«Анархизм»

Это неравное распределение товаров совершенно противоположно общему благу. Оно препятствует интеллектуальному прогрессу. «Накопленная собственность втаптывает силы мысли в пыль, гасит искры гениальности и низводит огромную массу человечества к погружению в грязные заботы, помимо лишения богатых самых здоровых и эффективных мотивов к деятельности». [92] И богатый человек может купить на свой излишек «ничего, кроме блеска и зависти, ничего, кроме мрачного удовольствия возвращать бедняку в качестве милостыни то, на что разум дает ему неоспоримое право». [93]

Но неравное распределение товаров также является препятствием для морального совершенства. В богатых оно порождает честолюбие, тщеславие и показную роскошь; в бедных — угнетение, раболепие и мошенничество, и, как следствие этого, зависть, злобу и месть. [94] «Богатый человек выступает как главный объект всеобщего уважения и почтения. Тщетны трезвость, честность и трудолюбие, тщетны самые возвышенные силы ума и самое пылкое благожелательство, если их обладатель ограничен в своих обстоятельствах. Приобретать богатство и демонстрировать его — поэтому всеобщая страсть». [95] «Сила угасла бы по мере развития разума и цивилизации, но накопленная собственность закрепила свою империю». [96] «Плодотворный источник преступлений состоит в этом обстоятельстве: один человек обладает в изобилии тем, в чем другой человек испытывает нужду». [97]

II. Общее благо требует, чтобы распределение товаров, основанное исключительно на его предписаниях, заняло место собственности. Когда Годвин использует выражение «собственность» для той части товаров, которая назначается индивиду этими предписаниями, он делает это только в переносном смысле; только часть, назначенная законом, может быть обозначена как собственность в строгом смысле.

Теперь, согласно велениям общего блага, каждый человек должен иметь средства для хорошей жизни.

1. «Как решить, будет ли объект, который может быть использован для блага человека, моей собственностью или вашей? Есть только один ответ: согласно справедливости». [98] «Законы разных стран распределяют собственность тысячами разных способов; но только один из них может быть наиболее согласующимся со справедливостью». [99]

Справедливость требует, во-первых, чтобы каждый человек имел средства для жизни. «Наши животные потребности, как хорошо известно, состоят в пище, одежде и крове. Если справедливость что-то значит, ничто не может быть более несправедливым, чем то, что какой-либо человек лишен этого, и в то же время другой имеет слишком много этого. Но справедливость не останавливается здесь. Насколько хватает общего запаса товаров, каждый имеет право не только на средства для жизни, но и на средства для хорошей жизни. Несправедливо, что человек работает до разрушения своего здоровья или своей жизни, в то время как другой пирует в излишествах. Несправедливо, что человек не имеет досуга для развития своего ума, в то время как другой не пошевелит пальцем для общего блага». [100]

2. Такое «состояние равенства» [101] продвинуло бы общее благо в высшей степени. В нем труд стал бы «настолько легким, что скорее принял бы вид приятного отдыха и мягкого упражнения». [102] «Каждый человек имел бы скромную, но здоровую диету; каждый человек выходил бы на то умеренное упражнение своих телесных функций, которое придавало бы веселость духу; никто не был бы оцепенелым от усталости, но все имели бы досуг для развития добрых и филантропических привязанностей и для того, чтобы дать волю своим способностям в поиске интеллектуального совершенствования». [103]

«Как быстры были бы успехи интеллекта, если бы все люди были допущены в область знаний! Следует предполагать, что неравенство ума в определенной степени было бы постоянным; но разумно полагать, что гении такой эпохи далеко превзошли бы величайшие усилия интеллекта, которые известны в настоящее время». [104]

И моральный прогресс был бы столь же велик, как и интеллектуальный. Пороки, которые неразрывно связаны с нынешней системой собственности, «неизбежно исчезли бы в состоянии общества, где люди жили бы среди изобилия и где все одинаково делили бы дары природы. Узкий принцип эгоизма исчез бы. Никому не нужно было бы охранять свой маленький запас или заботиться с тревогой и болью о своих беспокойных потребностях, каждый потерял бы свое индивидуальное существование в мысли об общем благе. Никто не был бы врагом своему соседу, ибо у них не было бы предмета раздора; и, как следствие, филантропия возобновила бы империю, которую ей отводит разум». [105]

3. Но как такое распределение товаров могло бы быть осуществлено в конкретном случае?

«Как только право было отменено, люди начали бы спрашивать о справедливости. В этой ситуации давайте предположим, что перед ними предстало спорное наследство, на которое было пять наследников, и что приговор их старого законодательства предписывал раздел этой собственности на пять равных долей. Они начали бы интересоваться потребностями и положением претендентов. Первого, предположим, мы имеем с хорошим характером и процветающим в мире: он уважаемый член общества, но дальнейшее богатство мало добавило бы к его полезности или его удовольствиям. Второй — жалкий объект, погибающий от нужды и подавленный бедствием. Третий, хотя и беден, но спокоен; но есть ситуация, к которой его добродетель побуждает его стремиться и в которой он может быть необычайно полезен, но которую он не может с приличием принять без капитала, равного двум пятым всего наследства. Один из претендентов — незамужняя женщина, вышедшая из детородного возраста. Другая — вдова, необеспеченная и с многочисленной семьей, зависящей от ее помощи. Первый вопрос, который возник бы у непредубежденных лиц, имеющих распределение этого наследства, переданное на их неограниченное решение, был бы: какая справедливость в неразборчивом разделе, который преобладал до сих пор?» [106] И их ответ не мог бы быть сомнительным.

6. — РЕАЛИЗАЦИЯ

Изменение, которое требуется общим благом, должно, согласно Годвину, быть осуществлено теми, кто признал истину, убеждая других в том, насколько необходимо изменение для общего блага, так что право, государство и собственность спонтанно исчезли бы, и новое состояние заняло бы их место.

I. Единственное требование — убедить людей в том, что общее благо требует изменения.

1. Любой другой путь должен быть отвергнут. «Наше суждение всегда будет подозревать то оружие, которое может быть использовано с равной перспективой успеха с обеих сторон. Поэтому мы должны относиться ко всей силе с отвращением. Когда мы вступаем в списки битвы, мы покидаем верную область истины и оставляем решение капризу случая. Фаланга разума неуязвима; она движется вперед спокойным, уверенным шагом, и ничто не может ей противостоять. Но когда мы откладываем аргументы и прибегаем к мечу, дело меняется. Среди шумного гама гражданской войны кто скажет, будет ли исход благоприятным или неблагоприятным? Мы должны поэтому тщательно различать обучение людей и их возбуждение. Мы должны отказаться от негодования, ярости и страсти и желать только трезвого размышления, ясного суждения и бесстрашного обсуждения». [107]

2. Суть в том, чтобы убедить людей как можно более всеобъемлюще. Только когда это достигнуто, можно избежать актов насилия. «Почему революция во Франции и Америке нашла все виды и условия людей почти единодушными, в то время как сопротивление Карлу Первому разделило нашу нацию на две равные партии? Потому что последнее произошло в семнадцатом веке, первое — в конце восемнадцатого. Потому что во время революций во Франции и Америке философия уже развила некоторые великие истины политической науки, и под влиянием Сиднея и Локка, Монтескье и Руссо ряд сильных и вдумчивых умов осознали, какое зло — сила. Если бы эти революции произошли еще позже, ни капли гражданской крови не было бы пролито гражданскими руками, ни в одном случае сила не была бы использована против лиц или вещей». [108]

3. Средства убедить людей как можно более всеобъемлюще в необходимости изменения состоят в «доказательстве и убеждении. Лучшая гарантия счастливого исхода заключается в свободном, неограниченном обсуждении. На этой арене истина всегда должна быть победителем. Если, следовательно, мы хотим улучшить социальные институты человечества, мы должны стремиться убеждать устными и письменными словами. Эта деятельность не имеет границ; это стремление не допускает перерыва. Каждое средство должно быть использовано не столько для того, чтобы привлечь внимание людей и склонить их к нашему мнению путем убеждения, сколько для того, чтобы устранить каждый барьер для мысли и открыть каждому храм науки и поле исследования». [109]

«Поэтому человек, который принимает близко к сердцу возрождение своего вида, должен всегда помнить два принципа: рассматривать ежечасный прогресс в открытии и распространении истины как существенный и спокойно позволять годам проходить, прежде чем он будет настаивать на осуществлении своего учения. При всей его осторожности может случиться, что шумная толпа опередит спокойный, тихий прогресс разума; тогда он не будет осуждать революцию, которая происходит за несколько лет до времени, установленного мудростью. Но если он руководствуется строгой осторожностью, он может без сомнения сорвать многие слишком поспешные попытки и значительно продлить всеобщую тишину». [110]

«Это не означает, как можно было бы подумать, что изменение наших условий лежит на неизмеримом расстоянии. Такова природа человеческих дел, что великие изменения происходят внезапно, и великие открытия делаются неожиданно, как бы случайно. Когда я развиваю ум молодого человека, когда я прилагаю усилия, чтобы повлиять на ум пожилого человека, долго будет казаться, что я мало чего достиг, и плоды проявятся тогда, когда я меньше всего их ожидаю. Царство истины приходит тихо. Семя добродетели может взойти тогда, когда казалось, что оно потеряно». [111] «Если истинный филантроп лишь неустанно провозглашает истину и бдительно противостоит всему, что препятствует ее прогрессу, он может смотреть вперед, с сердцем в покое, на скорый и благоприятный исход». [112]

II. Как только убеждение в том, что общее благо требует изменения в нашем состоянии, станет всеобщим, право, государство и собственность исчезнут спонтанно и уступят место новому состоянию. «Реформа, в этом значении термина, едва ли может рассматриваться как природа действия. [Это всеобщее просвещение.] Люди чувствуют свое положение; и ограничения, которые сковывали их раньше, исчезают как обман. Когда такой кризис наступил, не нужно будет обнажать меч, не нужно будет поднимать палец в целях насилия. Противники будут слишком малочисленны и слишком слабы, чтобы быть в состоянии питать серьезную мысль о сопротивлении всеобщему чувству человечества». [113]

Каким образом может произойти изменение наших условий?

1. «Мнение, наиболее популярное во Франции в то время, когда национальный конвент приступил к своим функциям, заключалось в том, что дело конвента распространялось только на представление проекта конституции, который должен быть представлен в дальнейшем на одобрение округов, и только тогда рассматриваться как закон». [114]

«Первая идея, которая возникает относительно этого мнения, заключается в том, что если конституционные законы должны быть подвергнуты пересмотру округами, то все законы должны пройти через тот же процесс. [Но если одобрение округами любых деклараций не должно быть обманчивым, обсуждение этих деклараций в округах должно быть неограниченным. Тогда] будет начата транзакция, окончание которой нелегко предвидеть. Некоторые округа будут возражать против определенных статей; и если эти статьи будут изменены для получения их одобрения, возможно, что само изменение, введенное для того, чтобы угодить одной части сообщества, может сделать кодекс менее приемлемым для другой». [115]

«Этот принцип согласия округов имеет непосредственную тенденцию, возможно, посредством спасительной градации, привести к упразднению всякого правительства». [116] Действительно, «желательно, чтобы важнейшие акты национальных представителей подлежали одобрению или отклонению со стороны тех округов, чьими представителями они являются, по той же самой причине, по которой желательно, чтобы акты самих округов, насколько это практически возможно, вступали в силу лишь в той мере, в какой они касаются лиц, одобряющих эти акты». [117]

2. Эта система имела бы следствием, во-первых, то, что конституция была бы очень краткой. Неосуществимость получения свободного одобрения большого числа округов для обширного кодекса быстро проявилась бы; и вся конституция могла бы состоять из схемы деления страны на части, равные по численности населения, и установления определенных сроков для выборов национального собрания, не говоря уже о том, что от последней из этих статей, весьма вероятно, можно было бы отказаться. [118]

Вторым следствием было бы то, что вскоре сочли бы излишне окольным процессом отправку законов в округа для их пересмотра, за исключением случаев, существенных для общей безопасности, и что в как можно большем числе случаев округам позволяли бы создавать законы для самих себя. «Таким образом, то, что поначалу было великой империей с законодательным единством, быстро превратилось бы в конфедерацию малых республик с генеральным конгрессом или Амфиктионовым советом, отвечающим цели сотрудничества в исключительных случаях». [119]

Третьим следствием стало бы постепенное прекращение законодательства. «Великое собрание, собранное из различных провинций обширной территории и учрежденное в качестве единственного законодателя для тех, кем эта территория населена, немедленно вызывает в воображении идею о том огромном множестве законов, которые необходимы. Большой город, движимый принципами коммерческой ревности, не медлит с составлением томов своих подзаконных актов и исключительных привилегий. Но жители небольшого прихода, живущие с некоторой долей той простоты, которая наилучшим образом соответствует природе, вскоре были бы склонны подозревать, что общие законы излишни, и судили бы дела, которые представали перед ними, не согласно определенным аксиомам, написанным заранее, а согласно обстоятельствам и требованиям каждого конкретного дела». [120]

Четвертым следствием было бы то, что отмена собственности получила бы поддержку. «Всякое уравнивание рангов и положений сильно склоняется к уравниванию владений». [121] Таким образом, не только низшие, но и высшие сословия увидели бы несправедливость нынешнего распределения собственности. [122] «Богатые и великие отнюдь не бесчувственны к идеям всеобщего счастья, когда такие идеи представлены им с той очевидностью и привлекательностью, к которым они восприимчивы». [123] Но даже если бы они думали только о собственной выгоде и покое, было бы несложно показать им, что тщетно бороться против истины и опасно навлекать на себя ненависть народа, и что в их собственных интересах было бы решиться, по крайней мере, на уступки. [124]

ПРИМЕЧАНИЯ:

[25] Годвин, стр. IX-X [1. VI-VII].

[26] Там же, стр. 548-9 [2. 132-3].

[27] Там же, стр. 90 [1, 120].

[28] Там же, стр. 150 [1, 164].

[29] Там же, стр. 90 [1, 120-21].

[30] Годвин, стр. 101 [1. 134].

[31] Ib. pp. 150, 80 [1. 120, 112].

[32] Там же, стр. 81 [1. 117-18?].

[33] Там же, стр. 254 [1. 253].

[34] Там же, стр. 360-61 [1.?42].

[35] Там же, стр. 361. [Нет во 2-м изд.]

[36] Там же, стр. 361 [1. 342; слова в скобках опущены во 2-м изд.]

[37] Там же, стр. 771 [2. 294].

[38] Годвин, стр. 766-7 [2. 290-91].

[39] Там же, стр. 768 [2. 291].

[40] Там же, стр. 769 [2. 292].

[41] Там же, стр. 773 [2. 295].

[42] Там же, стр. 166 [1. 182, за исключением слов в скобках].

[43] Там же, стр. 381 [2. 3]

[44] Годвин, стр. 774 [2. 296].

[45] Там же, стр. 775 [2. 296].

[46] Там же, стр. 776 [2. 297].

[47] Там же, стр. 151 [1. 165, за исключением слов в скобках].

[48] Ib. pp. 121, 81 [1. 145, 118].

[49] Там же, стр. 773 [2. 295].

[50] Годвин, стр. 773-4 [2. 295].

[51] Там же, стр. 778 [2. 298-9].

[52] Там же, стр. 140-1 [1. 156].

[53] Годвин, стр. 141 [2. 156]

[54] Там же, стр. 148. [Нет во 2-м изд.]

[55] Там же, стр. 149. [Нет во 2-м изд.]

[56] Там же, стр. 572 [2. 149-50].

[57] Там же, стр. 185 [1. 200].

[58] Годвин, стр. 380 [2. 2].

[59] Там же, стр. 79 [1. 111].

[60] Там же, стр. 79 [1. 111; приписано «Здравому смыслу» Пейна, стр. 1].

[61] Там же, стр. 788 [2. 305].

[62] Там же, стр. 163 [1. 174-6? 180?].

[63] Там же, стр. 151 [1. 164-5; но см. per contra стр. 170].

[64] Там же, стр. 156. [Нет во 2-м изд.]

[65] Годвин, стр. 151. [Нет во 2-м изд.]

[66] Там же, стр. 161-2 [1. 179].

[67] Там же, 164-5 [1. 181].

[68] Там же, стр. 561 [2. 142].

[69] Там же, 566 [2. 145].

[70] Годвин, стр. 562 [2. 142].

[71] Там же, 559 [2. 140].

[72] Годвин, стр. 561 [2. 141. Очевидно, Эльцбахер неверно понял этот отрывок. Его немецкий перевод показывает, что он принял «interests» за «interest» в значении «стимул». Заметьте также, что Годвин прямо ограничивает применение этого параграфа, даже в его правильном смысле, на стр. 111, 145].

[73] Там же, стр. 566 [2. 145].

[74] Там же, стр. 564 [2. 144].

[75] Там же, стр. 564-5 [2. 144].

[76] Там же, стр. 773, 778, 779-80 [2. 295, 298-300].

[77] Годвин, стр. 565 [2. 144].

[78] Там же, стр. 566 [2. 145].

[79] Там же, стр. 566 [2. 145].

[80] Там же, стр. 573-4 [2. 150-51].

[81] Там же, стр. 573-4 [2. 150-51].

[82] Там же, стр. 568-9, 571-2 [2. 146, 149].

[83] Годвин, стр. 569-70 [2. 148].

[84] Там же, стр. 570-71 [2. 148-49].

[85] Там же, стр. 574 [2. 151]

[86] Там же, стр. 576-8 [2. 152-3].

[87] Годвин, стр. 578-9 [2. 154]

[88] Там же, стр. 794 [2. 326].

[89] Там же, стр. 803. [Нет во 2-м изд.]

[90] Там же, стр. 794. [Нет во 2-м изд.]

[91] Годвин, стр. 795. [Нет во 2-м изд.; ср. 2. 312].

[92] Там же, стр. 806 [2. 335].

[93] Там же, стр. 795. [Нет во 2-м изд.]

[94] Ib. pp. 811, 810 [2. 339, 338—but the words "in the poor" seem to be added out of Eltzbacher's head].

[95] Годвин, стр. 802 [2. 332].

[96] Там же, стр. 809 [2. 338]

[97] Там же, стр. 809 [2. 337]

[98] Там же, стр. 789. [Нет во 2-м изд.; ср. 2. 306-7.]

[99] Там же, стр. 790. [Нет во 2-м изд.]

[100] Годвин, стр. 790-91. [Нет во 2-м изд.]

[101] Там же, стр. 821 [2. 351].

[102] Там же, стр. 821 [2. 352]

[103] Там же, стр. 806 [2. 335].

[104] Там же, стр. 807 [2. 336].

[105] Годвин, стр. 810 [2. 338].

[106] Годвин, стр. 779-80 [2. 299-300].

[107] Годвин, стр. 203 [1, 223, только два предложения, начинающиеся со слова «Но»].

[108] Там же, стр. 203-4. [Нет во 2-м изд.]

[109] Годвин, стр. 202-3. [Нет во 2-м изд.]

[110] Там же, стр. 204. [Нет во 2-м изд.]

[111] Там же, стр. 223. [Нет во 2-м изд.; ср. 1. 226.]

[112] Годвин, стр. 225. [Нет во 2-м изд.]

[113] Там же, стр. 222-3 [1. 222, за исключением слов в скобках].

[114] Там же, стр. 657-8 [2. 210].

[115] Годвин, стр. 658-9 [2. 211-12; слова в скобках — пересказ].

[116] Там же, стр. 659-60 [2. 212].

[117] Там же, стр. 660 [2. 212].

[118] Там же, стр. 660-61 [2. 212-13].

[119] Годвин, стр. 661-2 [2. 213-14].

[120] Там же, стр. 662 [2. 214].

[121] Годвин, стр. 888 [ср. 2. 396].

[122] Там же, стр. 888-9 [2. 396].

[123] Там же, стр. 882-3 [2. 392].

[124] Там же, стр. 883-84 [2. 393].

ГЛАВА IV

УЧЕНИЕ ПРУДОНА 1.—ОБЩИЕ СВЕДЕНИЯ

1. Пьер-Жозеф Прудон родился в Безансоне в 1809 году. Сначала он работал печатником там и в других городах. В 1838 году стипендия Безансонской академии позволила ему отправиться в Париж для научных занятий. В 1843 году он занял торговую должность в Лионе. В 1847 году он оставил её и переехал в Париж.

Здесь, в период с 1848 по 1850 год, Прудон один за другим издавал несколько периодических журналов. В 1848 году он стал членом Национального собрания. В 1849 году он основал Народный банк. Вскоре после этого он был приговорен к трем годам тюремного заключения за преступление против законов о печати и отбыл свой срок, не прерывая своей литературной деятельности.

В 1852 году Прудон был освобожден из тюрьмы. Он оставался в Париже до тех пор, пока в 1858 году его снова не приговорили к трем годам тюремного заключения за преступление против законов о печати. Он бежал и поселился в Брюсселе. В 1860 году он был помилован и вернулся во Францию. С тех пор он жил в Пасси. Там он и скончался в 1865 году.

Прудон опубликовал множество книг и других работ, особенно в области юриспруденции, политической экономии и политики.

2. Особое значение для учения Прудона о праве, Государстве и собственности имеют, среди работ до 1848 года, книга «Что такое собственность? или Исследование принципа права и власти» (1840) и двухтомный труд «Система экономических противоречий, или Философия нищеты» (1846); среди работ с 1848 по 1851 год — «Исповедь революционера» (1849) и «Общая идея революции в XIX веке» (1851); и, наконец, среди работ после 1851 года — трехтомный труд «О справедливости в революции и в Церкви, новые принципы практической философии» (1858) и книга «О федеративном принципе и о необходимости переустройства революционной партии» (1863). [125]

Учение Прудона о праве, Государстве и собственности претерпевало изменения в частностях, но оставалось неизменным в своих основах; мнение о том, что оно менялось и в существенных аспектах, вызвано произвольным и изменчивым словоупотреблением Прудона. Поскольку здесь невозможно изложить историю эволюции учения Прудона, я представлю, в том, что касается таких частностей, только учение 1848–1851 годов, в которые Прудон развил свои взгляды с особой ясностью и проделал для них особенно значительную работу.

3. Прудон называет свое учение о праве, Государстве и собственности «Анархизмом». ««Какую форму правления мы предпочтем?» «Как вы можете спрашивать?» — отвечает, несомненно, один из моих молодых читателей; «вы же республиканец». «Республиканец, да; но это слово ничего не определяет. Res publica — это «общее дело»; теперь, всякий, кто хочет общего дела, при любой форме правления, может называть себя республиканцем. Даже короли — республиканцы». «Ну, вы демократ». «Нет». «Что? Вы можете быть монархистом?» «Нет». «Конституционалистом?» «Надеюсь, что нет». «Значит, вы аристократ?» «Ничуть». «Значит, вы хотите смешанного правления?» «Еще меньше». «Кто же вы тогда?» «Я анархист».» [126]

2.—ОСНОВА

Согласно Прудону, высшим законом для нас является справедливость.

Что такое справедливость? «Справедливость — это спонтанно ощущаемое и взаимно гарантированное уважение к человеческому достоинству, в каком бы лице и при каких бы обстоятельствах мы ни находили его ущемленным, и какому бы риску ни подвергала нас его защита». [127]

«Я должен уважать своего ближнего и заставлять других уважать его, как самого себя; таков закон моей совести. В силу чего я обязан ему этим уважением? В силу его силы, его таланта, его богатства? Нет, то, что дает случай, не делает человеческую личность достойной уважения. В силу того уважения, которое он, в свою очередь, оказывает мне? Нет, справедливость предполагает взаимность уважения, но не ждет её. Она утверждает и требует уважения к человеческому достоинству даже во враге, что вызывает существование законов войны; даже в убийце, которого мы убиваем как падшего со своего человеческого уровня, что вызывает существование уголовных законов. Не дары природы или преимущества фортуны заставляют меня уважать моего ближнего; не его вол, его осел или его служанка, как говорит декалог; это даже не то благополучие, которым он обязан мне, как я обязан своим ему; это его человечность». [128]

«Справедливость — это одновременно реальность и идея». [129] «Справедливость — это способность души, самая главная из всех, та, которая составляет социальное существо. Но это больше, чем способность; это идея, она указывает на отношение, на уравнение. Как способность, она может развиваться; это развитие и составляет воспитание человечества. Как уравнение, она не представляет ничего антиномичного; она абсолютна и неизменна, как всякий закон, и, как всякий закон, весьма понятна». [130]

Справедливость для нас — высший закон. «Справедливость — это незыблемый критерий всех человеческих действий». [131] «Благодаря ей факты общественной жизни, по своей природе неопределенные и противоречивые, становятся поддающимися определению и упорядочению». [132]

«Справедливость — это центральная звезда, управляющая обществами, полюс, вокруг которого вращается политический мир, принцип и правило всех сделок. Ничего не делается среди людей, что не было бы во имя права; ничего без призыва к справедливости. Справедливость — не дело закона; напротив, закон никогда не является ничем иным, как декларацией и применением того, что справедливо». [132] «Предположите общество, где справедливость отодвинута на второй план, пусть даже незначительно, другим принципом, скажем, религией; или в котором определенные индивиды ценятся выше, пусть даже незначительно, чем другие; я говорю, что, поскольку справедливость фактически аннулирована, неизбежно, что общество рано или поздно погибнет». [133]

«Привилегия справедливости в том, что вера, которую она внушает, непоколебима, и что её нельзя догматически отрицать или отвергать. Все народы взывают к ней; государственные соображения, даже нарушая её, претендуют на то, что основаны на ней; религия существует только ради неё; скептицизм притворяется перед ней; ирония имеет силу только во имя её; преступление и лицемерие отдают ей дань уважения. [Если свобода не пустая фраза, она действует только на службе права; даже когда она восстает против права, в глубине души она не проклинает его.]» [134] «Все самые рациональные учения человеческой мудрости о справедливости подытожены в этом знаменитом изречении: Поступай с другими так, как хочешь, чтобы поступали с тобой; не поступай с другими так, как не хочешь, чтобы поступали с тобой». [135]

3.—ПРАВО

I. Во имя справедливости Прудон отвергает не право как таковое, а почти все индивидуальные правовые нормы, и в особенности государственные законы.

Государство создает законы, и «столько законов, сколько интересов, с которыми оно сталкивается; и, поскольку интересы бесчисленны, законодательная машина должна работать беспрерывно. Законы и указы падают, как град, на бедное население. Через некоторое время политическая почва будет покрыта слоем бумаги, и все, что останется сделать геологам, — это внести её в список под названием «бумажная формация» среди эпох истории Земли. Конвент за три года, один месяц и четыре дня издал одиннадцать тысяч шестьсот законов и декретов; Учредительное и Законодательное собрания произвели не меньше; империя и последующие правительства трудились столь же усердно. В настоящее время «Бюллетень законов» содержит, говорят, более пятидесяти тысяч; если бы наши представители выполняли свой долг, эта огромная цифра вскоре удвоилась бы. Верите ли вы, что население или само правительство может сохранить рассудок в этом лабиринте?» [136]

«Но что я говорю? Законы для того, кто мыслит самостоятельно и отвечает только за свои собственные действия! законы для того, кто хочет быть свободным и чувствует себя предназначенным стать свободным! Я готов пойти на условия, но я не потерплю никаких законов; я не признаю ни одного; я протестую против любого порядка, который якобы необходимая власть пожелает навязать моей свободной воле. Законы! Мы знаем, что они такое и чего они стоят. Паутина для сильных и богатых, цепи, которые не может разорвать никакая сталь, для малых и бедных, рыболовные сети в руках правительства». [137]

«Вы говорите, что они должны создавать мало законов, делать их простыми, делать их хорошими. Но это невозможно. Разве правительство не должно согласовывать все интересы, решать все споры? Но интересы по самой природе общества бесчисленны, отношения бесконечно изменчивы и подвижны; как возможно, чтобы было создано лишь несколько законов? как они могут быть простыми? как лучший закон может избежать того, чтобы вскоре стать отвратительным?» [138]

II. Справедливость требует, чтобы в силе оставалась только одна правовая норма: а именно, норма о том, что договоры должны соблюдаться.

«Что мы подразумеваем под договором? Договор, говорит гражданский кодекс, ст. 1101, — это соглашение, посредством которого одно или несколько лиц обязуются перед одним или несколькими другими сделать что-либо или не делать чего-либо». [139] «Чтобы я мог оставаться свободным, чтобы я не был подчинен никакому закону, кроме своего собственного, и чтобы я мог управлять собой, здание общества должно быть перестроено на идее Договора». [140] «Мы должны начать с идеи договора как доминирующей идеи политики». [141] Эта норма, что договоры должны соблюдаться, должна основываться не только на своей справедливости, но в то же время на том факте, что среди людей, живущих вместе, преобладает воля принуждать к соблюдению договоров, если необходимо, с помощью насилия; [142] таким образом, это должна быть не только заповедь морали, но и правовая норма.

«Некоторые из ваших собратьев согласились относиться друг к другу с добросовестностью и честностью — то есть уважать те правила действий, которые природа вещей указывает им как единственно способные обеспечить им в полной мере процветание, безопасность и мир. Желаете ли вы присоединиться к их союзу? стать частью их общества? Обещаете ли вы уважать честь, свободу, имущество ваших братьев? Обещаете ли вы никогда не присваивать себе — ни насилием, ни обманом, ни ростовщичеством, ни спекуляцией — чужой продукт или владение? Обещаете ли вы никогда не лгать и не обманывать — ни в суде, ни в торговле, ни в каких-либо ваших делах? Вы свободны принять или отказаться.

«Если вы отказываетесь, вы становитесь частью общества дикарей. Покинув сообщество человеческого рода, вы попадаете под подозрение. Ничто не защищает вас. При малейшем оскорблении любой, кого вы встретите, может сбить вас с ног, не неся никакой другой ответственности, кроме как за жестокое обращение с животными.

«Если же вы присягаете союзу, вы становитесь частью общества свободных людей. Все ваши братья вступают с вами в обязательство, обещая вам верность, дружбу, помощь, услугу, торговлю. В случае нарушения с их или с вашей стороны, по небрежности, горячности или злому умыслу, вы несете ответственность друг перед другом за ущерб, а также за скандал и небезопасность, которые вы вызвали; эта ответственность может распространяться, в зависимости от серьезности клятвопреступления или повторения преступления, вплоть до отлучения и смерти». [143]

4.—ГОСУДАРСТВО

I. Поскольку Прудон одобряет только единственную правовую норму о том, что договоры должны соблюдаться, он может санкционировать только одно правовое отношение — отношение сторон по договору. Следовательно, он должен неизбежно отвергнуть Государство; ибо оно установлено особыми правовыми нормами и, как недобровольное правовое отношение, связывает даже тех, кто вообще не заключал никакого договора. Прудон, соответственно, отвергает Государство абсолютно, без каких-либо пространственных или временных ограничений; он даже рассматривает его как правовое отношение, которое в необычайной степени противоречит справедливости.

«Управление человеком человеком — это рабство». [144] «Всякий, кто накладывает на меня руку, чтобы управлять мной, — узурпатор и тиран; я объявляю его своим врагом». [145] «В данном обществе власть человека над человеком находится в обратной зависимости от интеллектуального развития, которого достигло это общество, и вероятная продолжительность этой власти может быть вычислена исходя из более или менее общего желания истинного — то есть научного — правительства». [146]

«Королевская власть никогда не бывает законной. Ни наследственность, ни выборы, ни всеобщее избирательное право, ни превосходство суверена, ни освящение религией и временем не делают королевскую власть законной. В какой бы форме она ни проявлялась — монархической, олигархической, демократической — королевская власть, или управление человеком человеком, незаконна и абсурдна». [147] Демократия, в частности, «есть не что иное, как конституционная произвольная власть, сменяющая другую конституционную произвольную власть; она не имеет научной ценности, и мы должны видеть в ней лишь подготовку к Республике, единой и неделимой». [148]

«Власть едва возникла на земле, как стала объектом всеобщего соперничества. Власть, Правительство, Сила, Государство — эти слова обозначают одно и то же — каждый человек видит в них средство угнетения и эксплуатации своих ближних. Абсолютисты, доктринеры, демагоги и социалисты непрестанно устремляли свои взоры к власти как к своему единственному ориентиру». [149] «Все партии без исключения, поскольку они стремятся к власти, являются разновидностями абсолютизма; и не будет свободы для граждан, не будет порядка для обществ, не будет союза среди рабочих, пока в политическом катехизисе отказ от власти не заменит веру во власть. Больше никаких партий, больше никакой власти, абсолютная свобода человека и гражданина — вот в трех словах мое политическое и социальное исповедание веры». [150]

II. Справедливость требует вместо Государства социальной человеческой жизни на основе правовой нормы о том, что договоры должны соблюдаться. Прудон называет эту социальную жизнь «анархией» [151], а позже — также «федерацией» [152].

1. После отмены Государства люди должны по-прежнему жить вместе в обществе. Еще в 1841 году Прудон говорит, что суть в том, чтобы «открыть систему абсолютного равенства, в которой все нынешние институты, за вычетом собственности или суммы злоупотреблений собственностью, могли бы не только найти место, но и сами быть средствами к равенству; индивидуальная свобода, разделение властей, кабинет, присяжные, административная и судебная организация». [153]

Но люди должны удерживаться вместе в обществе не какой-либо верховной властью, а только юридически обязывающей силой договора. «Когда я заключаю сделку о каком-либо объекте с одним или несколькими моими согражданами, ясно, что тогда моя воля — мой единственный закон; я сам, выполняя свое обязательство, являюсь своим правительством. Если бы я мог заключить с каждым тот договор, который я заключаю с некоторыми; если бы все могли возобновить его друг с другом; если бы каждая группа граждан, коммуна, кантон, департамент, корпорация, компания и т. д., сформированная таким договором и рассматриваемая как моральное лицо, могла затем, всегда на тех же условиях, договариваться с каждой из других групп и со всеми, это было бы в точности так, как если бы моя воля повторялась ad infinitum. Я был бы уверен, что закон, таким образом созданный по всем пунктам, касающимся республики, по различным движениям миллионов лиц, никогда не был бы ничем иным, как моим законом; и, если бы этот новый порядок вещей назывался правительством, что это правительство было бы моим. Режим договоров, замененный режимом законов, составил бы истинное управление человека и гражданина, истинный суверенитет народа, Республику». [154]

«Республика — это организация, посредством которой, при сохранении свободы всех мнений и всех видов деятельности, Народ, самим расхождением мнений и воль, мыслит и действует как единый человек. В Республике каждый гражданин, делая то, что он желает, и ничего, кроме того, что он желает, участвует непосредственно в законодательстве и управлении, точно так же, как он участвует в производстве и обращении богатства. Там каждый гражданин — король; ибо он обладает всей полнотой власти, он правит и управляет. Республика — это позитивная анархия. Это не свобода, подчиненная порядку, как в конституционной монархии, и не свобода, заключенная в порядок, как того хотело бы временное правительство. Это свобода, избавленная от всех своих оков, суеверий, предрассудков, софизмов, спекуляций, власти; это взаимная свобода, а не самоограничивающаяся свобода; свобода, не дочь, а МАТЬ порядка». [155]

2. Анархия может легко показаться нам «вершиной беспорядка и выражением хаоса. Говорят, что когда парижский буржуа XVII века однажды услышал, что в Венеции нет короля, добрый человек не мог прийти в себя от изумления и думал, что умрет со смеху. Таков наш предрассудок». [156] В противовес этому Прудон рисует картину того, как жизнь людей в обществе при анархии могла бы, возможно, сложиться в деталях, чтобы выполнять функции, ныне принадлежащие Государству.

Он начинает с примера. «На протяжении многих веков духовная власть была отделена, в традиционных пределах, от светской власти. [Но никогда не было полного разделения, и поэтому, к великому ущербу для авторитета церкви и верующих, централизация никогда не была достаточной.] Было бы полное разделение, если бы светская власть не только не занималась празднованием таинств, отправлением сакраментов, управлением приходами и т. д., но и не вмешивалась в назначение епископов. Последовала бы большая централизация и, следовательно, более регулярное управление, если бы в каждом приходе народ имел право выбирать себе викариев и кюре или не иметь их вовсе; если бы в каждой епархии священники избирали своего епископа; если бы собрание епископов или примас Галлии имели исключительное право регулирования религиозных дел, богословского образования и богослужения. Благодаря этому разделению духовенство перестало бы быть в руках политической власти инструментом тирании над народом; и благодаря этому применению всеобщего избирательного права церковное управление, централизованное в самом себе, получающее вдохновение от народа, а не от правительства или папы, находилось бы в постоянной гармонии с потребностями общества и с моральным и интеллектуальным состоянием граждан. Мы должны, следовательно, чтобы вернуться к истине, органической, политической, экономической или социальной (ибо здесь все это едино), во-первых, упразднить конституционную кумуляцию, отняв у Государства назначение епископов и окончательно отделив духовное от светского; во-вторых, централизовать церковь в самой себе посредством системы ступенчатых выборов; в-третьих, дать церковной власти, как мы даем всем другим властям в Государстве, голос граждан в качестве основы. При этой системе то, что сегодня является ПРАВИТЕЛЬСТВОМ, будет уже не чем иным, как администрацией; вся Франция централизована, насколько это касается церковных функций; страна, одним лишь фактом своей избирательной инициативы, управляет сама собой в делах вечной жизни, так же как и в делах этого мира. И можно уже видеть, что если бы было возможно организовать всю страну в светских делах на тех же основах, существовал бы самый совершенный порядок и самая энергичная централизация без того, чтобы было что-либо из того, что мы сегодня называем установленной властью или правительством». [157]

Прудон приводит второй пример в судебной власти. «Судебные функции, в силу своих различных специальностей, своей иерархии, [своего постоянного срока пребывания в должности], своей конвергенции под единым ведомственным главой, проявляют недвусмысленную тенденцию к разделению и централизации. Но они никоим образом не зависят от тех, кто находится под их юрисдикцией; все они находятся в распоряжении исполнительной власти, которая назначается народом раз в четыре года с властью, которая не может быть уменьшена; они подчинены не стране путем выборов, а правительству, президенту или принцу, путем назначения. Из этого следует, что те, кто находится под юрисдикцией суда, отданы своим «естественным» судьям точно так же, как прихожане — своим викариям; что народ принадлежит магистрату, как наследство; что тяжущийся принадлежит судье, а не судья — тяжущемуся. Примените всеобщее избирательное право и ступенчатые выборы к судебным, так же как и к церковным функциям; подавите постоянный срок пребывания в должности, который является отчуждением избирательного права; отнимите у Государства всякое действие, всякое влияние на судебный орган; пусть этот орган, отдельно централизованный в самом себе, больше не зависит ни от кого, кроме народа — и, во-первых, вы лишите власть её могущественнейшего инструмента тирании; вы сделаете справедливость принципом свободы, так же как и порядка. И, если только вы не предполагаете, что народ, из которого должны исходить все власти путем всеобщего избирательного права, находится в противоречии с самим собой — что то, чего он хочет в религии, он не хочет в справедливости — вы уверены, что разделение властей не может породить никакого конфликта; вы можете смело положить в основу принцип, что разделение и равновесие отныне синонимичны». [158]

Затем Прудон переходит к армии, таможням, государственным департаментам сельского хозяйства и торговли, общественным работам, народному образованию и финансам; для каждой из этих администраций он требует независимости и централизации на основе всеобщего избирательного права. [159]

«Чтобы нация могла проявить себя в своем единстве, она должна быть централизована в своей религии, централизована в своей справедливости, централизована в своей армии, централизована в своем сельском хозяйстве, промышленности и торговле, централизована в своих финансах — одним словом, централизована во всех своих функциях и способностях; централизация должна работать снизу вверх, от периферии к центру; все функции должны быть независимыми и по отдельности самоуправляемыми.

«Хотите ли вы тогда сделать это невидимое единство ощутимым с помощью специального органа, сохранить образ старого правительства? Сгруппируйте эти различные администрации по их главам; у вас есть ваш кабинет, ваша исполнительная власть, которая тогда вполне может обойтись без Государственного совета.

«Установите над всем этим большое жюри, законодательный орган или национальное собрание, назначаемое непосредственно всей страной и ответственное не за назначение должностных лиц кабинета — они получают свои полномочия от своих конкретных избирателей — а за проверку счетов, создание законов, утверждение бюджета, решение споров между администрациями, все это после заслушивания отчетов Государственного департамента или Департамента внутренних дел, к которому отныне будет сведено все правительство; и вы получите централизацию тем более сильную, чем больше вы умножаете её фокусы, ответственность тем более реальную, чем более четким является разделение между властями; у вас есть конституция, одновременно политическая и социальная». [160]

5.—СОБСТВЕННОСТЬ

I. Поскольку Прудон санкционирует только одну правовую норму о том, что договоры должны соблюдаться, он может одобрить только одно правовое отношение — отношение между договаривающимися сторонами. Следовательно, он должен неизбежно отвергнуть собственность, так же как и Государство, поскольку она установлена особыми правовыми нормами и, как недобровольное правовое отношение, связывает даже тех, кто никоим образом не заключал договора. И он действительно отвергает собственность [161] абсолютно, без каких-либо пространственных или временных ограничений; более того, она даже представляется ему правовым отношением, которое особенно противно справедливости.

«Согласно своему определению, собственность — это право пользоваться и злоупотреблять; то есть это абсолютное, безответственное господство человека над своей личностью и своим имуществом. Если бы собственность перестала быть правом на злоупотребление, она перестала бы быть собственностью. Разве собственник не имеет права отдавать свое имущество кому пожелает, позволить соседу сгореть, не крича «пожар», противодействовать общественному благу, растрачивать свое наследство, эксплуатировать рабочего и держать его в заложниках, производить плохие товары и продавать их плохо? Может ли он быть юридически принужден использовать свою собственность хорошо? может ли он быть потревожен в злоупотреблении ею? Что я говорю? Разве собственность, именно потому, что она полна злоупотреблений, не является самой священной вещью в мире для законодателя? Можно ли представить себе собственность, использование которой должна определять полицейская власть, злоупотребление которой она должна пресекать? Не ясно ли, в конце концов, что если бы кто-то взялся внедрить справедливость в собственность, он уничтожил бы собственность, точно так же, как закон, внедряя пристойность в сожительство, уничтожил сожительство?» [162]

«Люди воруют: во-первых, насилием на большой дороге; во-вторых, в одиночку или бандой; в-третьих, взломом; в-четвертых, растратой; в-пятых, мошенническим банкротством; в-шестых, подделкой документов; в-седьмых, фальшивомонетничеством. В-восьмых, карманными кражами; в-девятых, жульничеством; в-десятых, злоупотреблением доверием; в-одиннадцатых, азартными играми и лотереями. — В-двенадцатых, ростовщичеством. В-тринадцатых, взиманием ренты. — В-четырнадцатых, торговлей, когда прибыль превышает справедливую плату за работу торговца. — В-пятнадцатых, продажей собственного продукта с прибылью и принятием синекуры или жирного жалованья». [163] «В краже, такой, как её запрещают законы, сила и обман используются в одиночку и открыто; в узаконенной краже они замаскированы под произведенную полезность, которую они используют как устройство для грабежа своей жертвы. Прямое использование насилия и силы было рано и единодушно отвергнуто; ни один народ еще не достиг того, чтобы освободиться от кражи, когда она соединена с талантом, трудом и владением». [164] В этом смысле собственность — это «кража», [165] «эксплуатация слабого сильным», [166] «противоречащая праву», [167] «самоубийство общества». [168]

II. Справедливость требует вместо собственности распределения благ, основанного на правовой норме о том, что договоры должны соблюдаться.

Прудон называет ту часть благ, которая закрепляется за индивидом по договору, «собственностью». В 1840 году он требовал, чтобы индивидуальное владение было заменено собственностью; с этим одним изменением зло исчезло бы с лица земли. [169] Но в 1841 году он уже объясняет, что под собственностью он подразумевает только её злоупотребления; более того, он даже тогда описывает как необходимую создание непосредственно применимой социальной системы, в которой права бартера и продажи, прямого и косвенного наследования, первородства и завещания нашли бы свое место. [171] В 1846 году он говорит: «Когда-нибудь преобразованная собственность станет идеей позитивной, полной, социальной и истинной; собственностью, которая упразднит старую собственность и станет одинаково эффективной и благотворной для всех». [172] В 1848 году он заявляет, что «собственность, в отношении своего принципа или субстанции, которой является человеческая личность, никогда не должна погибнуть; она должна оставаться в сердце человека как вечный стимул к труду, как антагонист, отсутствие которого заставило бы труд впасть в праздность и смерть». [173]

А в 1850 году он объявляет: «То, что я искал еще в 1840 году, определяя собственность, то, чего я хочу сейчас, — это не разрушение; я говорил это, пока не устал. Это означало бы впасть вместе с Руссо, Платоном, самим Луи Бланом и всеми противниками собственности в Коммунизм, против которого я протестую всеми силами; то, что я прошу для собственности, — это БАЛАНС», [174] — то есть «справедливость». [175]

Во всех этих заявлениях собственность не означает ничего иного, кроме той части благ, которая достается индивиду на основе договоров, на которых должно быть построено общество. [176] Собственность, которую санкционирует Прудон, не может быть особым правовым отношением, а только возможной частью субстанции того единственного правового отношения, которое он одобряет, — отношения договора. Она не может обеспечить никакой защиты против группы людей, чей объем определяется правовыми нормами, а только против группы людей, которые взаимно обеспечили друг другу определенную часть благ по договору. Прудон, следовательно, использует здесь слово «собственность» в неточном смысле; в строгом смысле оно может обозначать только часть благ, выделенную в недобровольном правовом отношении особыми правовыми нормами.

Соответственно, когда во имя справедливости Прудон требует определенного распределения собственности, это означает не что иное, как то, что договоры, на которых должно быть построено общество, должны предусматривать определенный порядок в отношении распределения благ. И способ, которым они должны это определять, таков: каждый человек должен иметь продукт своего труда.

«Давайте представим богатство как массу, элементы которой удерживаются вместе постоянно химической силой и в которую непрерывно входят и соединяются новые элементы в различных пропорциях, но согласно определенному закону: ценность — это пропорция (мера), в которой каждый из этих элементов составляет часть целого». [177] «Я предполагаю, следовательно, силу, которая соединяет элементы богатства в определенных пропорциях и делает из них однородное целое». [178] «Эта сила — ТРУД. Это труд, только труд, который производит все элементы богатства и соединяет их, до последней молекулы, согласно переменному, но определенному закону пропорциональности». [179] «Каждый продукт — это репрезентативный знак труда». [180]

«Каждый продукт может, следовательно, быть обменен на другой». [181] «Если тогда портной, в обмен на предоставление ценности одного дня своей работы, потребляет десять дней ткача, это как если бы ткач отдал десять дней своей жизни за один день портного. Это именно то, что происходит, когда крестьянин платит адвокату двенадцать франков за документ, составление которого занимает один час; и это неравенство, эта несправедливость в обмене — могущественнейшая причина бедности. Каждая ошибка в коммутативной справедливости — это принесение в жертву рабочего, переливание крови одного человека в тело другого человека». [182]

«То, чего я требую в отношении собственности, — это РАВНОВЕСИЕ. Недаром гений народов снабдил Правосудие этим инструментом точности. Правосудие, примененное к экономике, по сути, есть не что иное, как постоянное равновесие; или, выражаясь еще точнее, правосудие в том, что касается распределения благ, есть не что иное, как обязательство, лежащее на каждом гражданине и каждом Государстве в их деловых отношениях, сообразовываться с тем законом равновесия, который проявляется повсюду в экономике и нарушение которого, случайное или добровольное, является фундаментальным принципом бедности».

2. То, что каждый человек должен пользоваться продуктом своего труда, возможно только через взаимность, согласно Прудону; поэтому он называет свое учение «теорией взаимности или mutuum». «Взаимность выражается в заповеди: „Поступай с другими так, как ты хотел бы, чтобы поступали с тобой“, — заповеди, которую политическая экономия перевела на свою знаменитую формулу: „Продукты обмениваются на продукты“. Ныне зло, которое пожирает нас, проистекает из того факта, что закон взаимности не признается, нарушается. Лекарство состоит целиком в провозглашении этого закона. Организация наших взаимных и обоюдных отношений — это и есть вся социальная наука».

И вот Прудон в торжественной декларации, которую он предпослал конституции Народного банка при ее первой публикации, дает следующее заверение: «Я протестую, что, критикуя собственность, или, вернее, весь корпус институтов, стержнем которых является собственность, я никогда не намеревался ни посягать на индивидуальные права, признанные предыдущими законами, ни оспаривать законность приобретенных владений, ни подстрекать к произвольному распределению благ, ни чинить препятствия свободному и регулярному приобретению собственности путем купли-продажи; или даже запрещать или подавлять суверенным декретом земельную ренту и процент на капитал. Я считаю, что все эти проявления человеческой деятельности должны оставаться свободными и необязательными для всех; я не допустил бы никаких иных модификаций, ограничений или подавлений их, кроме тех, что естественно и необходимо вытекают из универсализации принципа взаимности и закона синтеза, которые я проповедую. Такова моя последняя воля и завещание. Я позволяю усомниться в ее искренности лишь тому, кто мог бы солгать в момент смерти».

6. — РЕАЛИЗАЦИЯ

Изменение, к которому призывает правосудие, должно произойти таким образом, чтобы те люди, которые осознали истину, убедили других в том, насколько это изменение необходимо ради правосудия, и чтобы тем самым, спонтанно, право трансформировалось, Государство и собственность отпали, и появилось новое состояние. Новое состояние появится, «как только идея будет популяризирована»; чтобы оно появилось, мы должны «популяризировать идею».

I. Ничего не требуется, кроме как убедить людей в том, что правосудие предписывает это изменение.

1. Прудон отвергает все другие методы. Его учение «согласуется с конституцией и законами». «Совершите Революцию, говорят они, и после этого все прояснится. Как будто сама Революция может быть совершена без руководящей идеи!» «Обеспечить себе правосудие кровопролитием — это крайность, к которой могут быть сведены калифорнийцы, собравшиеся со вчерашнего дня искать золото; но да убережет нас от этого удача Франции!»

«Несмотря на насилие, свидетелями которого мы являемся, я не верю, что впредь свободе понадобится применять силу, чтобы требовать своих прав и мстить за свои обиды. Разум послужит нам лучше; и терпение, подобно Революции, непобедимо».

2. Но как убедить людей, «как популяризировать идею, если буржуазия остается враждебной; если народ, огрубевший от рабства, полный предрассудков и дурных инстинктов, остается погруженным в безразличие; если профессора, академики, пресса клевещут на вас; если суды свирепствуют; если власть имущие заглушают ваш голос? Не беспокойтесь. Точно так же, как недостаток идей заставляет проигрывать самые многообещающие партии, война против идей может только подтолкнуть Революцию вперед. Разве вы не видите уже, что режим власти, неравенства, предопределения, вечного спасения и государственных интересов ежедневно становится еще более невыносимым для имущих классов, совесть и разум которых он терзает, чем для массы, желудок которой вопит против него?»

3. Самым эффективным средством для убеждения людей, согласно Прудону, является представление народу, внутри Государства и без нарушения его закона, «примера централизации спонтанной, независимой и социальной», применяя таким образом уже сейчас принципы будущей конституции общества. «Пробудите то коллективное действие, без которого положение народа будет вечно несчастным, а его усилия бессильными. Научите его производить богатство и порядок собственными руками, без помощи властей».

Прудон стремился дать такой пример путем основания Народного банка.

Народный банк должен был «обеспечить работу и процветание всем производителям, организовав их как начало и конец производства по отношению друг к другу — то есть как капиталистов и как потребителей».

«Народный банк должен был стать собственностью всех граждан, которые принимали его услуги, которые для этой цели предоставляли ему деньги, если считали, что он еще некоторое время не сможет обойтись без металлической основы, и которые во всяком случае обещали ему свое предпочтение при учете векселей и принимали его банкноты как наличные. Соответственно, Народный банк, работая на прибыль самих своих клиентов, не имел повода брать проценты за свои ссуды или взимать дисконт с коммерческих бумаг; ему нужно было лишь брать очень небольшую комиссию для покрытия зарплат и расходов. Таким образом, кредит был БЕСПЛАТНЫМ! — Принцип будучи реализован, последствия разворачивались ad infinitum».

«Таким образом, Народный банк, давая пример народной инициативы как в управлении, так и в общественной экономике, которые с тех пор должны были быть отождествлены в едином синтезе, становился для пролетариата одновременно принципом и инструментом их эмансипации; он создавал политическую и промышленную свободу. И, поскольку всякая философия и всякая религия есть метафизическое или символическое выражение социальной экономики, Народный банк, изменяя материальную основу общества, возвещал революцию философии и религии; по крайней мере, именно так его задумывали его основатели».

Все это лучше всего прояснить, воспроизведя некоторые положения из конституции Народного банка.

Ст. 1. Настоящим учреждается коммерческая компания под названием Société de la Banque du Peuple, состоящая из гражданина Прудона, присутствующего здесь, и лиц, которые дадут свое согласие на эту конституцию, став акционерами.

Ст. 3.... В настоящее время компания будет существовать как товарищество, в котором гражданин Прудон будет полным товарищем, а другие заинтересованные стороны будут коммандитными товарищами, которые ни в коем случае не несут ответственности, превышающей стоимость их акций.

Ст. 5.... Фирменное наименование должно быть P. J. Proudhon & Co.

Ст. 6. Помимо членов собственно компании, каждый гражданин приглашается стать частью Народного банка в качестве кооператора. Для этого достаточно согласиться с конституцией банка и принять его бумаги.