизации, пожалуй, эта борьба не была столь трудной и утомительной, как в цивилизации современной. Это феномен, который мало кто нынче четко и точно берет в расчет; и который тем не менее является краеугольным камнем величайших трудностей, одолевающих нашу цивилизацию. Да, в этом нет сомнений, мы живем в эпоху чрезвычайного исторического кризиса. Человек никогда еще не был столь могущественным, мудрым, богатым, уверенным в себе и своем будущем. Он осмелился поднять взор и пристально взглянуть на мрачную тайну вещей, перед которой он столько веков склонял голову в трепете. Он покорил мир и исторг из него самые сокровенные сокровища. Он отбросил все подпорки, поддерживавшие наших предков в их трудном шествии по жизни: традиции, религии, верования, все принципы беспрекословного повиновения. Ему удалось до определенной степени покорить пространство и время. Все цивилизации, предшествовавшие Французской революции, кажутся, если сравнить их с нашей, маленькими, ограниченными, робкими, бедными и несовершенными.

И все же современный человек, похоже, не обладает сколько-нибудь отчетливым и твердым сознанием своего реального величия. Он может быть охвачен мимолетным приступом пылкого горделивого подъема, но столь же часто он недоволен. Он ворчит; он искренне оплакивает пороки и несовершенства своего дня. Широкий и глубокий поток пессимизма пробивается сквозь сказочное богатство и чудеса наших времен. Почему? Потому что наша цивилизация по самому характеру своего устройства не способна процветать иначе как за счет крайностей; а процветать на крайностях она может лишь потому, что приобрела столь огромную мощь, сокрушив почти все пределы, которыми ограничивали себя предыдущие цивилизации.

Какая удивительная эпопея, но сколь тревожна в своей новизне и величии эта постепенная побудка человеческой дерзости и гордыни, которою полна история последних четырех веков! Ибо ее первое появление восходит к великим географическим открытиям пятнадцатого столетия и к тому, что было величайшим из всех этих открытий, — Америке.

Несколько лет спустя произошла астрономическая революция. Античная мысль после долгих размышлений решила заключить вселенную в замкнутую систему с установленными пределами. Коперник не обратил внимания на эти пределы и устремился мыслью в бесконечность. Впечатление, произведенное на людей шестнадцатого века этими двумя великими событиями, было глубоким. Смелые духом, осмелившиеся пересечь два предела, считавшихся непреодолимыми на земле и на небе, возвратились с богатой добычей из земель и звезд.

Разве мир тогда был больше и человек — могущественнее, чем думали древние, и разве древние ошибались, стремясь столь строго ограничивать усилия человеческого гения? Постепенно, в течение семнадцатого и восемнадцатого веков, усилие человеческого духа освободиться от древних пределов продолжалось, возрастало и становилось все более смелым и методичным. Тонкие и изощренные философии наносили завуалированные, но ясные удары по пределам, обозначавшим границы Добра и Зла, Истины и Заблуждения; по традиции, по вековым институтам, по авторитету во всех его формах. Они делали вид, будто желают удостовериться, прочно ли установлены пределы на своем месте; но на деле они подрывали их основы. Мало-помалу в умы закрадывалась идея, ставшая отрицанием всех пределов, в рамках которых мир жил до тех пор; идея, которая должна была перевернуть представление о социальной и моральной жизни: идея свободы, примененная к религии, культуре и политике. В то же время с помощью науки и огня человек стремился, пусть и очень робко, если не освободиться от них, то по меньшей мере расширить пределы, которые природа, казалось, установила для его сил. Началось открытие и разработка пластов угля. Люди принялись изобретать машины, более сложные и быстрые, чем те, которыми пользовались их отцы; появилась паровая машина — источник всего того грозного брожения, которое захватило мир; началась великая эра железа и огня. И вот, наконец, страшный катаклизм, подобного которому человек не видывал за несколько лет, сокрушил традиции, сея опустошение среди государств, институтов и издревле устоявшихся законов. Под звуки «Марсельезы», на руинах Бастилии, на полях Маренго и Аустерлица дело, намеченное Колумбом и Коперником и продолженное Галилеем, Декартом, Вольтером, Руссо и Кантом, было завершено. Человек восстал, сорвал и опрокинул все древние пределы и собственными руками, по своему благому усмотрению расставил новые — не только для себя, но и для владык неба и земли, которые до тех пор налагали на него свои границы.

Тогда началась необычайная драма, зрителями которой мы являемся. Богатая, мудрая и свободная, вооруженная огнем и наукой, хозяйка большей части земли и, в частности, столь обширного и богатого континента, как Америка, не стесненная больше никакими пределами — ни простором, ни весом, ни материей и ее законами, которые она покорила благодаря открытиям и машинам, ни Богом, которого она изгнала в бесконечность, сама восхитившись на Его земной престол, — наша цивилизация расширилась во всех направлениях, словно охваченная опьянением безграничного. Человек поднялся во весь рост, подобно гиганту, лицом к лицу с природой и прошлым; и подобно гиганту, которому никто не может противиться, он понесся вперед и покорил мир.

Подобно гиганту, поистине, но подобно гиганту, шатающемуся на каждом шагу. Эта наша цивилизация стала столь могущественной потому, что она опрокинула все пределы; но именно потому, что она сокрушила почти все пределы, ей стало всё труднее ограничивать себя как в хорошем, так и в дурном; я хочу сказать, что дурное имеет тенденцию становиться хуже, а хорошее — становиться дурным. Если мощь сил созидания и инициативы в нашу эпоху больше, чем когда-либо в любую предшествующую эпоху, то же самое можно сказать и о слабость сил равновесия, чья функция заключается в сдерживании самых опасных преувеличений и крайностей. Какое интересное сравнение можно было бы провести между настоящим и прошлым с этой точки зрения; и сколько примеров можно было бы привести в доказательство этого утверждения! Я приведу лишь один, простой и бытовой, но ясный. Раз освободившись от всех пут, которые некогда ограничивали его усилия, человек в прошлом столетии преуспел в создании такого изобилия материальных благ, какого мир никогда не считал возможным, даже когда мечтал о Земном Рае, Золотом Веке и Саде Гесперид — всех тех мифах, в которых человек находил удовольствие на протяжении веков борьбы объективировать свои самые пламенные желания. Людям нынешнего дня сколь угодно жаловаться, будто жизнь трудна и полна борьбы. Тот, кто знает трудности, донимавшие предшествующие века, испытает сильный искушение посмеяться над их жалобами. Современный мир создал изобилие во всем: в предметах первой необходимости, таких как хлеб, и в вещах, которые становятся весьма опасными, когда их слишком много, как алкогольные напитки, табак и все стимуляторы. Много упреков обрушивается на нашу эпоху из-за роста алкоголизма; немало средств измышляется против этого зла. Но разве единственным и простейшим средством не было бы то, что применяли наши предки, — ограничение производства спиртного? Массы больше не смогли бы травить себя, когда количество этих ликеров едва ли соответствовало — как это бывало прежде — требованиям умеренного потребления. Мир же, напротив, будет продолжать славно напиваться, пока растет производство вина, пива и крепких напитков. Почему же это единственное эффективное средство оказывается как раз тем, которое наша эпоха не может заставить себя применить? Почему мы видим повсюду правительства, принимающие более или менее эффективные меры против алкоголизма и в то же время способствующие прямо или косвенно росту производства алкогольных напитков?

Причина в том, что ничто не дается нашей цивилизации с большим трудом, чем наложение предела на что бы то ни было. Ее импульс уносит ее слишком далеко во всем. Это почти закон ее устройства. Мы в значительной степени утратили чувство меры, потому что ослабили или разрушили почти все авторитеты и моральные силы, заставлявшие уважать пределы. Наше величие и наша мощь отчасти проистекают из дисбаланса; и довольно часто нам приходится платить за это трагическую цену в тот самый момент, когда мы меньше всего ждем этого зова.

Впрочем, это долгое отступление, и вы можете с полным правом попросить меня вернуться к интересующему нас предмету. Я не упускаю его из виду, ибо это отступление имеет самую тесную связь с нашей темой.

Эта эпоха, злоупотребляющая всем, злоупотребляет и будет злоупотреблять спортом. Она сделает его — она уже начала делать его — еще одним из элементов возбуждения, состязания и истощения, и без того, увы, слишком многочисленных. На этот счет не может быть никаких иллюзий. Можно даже сказать, что спорт — одна из тех вещей, которыми наша эпоха, вероятнее всего, злоупотребит больше всего. История оправдывает это опасение, ибо она доказывает нам, что даже те цивилизации, вроде греческой и римской, которые преуспели в самоограничении во всем остальном, злоупотребляли играми. Разве вероятно, что наша цивилизация, злоупотребляющая тяжким трудом, легко сохранит чувство меры в развлечениях? К тому же вам стоит лишь оглянуться вокруг, чтобы увидеть интересы, формирующие группы, коалиции и организации с целью эксплуатации — и в этой сфере тоже — болезненной потребности в возбуждении, овладевшей массами; их тяги к развлечениям и отвлечениям и даже их неисправимой слабости к азартным играм. Те же, кто желает очистить спорт от элементов спешки и толпы, превратить его — я вновь заимствую удачное выражение м. де Кубертена — в «Empire du Matin Calme», столкнутся с исключительно сложной задачей. Однако, коль скоро эта задача трудна, она оттого лишь благороднее. Современный мир остро и настояще нуждается в балансе, мере и гармонии, если он не хочет рисковать быть задушенным избытком своей энергии. Не позволяйте себя обмануть его самоуверенностью, его гордыней, слепой уверенностью в своих силах, которую он выставляет напоказ, надменным вызовом, так часто бросаемым им смиренной мудрости прошлых поколений. Мы богаче, мудрее, могущественнее наших дедов. Но оттого, что мы открыли Америку и изобрели железные дороги, мы не стали полубогами; мы по-прежнему всего лишь люди. Все слабости человеческой природы, которые моралисты былых времен открыли и столь тонко проанализировали, по-прежнему живут в нас и по-прежнему терзают нас; мы должны заплатить природе, великой уравнительнице, цену за преимущества, доставшиеся нам благодаря совокупности труда предшествующих поколений; и многообразны формы, в которых производится эта плата. Нервные болезни, безумие и самоубийства растут. Бесплодие распространяется, особенно среди народов и стран, наиболее облагодетельствованных развитием современной цивилизации.

Столь же глубокое, сколь и неразумное недовольство, кажется, пронизывает мир с каждым улучшением условий любого класса. Можно сказать, что человек стал ненасытным. Чем больше благ на него сыплется, тем больше он жалуется. Чем больше он имеет, тем более бедным и нуждающимся себя мнит. Чем меньше причин для скорби и опасностей вокруг него, тем более жалким он себя чувствует. Эти кажущиеся парадоксы, эти необъяснимые противоречия суть лишь предостережения, которые подает жизнь, чтобы напомнить людям о μηδὲν ἅγαν древней мудрости. Современный мир страдает от крайностей, которым он предается, даже если он отказывается признавать этот факт. Те, кто пытается вернуть современный мир к более гармоничному идеалу жизни, оказывают ему услугу, полезность которой ярче всего доказывается враждебностью, с которой он встречает их усилия.

Дамы и господа, я испытываю некоторое смущение оттого, что моим вкладом в вашу работу должны стать лишь эти немногие общие соображения. Рассуждения о целях, к которым следует стремиться, сочинять довольно легко, но эта задача неизбежно оказывается теоретической и малополезной. Самое главное во всех великих социальных проблемах — это средства достижения этих целей. Именно на этом должны сходиться все наши усилия, вся наша интеллектуальная мощь, вся наша воля. Я ничем не могу помочь вам в этом в силу своей некомпетентности. Я могу присутствовать на этом конгрессе лишь как сторонний наблюдатель, жаждущий знаний, пришедший не для того, чтобы делиться информацией, а чтобы унести ее с собой. Поэтому по завершении своей речи я должен ограничиться пожеланием вашему делу и вашим трудам всего того успеха, которого заслуживают ваша энергия, ваш энтузиазм и ваша вера. Но это мое пожелание, хотя само по себе и бесплодное ввиду моей неспособности принимать активное участие в вашей работе, оттого не менее сердечно. По рождению, по естественным склонностям и по воспитанию я принадлежу к культуре, которая всегда тяготела к гармонии, умеренности и равновесию. Я провел часть своей жизни, изучая древние цивилизации, которые создали столько прекрасных и глубоких вещей, потому что преуспели в самоограничении. Я также посещал и изучал те огромные новые цивилизации по ту сторону Атлантики, которые, кажется, стремятся к воплощению идеального типа безграничной цивилизации.

Нельзя родиться в Италии, изучать древние цивилизации и воочию исследовать тенденции современной цивилизации в Европе и Америке, не убедившись в том, что наша эпоха позволяет соблазнить себя слишком материальной и грубой концепцией прогресса. Прогресс не может быть просто накоплением богатства, ускоряемым изобретениями и великими научными открытиями, равно как и поспешным преображением всего вокруг — тем вечным изменением, которое является манией нашей эпохи. Существует, должна существовать иная концепция, более возвышенная, чем эта концепция прогресса; концепция прогресса как аккумулированного усилия поколений. Разве неверно, что каждое поколение создает формы красоты и открывает новые истины и добродетели? Разве мы не можем сказать, что поколения действительно демонстрируют прогресс, если им удается сохранить творения предшествующих эпох и воздвигнуть на их основе собственные, более сложные и возвышенные творения?

Снова и снова, размышляя о различиях между древним миром и нашей эпохой, я говорил себе, что история мира сможет засвидетельствовать великий шаг вперед в тот день, когда нам удастся соединить в современном спорте эстетическое чувство греков, скромность и стыдливость, которыми мы обязаны христианству, и демократический, практический и деятельный дух нашей эпохи. Разве это просто мечта невежды, не ведающего, что возможно, а что нет? Можете так говорить. Но если ваш конгресс сможет приблизить нашу цивилизацию к этому идеалу, он совершит нечто ради подлинного прогресса — дело, которое заслужит одобрения всех тех, кто желает видеть каждое усилие человека сосредоточенным на облагораживании духовной жизни. Итак, я шлю вам наилучшие пожелания успеха в ваших усилиях в этом направлении; и я надеюсь, что вы не примете мои пожелания дурно, даже если они исходят от литератора, не способного оценить по достоинству всю полноту ваших благородных стараний.

КОНЕЦ

Примечания транскриптора

Пунктуация, правила расстановки дефисов и орфография были приведены к единообразию в случаях, когда в оригинальной книге обнаруживалось преобладающее предпочтение; в противном случае они не изменялись.

Ошибки в написании неанглоязычных слов были сохранены.

Простые опечатки были исправлены; несоответствия в кавычках устранялись, когда изменение было очевидным, в иных же случаях оставлялись как есть.