«Английский сборник: Критические эссе и литературные фрагменты»

Таким образом, «Основание, как оно обычно излагается», будет стоять твердо, если это Определение Пьесы верно. Если нет, он должен был сделать свое исключение против него; доказав, что Пьеса не есть Подражание Природе, а нечто иное, что ему угодно думать.

Но очень ясно, что он перепутал Основание с тем, что построено на нем; хотя и не непосредственно. Ибо прямое и непосредственное следствие таково. Если Природе нужно подражать, то есть Правило для правильного подражания Природе; иначе может быть Цель, и нет Средств, ведущих к ней.

До сих пор я действовал путем доказательства. Но как наши Богословы, когда они доказали Божество (потому что есть Порядок) и сделали вывод, что этому Божеству следует поклоняться, расходятся впоследствии в Манере поклонения: так, установив, что «Природе нужно подражать»; и это Предложение [стр. 577] доказывает следующее, что, значит, «есть средства, которые ведут к подражанию Природе»; я не смею идти дальше, положительно, но лишь изложил некоторые мнения Древних и Современных, и свои собственные, как Средства, которые они использовали и которые я считал вероятными для достижения этой Цели.

Эти Средства — те же самые, которые мой антагонист называет Основаниями: насколько правильно, Мир может судить! И чтобы доказать, что это его смысл, он проясняет это немедленно вам, перечисляя те Правила или Предложения, против которых он делает свои частные исключения, а именно те, что касаются ВРЕМЕНИ и МЕСТА, в этих словах.

Во-первых, нам говорят, что Сюжет не должен быть столь нелепо придуман, чтобы вмещать несколько Стран на одной Сцене. Во-вторых, чтобы втиснуть события многих лет или дней в Представление двух с половиной часов. И, наконец, делается вывод, что единственный оставшийся спор касается Времени; должно ли оно быть ограничено Двенадцатью или Двадцатью четырьмя часами; а Место должно быть ограничено тем участком земли, [в городе или селении], где Пьеса должна начаться. И это называется наиболее близким к Природе. Ибо наиболее естественным признается то, что наиболее вероятно и наиболее близко к тому, что оно представляет.

Таким образом, он лишь сделал небольшую Ошибку Средств, ведущих к цели, для самой Цели; и Надстройки для Основания. Но он продолжает,

Чтобы показать, следовательно, на каких дурных основаниях они диктуют Законы для Драматической поэзии и т.д.

Ему здесь угодно обвинить меня в том, что я Магистерски настроен; как он делал во многих других местах своего Предисловия.

Поэтому, в оправдание себя, я должен просить позволения сказать, что все мое Рассуждение было скептическим, согласно тому способу рассуждения, который использовался СОКРАТОМ, ПЛАТОНОМ и всеми Академиками древности; которому ТУЛЛИЙ и лучшие из Древних следовали, и который имитируется скромными Исследованиями Королевского общества.

Что это так, покажет не только название, которое есть Эссе; но и структура и композиция работы. Вы видите, это диалог, поддерживаемый лицами с различными мнениями, все из которых оставлены сомнительными, чтобы быть решенными читателями в целом; и более конкретно отложены на точное суждение моего Лорда БАКХЕРСТА, которому я сделал посвящение своей книги. Это мои слова, в моем Послании, говоря о лицах, которых я ввел в свой диалог: «Правда, они расходились в своих мнениях, как вероятно они бы и делали; я также не берусь примирить, а лишь изложить их: оставляя Вашему Лордству решить это в пользу той части, которую вы сочтете наиболее разумной».

И после этого, в моих Объявлениях Читателю, я сказал следующее: «Цель последующего Рассуждения заключалась главным образом в том, чтобы защитить честь наших Английских Писателей от порицания тех, кто несправедливо предпочитает Французских им. Это я намекаю, чтобы никто не подумал, что я настолько тщеславен, чтобы учить других Искусству, которое они понимают гораздо лучше меня».

Но это больше, чем необходимо, чтобы прояснить мою скромность в этом пункте: и я очень уверен, что едва ли найдется человек, который потратил столько времени, чтобы прочитать эту безделицу, но будет моим поручителем относительно того высокомерия, в котором я обвиняюсь. Правда в том, что если бы я был естественно виновен в таком тщеславии, чтобы диктовать свои мнения; все же я не нахожу, что Характер Позитивного или Самоуверенного Человека является таким преимуществом для кого-либо в этом Веке, чтобы я должен был стремиться быть Публично Принятым в этот Орден.

Но я не должен теперь защищать свое собственное дело, когда на кону дело всех Древних и Современных. Ибо этот джентльмен, который обвиняет меня в высокомерии, выбрал курс, который нельзя упрекнуть в другой крайности скромности. Те Предложения, которые изложены в моем Рассуждении как Помощь для лучшего Подражания Природе, не мои, как я сказал; и никогда не претендовали на то, чтобы быть таковыми: но были выведены из авторитета АРИСТОТЕЛЯ и ГОРАЦИЯ, и из правил и примеров БЕНА ДЖОНСОНА и КОРНЕЯ. Это люди, с которыми он собственно спорит: и против которых он будет стараться сделать очевидным, что нет такой вещи, как то, на что они Все претендуют.

Его аргумент против Единства МЕСТА и ВРЕМЕНИ таков.

Что столь же невозможно для одной Сцены представлять две Комнаты или Дома по-настоящему, как две Страны или Королевства; и столь же невозможно, чтобы Пять часов или Двадцать четыре часа были Двумя часами, как то, что Тысяча лет или часов должны быть меньше, чем они есть, или большая часть времени должна быть заключена в меньшую: ибо, поскольку все они невозможны, ни одно из них не является наиболее близким к Истине или Природе того, что они представляют, ибо невозможности все равны и не допускают степеней.

Этот аргумент настолько разбросан на части, что его едва ли можно объединить в Силлогизм: однако, в послушание ему, я сокращу и включу столько его, сколько смогу, в немногих словах; чтобы мой Ответ на него был более ясным.

Я полагаю, его смысл в следующем, что касается Единства МЕСТА. Если я ошибаюсь, прошу прощения! заявляя, что это не из какого-либо замысла играть роль аргументирующего Поэта. «Если одна Сцена не может должным образом представлять две Комнаты или Дома, тем более две Страны или Королевства; тогда не может быть Единства Места: но одна Сцена не может должным образом выполнить это; следовательно, не может быть Единства Места».

Я прямо отрицаю его Меньшее Предложение: сила которого, если я не ошибаюсь, зависит от того, что «Сцена, будучи одним местом, не может быть двумя». Это, действительно, столь же великий секрет, как то, что «мы все смертны». Но, чтобы отплатить тем же, я должен просить позволения сказать ему, что «хотя Сцена не может быть двумя местами, все же она может должным образом Представлять их, последовательно или в разное время».

Его довод, по сути, не более чем простое заблуждение, что станет очевидно, если мы разделим понятие «место» применительно к пьесам на реальное и воображаемое. Реальное место — это тот театр или участок земли, на котором разыгрывается пьеса. Воображаемое — это тот дом, город или страна, где, как предполагается, происходит действие драмы, или, проще говоря, где разворачивается сцена пьесы.

Применим это теперь к тому геркулесову доводу, который, если его строго и должным образом взвесить, должен сделать очевидным, что не существует того, на что они все претендуют. «Невозможно, — говорит он, — чтобы одна сцена представляла две комнаты или два дома». Я отвечаю: «Не является ни невозможным, ни неуместным, чтобы одно реальное место представляло два или более воображаемых места, если это делается последовательно», что, иными словами, означает лишь следующее: «Воображение зрителей, подкрепленное словами поэта и расписными декорациями, может предположить, что сцена — это иногда одно место, иногда другое; сейчас сад или лес, а мгновением позже — лагерь», — и я взываю к воображению каждого человека, разве это не так!

Ни древние, ни современные авторы (какими бы глупцами он ни считал их) никогда не утверждали, что могут сделать одно место двумя, но они могли надеяться, с позволения этого автора, что смена декораций может побудить воображение предположить, что место изменилось. Таким образом, он не может приписать эти нелепости данной сцене пьесы или воображаемому месту действия, утверждая, что это одно место, и в то же время два.

И поскольку это доказано столь ясно, что не оставляет места для разумных возражений, нетрудно будет разрушить и ту часть его довода, которая от этого зависит: что «так же невозможно для сцены представлять две комнаты или два дома, как две страны или два королевства», ибо его довод, который заключался в том, что «и то, и другое одинаково невозможно», уже опровергнут. Это явно не так, ибо доказано, что сцена может должным образом представлять две комнаты или два дома. Ибо воображение, будучи судьей того, что представлено, по логике вещей будет меньше шокировано появлением двух комнат в одном доме или двух домов в одном городе, чем двумя отдаленными городами в одной стране или двумя удаленными странами в одной вселенной.

Предполагается, что воображение человека или разумного существа причастно к разуму, и когда он правит (как это происходит при восприятии вымысла), разум не уничтожается, а вводится в заблуждение или ослепляется. Оно может предписывать разуму во время представления нечто вроде слабой веры в то, что он видит и слышит, и разум позволяет себя одурачить, чтобы лучше насладиться удовольствиями вымысла, но он никогда не становится настолько полным пленником, чтобы быть увлеченным в веру в вещи, наиболее далекие от вероятности. В этом случае он — свободнорожденный подданный, а не раб. Он охотно даст свое согласие, насколько сочтет нужным, но не будет принужден.

Теперь, в природе существует большая близость между двумя комнатами, чем между двумя домами; между двумя домами, чем между двумя городами, и так далее. Разум, следовательно, скорее может быть ведом воображением, чтобы перейти из одной комнаты в другую, чем дойти до двух отдаленных домов, и все же скорее отправиться туда, чем лететь, подобно ведьме, по воздуху и быть перенесенным из одного края в другой. Фантазия и разум идут рука об руку. Первая не может оставить последний позади, и хотя фантазия, видя широкую пропасть, хотела бы перебраться через нее как более проворная, она удерживается разумом, который откажется совершить прыжок, когда расстояние кажется слишком большим. Если сам Бен Джонсон перенесет действие из Рима в Тоскану в одном и том же акте, а оттуда вернется в Рим в следующей же сцене, разум сочтет, что нет соразмерного запаса времени для совершения этого путешествия, и поэтому предпочтет остаться дома.

Итак, чем меньше смена места, тем меньше времени затрачивается на перемещение персонажей драмы, в соответствии с разумом, и в этой аналогии или сходстве вымысла с истиной заключается совершенство пьесы.

Что касается единства места, я уже высказал свое мнение в своем «Эссе», что «ему следует позволить некоторую широту, например, несколько мест в одном городе или места, прилегающие друг к другу в одной стране, которые могут быть охвачены более широким понятием одного места; однако с тем ограничением, что чем ближе и меньше эти воображаемые места, тем большее сходство они будут иметь с истиной, и разум, который не может сделать их одним, будет легче склонен предположить их таковыми».

То, что было сказано о единстве места, легко применимо и к единству времени. Я признаю, что невозможно, чтобы большая часть времени была охвачена меньшей, чтобы двадцать четыре часа были втиснуты в три. Но нет никакой необходимости в таком допущении.

Ибо, как и место, время, относящееся к пьесе, бывает либо воображаемым, либо реальным. Реальное время охватывается теми тремя часами, более или менее, в течение которых пьеса представляется. Воображаемое — это то, которое, как предполагается, занимает представление, например, двадцать четыре часа, более или менее. Никто никогда не мог предположить, что двадцать четыре реальных часа могут быть включены в промежуток трех, но где нелепость утверждения, что вымышленные события двадцати четырех воображаемых часов не могут быть более естественно представлены в пределах трех реальных часов, чем подобные вымышленные события двадцати четырех лет в той же пропорции реального времени? Ибо пропорции всегда реальны и, с его позволения, гораздо ближе, чем двадцать четыре к трем, нежели четыре тысячи к ним.

Я почти боюсь иллюстрировать что-либо подобием, чтобы он не опроверг это как довод, однако я думаю, что сравнение со стеклом очень удачно обнаружит ошибочность его аргумента как относительно времени, так и места. Сила его довода зависит от того, что «меньшее не может охватить большее». Я уже ответил, что нам не нужно предполагать, что это так. Я не говорю, что меньшее может охватить большее, а лишь то, что оно может его представлять, как в зеркале диаметром в пол-ярда можно увидеть целую комнату и многих людей в ней сразу: не то чтобы оно могло охватить эту комнату или этих людей, но оно представляет их взору.

Но автора «Герцога Лермы» следует извинить за его выступление против единства времени. Ибо, если я не сильно ошибаюсь, он заинтересованное лицо, так как время действия этой пьесы охватывает столько лет, сколько длилась милость герцога Лермы; более того, второй и третий акты включают все время его процветания, что составляло большую часть правления Филиппа III, ибо в начале второго акта он еще не был фаворитом, а к концу третьего уже был в опале.

Я говорю это не с намерением слишком рабски ограничивать сцену двадцатью четырьмя часами, как бы ему ни было угодно упрекать меня в догматизме в этом вопросе. В моем диалоге, как я уже намекал, разные лица отстаивали свои разные мнения. Один из них, действительно, поддерживавший дело французской поэзии, говорил о том, как строги они в этом отношении (стр. 531), но тот, кто отвечал от имени нашей нации, был готов дать больше свободы этому правилу и цитирует слова самого Корнеля, жалующегося на его суровость и отмечающего, какие красоты оно изгоняет со сцены, страница 44 моего «Эссе».

В двух словах, мое собственное мнение таково, и я охотно представлю его на суд моего противника, когда он соизволит беспристрастно его рассмотреть: воображаемое время каждой пьесы должно быть сведено к столь узким рамкам, какие позволяют природа сюжета, качество персонажей и разнообразие происшествий. В комедии я бы не превышал двадцати четырех или тридцати часов, ибо сюжет, происшествия и персонажи комедии невелики и могут быть естественно уложены в малый объем. Но в трагедии замысел весом, а персонажи значительны, поэтому естественно потребуется большее пространство времени, чтобы привести их в движение.

И это, хотя Бен Джонсон нам не сказал, явно является его мнением. Ибо вы видите, что для своих комедий он обычно отводит лишь двадцать четыре часа, а для двух своих трагедий, «Сеян» и «Катилина», — гораздо большее время, хотя он и старается свести обе в как можно более узкие рамки. Ибо он показывает вам лишь конец милости к Сеяну и заговор Катилины, уже созревший и готовый перейти к действию.

Но как ошибка с одной стороны — делать слишком большую диспропорцию между воображаемым временем пьесы и реальным временем ее представления, так с другой стороны — упущение сжимать происшествия пьесы в более узкие рамки, чем те, в которых они могли бы естественно произойти.

В этой последней ошибке французы виновны редко, потому что скудость их сюжетов предохраняет их от этого, но немногие англичане, кроме Бена Джонсона, когда-либо создавали сюжет с разнообразием замысла, включенный в двадцать четыре часа, который был бы полностью естественным. По этой причине я предпочитаю «Молчаливую женщину» всем другим пьесам, думаю, справедливо, как и ее автора, по моему суждению, всем другим поэтам. И все же из двух я считаю более простительной ту ошибку, которая в слишком тесных рамках сжимает множество происшествий, поскольку это создает большее разнообразие и, следовательно, большее удовольствие для аудитории, и потому что близость пропорции между воображаемым и реальным временем благовидно скрывает сжатие происшествий.

Таким образом, я попытался ответить на смысл его довода. Ибо, как он его составил, я покорно полагаю, это был не довод вовсе. Как станет ясно из его положения и доказательства к нему. Его положение было таковым: «Если строго и должным образом взвесить, то для одной сцены так же невозможно представить две комнаты или два дома, как две страны или королевства и т. д.». И его доказательство: «Ибо, поскольку все они невозможны, ни одно из них не ближе к истине или природе того, что они представляют».

Здесь вы видите, вместо доказательства или причины, лишь petitio principii (предвосхищение основания). Ибо, говоря прямо, его смысл таков: «Две вещи так же невозможны, как и одна другая, потому что они обе одинаково невозможны». Но он принимает эти две вещи как данные, как невозможные, что он должен был доказать таковыми, прежде чем переходить к доказательству их одинаковой невозможности. Он должен был сначала обосновать, что для одной сцены невозможно представить два дома, а затем идти дальше, чтобы доказать, что для сцены так же невозможно представить два дома, как две страны.

После всего этого, сама нелепость, к которой он хотел бы меня свести, вовсе не является таковой. Ибо его довод направлен лишь на это: что если его аргумент верен, то я должен признать, что существуют степени невозможности. Что я легко ему уступаю, без спора. И если я не ошибаюсь, Аристотель и схоласты придерживаются моего мнения. Ибо есть вещи, которые абсолютно невозможны, и другие, которые таковы лишь ex parte (частично). Например, абсолютно невозможно, чтобы вещь была и не была в одно и то же время, но для камня двигаться естественно вверх невозможно лишь ex parte materiae (со стороны материи), но для Перводвигателя не невозможно изменить его природу.

Его последний выпад, подобно выпаду француза, весьма слаб. Ибо там, где я заметил, что «никто не выступал яростно против стихов, кроме тех, кто не пробовал их писать или преуспел в этом плохо» (стр. 503, 539, 561, 578), он непременно хочет, по своему обычному обыкновению, превратить мое наблюдение в довод, чтобы иметь славу его опровергнуть.

Но я кладу свое наблюдение к его ногам, как и свое перо, которое я часто охотно использовал для его заслуженных похвал, а теперь, крайне неохотно, против его суждения. Его личность и таланты я чту не меньше, чем кто-либо из живущих, и имел столько личных обязательств перед ним, что был бы очень неблагодарен, если бы не признал их перед миром.

Но не я дал первый повод к этому различию во мнениях. В моем «Посвятительном послании» перед «Соперничающими дамами» (стр. 487-493) я сказал кое-что в защиту стихов, на что он соизволил ответить в своем «Предисловии» к своим пьесам (стр. 494-500). Это вызвало мой ответ в моем «Эссе» (стр. 501-572), и этот ответ породил его возражение в «Предисловии» к «Герцогу Лерме» (стр. 573-578). Но, как я был последним, кто взял в руки оружие, я буду первым, кто его сложит. Ибо то, что я здесь написал, я полностью подчиняю ему (стр. 561), и если я впредь не буду отвечать на то, что может быть возражено на эту статью, надеюсь, мир не припишет это никакой другой причине, кроме должного уважения, которое я питаю к столь благородному противнику.

Томас Эллвуд.

Отношения с Джоном Мильтоном.

Я упоминал ранее, что в детстве сделал некоторые успехи в учебе, но утратил их все, прежде чем стал взрослым, и не осознавал в полной мере своей потери в этом, пока не оказался среди квакеров. Но тогда я и увидел свою потерю, и оплакал ее, и со всей тщательностью в свободное время принялся ее восполнять. Настолько ложным я нашел то обвинение, которое в те времена бросали как упрек квакерам, что они «презирали и порицали всякое человеческое знание», потому что отрицали его как существенно необходимое для евангельского служения, что было одним из споров того времени.

Но хотя я трудился усердно и не жалел сил, чтобы вернуть то, чем когда-то владел, я нашел это делом столь великой трудности, что был готов сказать, как благородный евнух Филиппу в другом случае: «Как я могу, если кто-нибудь не наставит меня?»

На это я ранее жаловался своему особому другу Айзеку Пенингтону, но теперь более настойчиво, что побудило его обдумать и изыскать средства для моей помощи.

Он был близко знаком с доктором Пэджетом, известным врачом в Лондоне, а тот — с Джоном Мильтоном, джентльменом, весьма известным в ученом мире своими точными трудами, написанными по различным предметам и поводам.

Этот человек, занимавший государственную должность в прежние времена, жил теперь частной и уединенной жизнью в Лондоне и, полностью потеряв зрение, держал человека, чтобы тот читал ему, что обычно был сын кого-либо из его знакомых джентльменов, которого он по доброте своей брал, чтобы улучшить его образование.

Таким образом, благодаря посредничеству моего друга Айзека Пенингтона с доктором Пэджетом и доктора Пэджета с Джоном Мильтоном, я был допущен к нему: не как слуга (в чем он в то время не нуждался) и не для того, чтобы жить в его доме, а лишь для того, чтобы иметь свободу приходить к нему в определенные часы, когда я захочу, и читать ему те книги, которые он мне назначит, что было единственной милостью, которой я желал.

Но поскольку это было дело, требующее некоторого времени для осуществления, я тем временем вернулся в дом моего отца (в Кроуэлле) в Оксфордшире.

Ранее я получил указания в письмах от моей старшей сестры, написанные по приказу моего отца, избавиться от скота, который он оставил вокруг своего дома, и уволить его слуг, что я и сделал к моменту, называемому Михайлов день (1661 г.) до этого.

Так что всю ту зиму, когда я был дома, я жил как отшельник, совсем один, имея довольно большой дом, и никого в нем, кроме меня, особенно по ночам. Но пожилая женщина, чей отец был старым слугой семьи, приходила каждое утро, застилала мою постель и делала все остальное, в чем я нуждался, пока я не заболел оспой, и тогда она была со мной, вместе с сиделкой.

Но теперь, узнав из письма сестры, что мой отец не намерен возвращаться и селиться там, я распродал те припасы, что были в доме, чтобы они не испортились, когда я уеду, и поскольку это было то, что я бы потратил, если бы остался там, я взял деньги, вырученные за них, себе на содержание в Лондоне, если проект с моим отъездом туда удастся. Сделав это, я поручил заботу о доме арендатору моего отца, который жил в городе, и, попрощавшись с Кроуэллом, снова отправился к своему верному другу Айзеку Пенингтону. Где, узнав, что посредничество для моего допуска к Джону Мильтону прошло столь успешно, что я могу приходить, когда захочу, я поспешил в Лондон (весной 1662 года) и в первую очередь отправился к нему.

Он принял меня любезно, как ради доктора Пэджета, который представил меня, так и ради Айзека Пенингтона, который рекомендовал меня, к обоим из которых он питал большое уважение. И, расспросив меня о многом относительно моих прежних успехов в учебе, он отпустил меня, чтобы я мог обеспечить себя жильем, наиболее подходящим для моих будущих занятий.

Я пошел и снял себе жилье как можно ближе к его дому, который тогда был на Джуин-стрит, и с тех пор каждый день во второй половине дня, кроме первых дней недели, приходил и, сидя рядом с ним в его столовой, читал ему те книги на латинском языке, которые он желал слышать.

Когда я впервые сел читать ему, заметив, что я использую английское произношение, он сказал мне: «Если ты хочешь получить пользу от латинского языка, не только чтобы читать и понимать латинских авторов, но и чтобы общаться с иностранцами, как за границей, так и дома, ты должен выучить иностранное произношение».

На это я согласился, и он научил меня произносить гласные так, что это отличалось от обычного произношения, используемого англичанами, которые говорят на латыни по-английски, что (с некоторыми другими вариациями в звучании некоторых согласных, в частности, в случаях, когда c перед e или i звучит как «ч», sc перед i как «ш» и т. д.) латынь, произносимая таким образом, казалась столь же отличной от той, что произносилась так, как обычно говорят англичане, как если бы это был другой язык.

Ранее, во время моей уединенной жизни у отца, я благодаря неустанному усердию и трудолюбию настолько восстановил правила грамматики (в которых когда-то был очень силен), что мог как читать латинского автора, так и, в некотором роде, разбирать его смысл. Но эта перемена в произношении стала для меня новой трудностью. Мне стало труднее читать, чем раньше — понимать прочитанное. Но

Labor omnia vincit improbus.

Неустанный труд побеждает всё.

Так было и со мной, что делало мое чтение более приемлемым для моего учителя. Он, с другой стороны, замечая, с каким искренним желанием я стремлюсь к знаниям, оказывал мне не только всяческую поддержку, но и всю помощь, какую мог. Ибо, обладая чутким слухом, он по моему тону понимал, когда я понимал то, что читал, а когда нет, и, соответственно, останавливал меня, экзаменовал и разъяснял самые трудные места.

Так я продолжал около шести недель, читая ему по вечерам и упражняясь со своими книгами в своей комнате по утрам. Я чувствовал улучшение.

Но, увы, я выбрал для своих занятий не то место. Лондон и я никогда не могли поладить в плане здоровья. Мои легкие, как я полагаю, были слишком нежными, чтобы выносить сернистый воздух этого города, так что я вскоре начал чахнуть, и менее чем через два месяца мне пришлось оставить и занятия, и город, и вернуться в деревню, чтобы сохранить жизнь, и с большим трудом я добрался туда.

Я решил поехать в Уиком, в дом Джона Рэнса, как потому, что он был врачом, так и потому, что его жена была честной, сердечной, рассудительной и серьезной матроной, к которой я питал большое уважение и о которой знал, что она хорошо ко мне относится.

Там я пролежал больной значительное время и до такой степени слабости, что едва ли кто из видевших меня ожидал, что я выживу, но Господь был милостив ко мне в моей болезни и благоволил поднять меня снова, чтобы я мог служить Ему в своем поколении.

Как только я восстановил силы настолько, чтобы быть способным к путешествию, я получил от отца (который был тогда в своем доме в Кроуэлле, чтобы распорядиться некоторыми вещами, которые у него там были, и который во время моей болезни приезжал навестить меня) столько денег, сколько хватило бы на покрытие всех расходов в доме на лекарства, еду и уход, и, полностью расплатившись, я попрощался со своими друзьями в этой семье и городе и вернулся (в октябре 1662 года) к своим занятиям в Лондоне.

Я был очень любезно принят моим учителем, который составил обо мне столь хорошее мнение, что мое общение, как я обнаружил, было ему приятно, и он казался искренне рад моему выздоровлению и возвращению, и мы снова вернулись к нашему старому методу занятий: я читал ему, а он объяснял мне, когда того требовал случай.

Но как будто учение было для меня запретным плодом, едва я устроился в своей работе, как встретил другое препятствие, которое совсем отвлекло меня от дела.

Ибо внезапно поднялась буря (из-за не знаю какого подозрения в заговоре и, следовательно, опасности для правительства), собрания диссентеров, таких, я имею в виду, которых можно было найти (которых, возможно, было немного, кроме квакеров), были разогнаны по всему городу, а тюрьмы по большей части заполнены нашими друзьями.

Я был в то утро, которое было 26-м днем 8-го месяца (который, согласно исчислению Общества Друзей, был октябрем; их первый месяц до 1752 года был мартом), 1662 года, на собрании в «Булл энд Маус» у Олдерсгейт, когда внезапно отряд солдат из городских обученных отрядов ворвался с шумом и криком, ведомый тем, кого называли майором Розуэллом, аптекарем, если мне не изменяет память, и в то время носившим дурную славу паписта.

(Итак, Друзья там, вместе с Эллвудом, были схвачены и отправлены в Брайдуэлл до 19 декабря, когда их перевели в Ньюгейт, ожидая вызова на сессии Олд-Бейли, но, не будучи вызванными, были отправлены обратно в Брайдуэлл. 29 декабря их привели на сессии, и, отказавшись присягать, все были заключены в «Общую часть» Ньюгейта, но та тюрьма была так полна, что их отправили обратно в Брайдуэлл. Затем следует следующее необычайное обстоятельство.)

Собрав свои пожитки и попрощавшись с друзьями, которых мы должны были оставить, мы взяли свои узлы на плечи и пошли по двое в ряд через Олд-Бейли на Флит-стрит и так до Старого Брайдуэлла. И поскольку это было около середины дня, а улицы были довольно полны людей, как лавочники у своих дверей, так и прохожие на пути останавливали нас и спрашивали: «Кто мы такие и куда идем?»

И когда мы отвечали им: «Мы заключенные, идущие из одной тюрьмы в другую (из Ньюгейта в Брайдуэлл)».

«Что, — говорили они, — без стражника?»

«Нет, — отвечали мы, — ибо наше слово, которое мы дали, — наш стражник».

Некоторые после этого советовали нам не идти в тюрьму, а идти домой. Но мы отвечали им: «Мы не можем так поступить. Мы можем пострадать за наше свидетельство, но не можем бежать от него».

Я не помню, чтобы нам причинили какое-либо зло, но люди в основном жалели нас.

Когда мы пришли в Брайдуэлл, нас поместили не в ту большую комнату, в которой мы были раньше, а в низкую комнату в другом красивом дворе, посреди которого была помпа. И здесь нас не запирали, как прежде, а дали свободу двора, чтобы ходить, и помпы, чтобы умываться и пить. И, действительно, мы могли бы легко уйти совсем, если бы захотели, был проход через двор на улицу, но мы были верными и стойкими заключенными и рассматривали эту свободу, проистекающую из их доверия к нам, как своего рода честное слово, так что и совесть, и честь теперь стояли на страже нашего истинного заключения.

И этой привилегией мы пользовались по снисходительности нашего стражника, чье сердце Бог расположил к нам, так что и хозяин, и его привратник были очень вежливы и добры к нам, и были таковыми, действительно, все время. Ибо когда нас запирали раньше, привратник охотно отпускал некоторых из нас домой вечером, и мы оставались дома до следующего утра, что было большим удобством для людей торговли и дела, от чего я, будучи свободен от этого, воздерживался просить для себя, чтобы не мешать другим.

Под этим легким ограничением мы оставались до тех пор, пока суд снова не заседал в Олд-Бейли, и тогда (было ли это оттого, что жар бури несколько поутих, или какими иными путями Провидение устроило это, не знаю), нас вызвали к барьеру и без дальнейших вопросов освободили.

После чего мы вернулись в Брайдуэлл, и, собрав среди нас некоторые деньги и тем самым отблагодарив и хозяина, и его привратника за их доброту к нам, мы провели некоторое время в торжественном собрании, чтобы воздать нашу благодарность Господу как за Его сохранение нас в тюрьме, так и за избавление из нее. А затем, торжественно попрощавшись друг с другом, мы ушли со всем своим скарбом (в конце января 1663 года).

(Так, благодаря такому великолепному терпению перед лицом произвольной несправедливости, эти непобедимые квакеры посрамили безрассудное преступление, которое в те дни называлось законом, и такие истории, как «Жизнь» Эллвуда и «Дневник» Джорджа Фокса, изобилуют подобными блестящими победами терпения, одержанными людьми, которые были неспособны солгать или намеренно нарушить свое слово.)

(Заключение Джона Баньяна в это время было во многом таким же, как у Эллвуда, как только стражник Бедфордской тюрьмы обнаружил, что может доверять ему.)

Будучи теперь на свободе, я посетил более широко своих друзей, которые все еще были в тюрьме, и, в частности, моего друга и благодетеля Уильяма Пенингтона в его доме, а затем отправился к своему учителю Мильтону. С которым, однако, я не мог рассчитывать приступить к своим прерванным занятиям, пока не побываю в Бакингемшире, чтобы навестить моих достойных друзей, Айзека Пенингтона и его добродетельную жену, вместе с другими друзьями в том округе.

Туда, следовательно, я и направился, и погода была морозная, а дороги благодаря этому чистые и хорошие, я прошел путь за день и был принят моими друзьями там с таким проявлением сердечной доброты, что сделал мое путешествие очень легким для меня.

Я намеревался лишь навестить их, а не оставаться, и поэтому предполагал, после того как пробуду несколько дней, вернуться к своему жилью и прежнему курсу (т. е. чтению Мильтону) в Лондоне. Но Провидение распорядилось иначе.

У Айзека Пенингтона было в то время двое сыновей и одна дочь, все тогда очень маленькие, из которых старший сын, Джон Пенингтон, и дочь Мэри (жена Дэниела Уорли) живы еще при написании этого (1713 г.?). И будучи сам искусным и любознательным в произношении, он очень желал, чтобы они были хорошо основаны в основах английского языка. Для чего он послал за человеком из Ланкашира, о котором, наведя справки, слышал, который был, несомненно, самым точным учителем английского, которого я когда-либо встречал или о котором слышал. Его звали Ричард Брэдли. Но поскольку он не претендовал на большее, чем английский язык, и довел их по грамматическим правилам до высшего совершенства, на которое они были способны в нем, он затем попрощался и уехал в Лондон, чтобы преподавать в английской школе для детей Друзей там.

Это поставило моего друга в новое затруднение. Он искал нового учителя, чтобы обучать своих детей латинскому языку, как старый обучал английскому, но еще не нашел. Поэтому однажды вечером, когда мы сидели вместе у огня в его спальне, которую он не покидал из-за слабого здоровья, он спросил меня, в присутствии его жены: «Буду ли я так добр к нему, чтобы остаться с ним на некоторое время, пока он не услышит о таком человеке, к которому стремится, и тем временем ввести его детей в основы латинского языка?»

Этот вопрос был не столько неожиданным, сколько удивительным для меня, и тем более, что он, казалось, прямо противоречил моему прежнему намерению и начинанию — стараться совершенствоваться, продолжая свои занятия с моим учителем Мильтоном, от чего это дало бы, по крайней мере, временное отвлечение, и на как долго, я не мог предвидеть.

Но чувство, которое я имел, тех многочисленных обязательств, которые я имел перед этими моими достойными друзьями, исключило все рассуждения и расположило мой ум к абсолютному подчинению их желанию, чтобы я мог засвидетельствовать свою благодарность готовностью оказать им любую дружескую услугу, на которую я мог быть способен.

И хотя я сомневался в своей способности довести эту работу до должной высоты и пропорции, все же, поскольку это не предлагалось, а лишь введение через «Accidence» в грамматику, я согласился на предложение как на временную меру, пока не будет найден более квалифицированный человек, без дальнейших переговоров или упоминания условий между нами, кроме взаимной дружбы.

И чтобы сделать это отступление от моих собственных занятий менее тягостным для моего ума, я вспомнил и часто думал о том правиле Лилли —

Qui docet indoctos, licet indoctissimus esset, Ipse brevi reliquis, doctior esse queat.

Тот, кто учит неученых, может быстро стать более ученым, чем они, хотя сам он был самым неученым.

С этим соображением я взялся за эту провинцию и не оставлял ее, пока не женился, что было не раньше (28 октября) 1669 года, почти семь лет с того времени, как я приехал туда.

За это время, имея доступ к книгам моего друга, а также к своим собственным, я проводил свои свободные часы много в чтении, не без некоторого улучшения для себя в моих частных занятиях, что (с хорошим успехом моих трудов, вложенных в детей, и приятностью общения, которое я нашел в семье) сделало мое начинание более удовлетворительным, а мое пребывание там более легким для меня.

Хотя буря, поднятая «Актом об изгнании» (1664 г.), обрушилась с наибольшей тяжестью и силой на некоторые другие части, как в Лондоне, Хартфорде и т. д., все же мы в Бакингемшире не были полностью освобождены от нее. Ибо часть этого ливня достигла и нас.

Ибо Друг из Амершема, которого звали Эдвард Перот или Паррет, покинул этот мир, и было дано уведомление, что его тело будет похоронено там в такой-то день (который был первым днем пятого месяца (июля) 1665 года), Друзья из прилегающих частей страны собрались довольно массово на похороны. Так что было довольно много Друзей и соседей, так как покойный был хорошо любим и теми, и другими.

После того как мы провели некоторое время вместе в доме (Морган Уоткинс, который в то время случайно оказался у Айзека Пенингтона, был с нами), тело было поднято и несено на плечах Друзей вдоль улицы, чтобы быть доставленным на кладбище, которое было в конце города, будучи частью фруктового сада, принадлежавшего покойному, который он при жизни назначил для этой службы.

Случилось так, что некий Амброуз Беннет, барристер и мировой судья того графства, проезжал через город (Амершем) тем утром по пути в Эйлсбери и был кем-то из недоброжелателей проинформирован, что в тот день там должен быть похоронен квакер и что большинство квакеров в графстве пришли туда на похороны.

После этого он остановил своих лошадей и задержался. И когда мы, не зная ничего о его замысле против нас, невинно шли вперед, чтобы исполнить наш христианский долг по погребению нашего Друга, он выскочил из своей гостиницы на нас с констеблями и толпой грубых парней, которых он собрал, и, имея обнаженный меч в руке, ударил им одного из первых несущих, приказывая им: «Положить гроб!» Но Друг, который был так ударен, которого звали Томас Делл (будучи более обеспокоенным безопасностью мертвого тела, чем своей собственной, чтобы оно не упало с его плеча и не последовало бы какое-либо неприличие), держал гроб крепко. Что заметив, судья, разъяренный тем, что его слово (как бы несправедливо оно ни было) не было немедленно исполнено, приложил руку к гробу и с сильным толчком сбросил его с плеч несущих, так что он упал на землю посреди улицы, и там мы были вынуждены оставить его.

Ибо немедленно после этого судья, отдав приказ об аресте нас, констебли с толпой набросились на нас и потащили одних, а других загнали в гостиницу, дав тем самым возможность остальным уйти.

Из тех, кто был таким образом схвачен, я был одним. И будучи вместе со многими другими помещены в комнату под стражу, мы содержались там, пока не пришел другой судья, называемый сэр Томас Клейтон, которого судья Беннет вызвал, чтобы присоединиться к нему в нашем заключении.

А затем, будучи вызванными по отдельности перед ними, они выбрали десять из нас и заключили в Эйлсберийскую тюрьму: за что, ни мы, ни они не знали. Ибо мы не были осуждены за то, что сделали или сказали что-либо, за что закон мог бы ухватиться.

Ибо они схватили нас на открытой улице, королевской дороге, не совершая никакого незаконного действия, но мирно неся и сопровождая тело нашего покойного Друга, чтобы похоронить его. Чего они не позволили нам сделать, но заставили тело лежать на открытой улице и на проезжей части, так что все путешественники, которые проезжали мимо (будь то всадники, кареты, телеги или фургоны), были вынуждены сворачивать с пути, чтобы объехать его, чтобы не переехать его, пока не стало почти темно. А затем, заставив вырыть могилу в неосвященной части, как считается, того, что называется церковным двором, они насильно забрали тело у вдовы (чьим правом и собственностью оно было) и похоронили его там.

Когда судьи передали нас, заключенных, констеблю, было уже поздно, это был седьмой день недели, он (не желая ехать так далеко, как Эйлсбери, девять долгих миль, с нами в ту ночь, и не желая обременять город (Амершема) содержанием нас там в ту ночь и первый день и ночь после) отпустил нас под честное слово вернуться к нему в назначенный час утром второго дня.

После чего мы все разошлись по своим домам и, придя к нему пунктуально (в понедельник, 3 июля 1665 года) согласно обещанию, были им без стражи доставлены в тюрьму.

Тюремщик, которого звали Натаниэль Берч, незадолго до этого вел себя очень нечестиво, с большой грубостью и жестокостью по отношению к некоторым нашим Друзьям из нижней части страны (т. е. Бакингемшира), которых он, сговорившись с клерком суда, которого звали Генри Уэллс, ухитрился засадить в свою тюрьму, и после того, как они были законно освобождены в суде, удерживал их в тюрьме, применяя большое насилие и запирая их в общей тюрьме среди преступников, потому что они не хотели давать ему его неправедное требование пошлин, в чем они были тем более стеснены из-за его предательского обращения с ними. И они, через страдания сохранив свою свободу и добившись освобождения, мы были тем более озабочены сохранить то, что они так трудно завоевали, и поэтому решили не заключать никаких контрактов или условий ни на арендную плату за комнату, ни на пошлины, а требовать бесплатную тюрьму. Что мы и сделали.

Когда мы вошли, тюремщик уехал, чтобы ждать судей, которые приехали в тот день (3 июля 1665 года), чтобы начать ассизы, и его жена была несколько в замешательстве, как с нами поступить. Но будучи хитрой женщиной, она обращалась с нами с большим видом любезности, предлагая нам выбор всех ее комнат, и когда мы спрашивали: «На каких условиях?», она все время отсылала нас к своему мужу, говоря нам, что она «не сомневается, что он будет очень разумным и вежливым с нами». Таким образом, она пыталась склонить нас занять некоторые из ее комнат наугад и довериться доброму обращению ее мужа, но мы, которые ценой наших Друзей имели доказательство его доброты, были слишком осторожны, чтобы быть вовлеченными в красивые слова женщины, и поэтому сказали ей: «Мы не будем нигде селиться, пока ваш муж не вернется домой, а тогда будем иметь бесплатную тюрьму, куда бы он нас ни поместил».

Соответственно, пройдя все вместе во двор тюрьмы, в котором был колодец с очень хорошей водой, и заранее послав к Другу в городе, вдове, которую звали Сара Ламбарн, чтобы она принесла нам немного хлеба и сыра, мы сели на землю вокруг колодца, и когда поели, пили воду из колодца.

Нашей большой заботой был наш Друг Айзек Пенингтон из-за нежности его телосложения, но он был так оживлен духом и так радостно отдан страданиям, что скорее ободрял нас, чем нуждался в каком-либо ободрении от нас.

В таком положении тюремщик, когда вернулся домой, нашел нас. И, посоветовавшись перед тем, как подойти к нам, с женой и узнав от нее, на каких условиях мы стоим, когда подошел к нам, он спрятал зубы и, приняв вид доброты, казался очень обеспокоенным тем, что мы должны сидеть там на открытом воздухе, особенно его старый друг мистер Пенингтон, и после этого пригласил нас войти и занять любые комнаты в его доме, какие мы пожелаем. Мы спросили: «На каких условиях?», давая ему знать при этом, что мы полны решимости иметь бесплатную тюрьму.

Он (подобно солнцу и ветру в басне, которые спорили, кто из них снимет с путешественника плащ), попробовав, подобно ветру, грубые, шумные, насильственные средства к нашим Друзьям прежде, но тщетно, решил теперь подражать солнцу и светить так приятно, как только мог, на нас. Поэтому он сказал нам: «Мы должны сами составить условия и быть такими свободными, как желаем. Если мы сочтем нужным, когда будем освобождены, дать ему что-нибудь, он поблагодарит нас за это, а если нет, он не потребует ничего».

На этих условиях мы вошли и расположились: некоторые в жилом доме, другие в солодовне, где они предпочли быть.

Во время ассизов нас привели перед судью Мортона (сэра Уильяма Мортона, рекордера Глостера), кислого, сердитого человека, который (будучи старым офицером кавалеров, естественно) очень грубо поносил нас, но не хотел слушать ни нас, ни дело, передав вопрос двум судьям, которые заключили нас.

Они, когда ассизы закончились, послали за нами, чтобы мы предстали перед ними в их гостинице (в Эйлсбери), и оштрафовали нас, как я помню, по 6 шиллингов 8 пенсов каждого, что мы, не согласившись платить, они снова заключили нас в тюрьму на один месяц с того времени по «Акту об изгнании».

Когда мы пробыли там месяц [т. е. не позднее середины августа 1665 года], я вместе с другим заключенным отправился к тюремщику, чтобы потребовать нашего освобождения, на что он охотно согласился, сказав нам: «Дверь будет открыта, когда вам будет угодно уйти».

Этот его ответ я передал остальным моим друзьям, находившимся там; после чего мы собрали небольшую сумму денег, которую они вручили мне для тюремщика. Затем я, взяв с собой другого заключенного, отправился к тюремщику с деньгами в руках и, напомнив ему об условиях, на которых мы приняли пользование его комнатами, сказал: «Хотя мы не можем платить арендную плату за помещение или пошлины, но, поскольку вы были с нами обходительны, мы хотели бы выразить это небольшим подарком», — и с этими словами передал ему деньги. Он, положив их в карман, ответил: «Благодарю вас и ваших друзей! А чтобы вы знали, что я принимаю это как дар, а не как долг, я не буду заглядывать в кошелек, чтобы увидеть, сколько там».

Тюремная дверь была отворена для нас, и мы вышли и отправились по своим домам.

Незадолго до того, как я попал в Эйлсберийскую тюрьму [3 июля 1665 года], мой бывший хозяин, МИЛЬТОН, попросил меня снять для него дом в той местности, где я жил, чтобы он мог выбраться из города ради безопасности своей и своей семьи, так как в Лондоне тогда свирепствовала моровая язва.

Я нашел для него милый домик [т. е. в июне 1665 года] в Джайлс-Чалфонте [Чалфонт-Сент-Джайлс], в миле от меня [Эллвуд тогда жил в доме АЙЗЕКА ПЕНИНГТОНА под названием «Грейндж» в Чалфонт-Сент-Питере, или, как он его называет, Питерс-Чалфонт], о чем я известил его и намеревался проводить его и убедиться, что он хорошо устроился, но этому помешало заключение. [Поэтому МИЛЬТОН не приезжал в Бакингемшир в это время до 3 июля 1665 года].

Но теперь [т. е. не позднее середины августа 1665 года], будучи освобожденным и вернувшись домой, я вскоре нанес ему визит, чтобы поприветствовать его в графстве.

После того как мы обменялись обычными любезностями [очевидно, во время первого визита Эллвуда], он попросил принести его рукопись, которую, когда ее принесли, он передал мне со словами: «Возьми ее домой, прочти на досуге, а когда закончишь, верни мне с твоим суждением о ней!»

Когда я пришел домой [т. е. в «Грейндж», откуда АЙЗЕК ПЕНИНГТОН с семьей (включая ТОМАСА ЭЛЛВУДА) был изгнан военной силой примерно через месяц после их первого возвращения из Эйлсберийской тюрьмы (т. е. около середины сентября), и он снова был отправлен в ту же тюрьму] и принялся за чтение, я обнаружил, что это та самая превосходная поэма, которую он озаглавил «Потерянный рай».

Внимательно прочитав ее от начала до конца, я нанес ему еще один визит и вернул книгу, выразив должную признательность за оказанную мне честь ознакомиться с ней.

Он спросил меня: «Как она тебе понравилась? И что ты о ней думаешь?» На что я, скромно, но откровенно, ответил.

И после некоторого обсуждения я в шутливой форме сказал ему: «Ты много здесь сказал о „Потерянном рае“, но что ты скажешь о „Возвращенном рае“?»

Он не ответил мне, а некоторое время сидел погруженный в раздумья, затем прервал разговор и перешел на другую тему.

После того как болезнь [чума] отступила, город был очищен и стал снова пригоден для безопасного проживания, он вернулся туда.

А когда впоследствии [вероятно, в 1668 или 1669 году] я пришел навестить его там (что я редко упускал возможность сделать, когда дела приводили меня в Лондон), он показал мне свою вторую поэму под названием «Возвращенный рай» и с приятной интонацией сказал: «Это твоя заслуга! Ибо ты навел меня на эту мысль своим вопросом в Чалфонте, о чем я прежде не задумывался».

[«Возвращенный рай» был разрешен к публикации 2 июля 1670 года.]

СОВЕТ МОЛОДОМУ РЕЦЕНЗЕНТУ С ОБРАЗЦОМ ИСКУССТВА.

1807.

СОВЕТ МОЛОДОМУ РЕЦЕНЗЕНТУ И Т. Д.

Вы собираетесь вступить на поприще, которое имеет возможность принести много пользы обществу и почти не имеет искушений причинить вред. Вы можете поощрять гений, карать поверхностное высокомерие, разоблачать ложь, исправлять ошибки и в немалой степени направлять вкус и мнения эпохи книгами, которые вы хвалите и рекомендуете. И это можно делать, не рискуя нажить врагов или подвергнуться ответу за свою критику, какой бы суровой она ни была. Пока ваше имя неизвестно, ваша личность неуязвима; в то же время ваша цель верна, ибо вы можете прицеливаться на досуге, и ваши удары падают тяжелее, чем удары любого писателя, чье имя известно или который просто анонимен. В местоимении «Мы» есть таинственный авторитет, которого не может приобрести ни одно имя, какой бы репутацией оно ни пользовалось; и под санкцией этого внушительного стиля ваши критические замечания, похвалы и догмы будут пользоваться всеобщим вниманием и восприниматься как плод объединенных талантов, действующих на одном общем принципе — как суждения трибунала, который выносит решения только после зрелого размышления и защищает интересы литературы с неустанной бдительностью.

Поскольку такова высокая важность этой должности и таковы ее возможности, я не могу потратить несколько часов досуга лучше, чем снабдив вас некоторыми советами для более легкого и эффективного ее исполнения: советами, которые, признаюсь, изложены бессистемно, но являются результатом долгого опыта, частых размышлений и сопоставлений. И если что-то покажется вам на первый взгляд несколько сомнительным с точки зрения морали или лишенным широты взглядов и чувств, я прошу вас отбросить все подобные сомнения и рассматривать их как порождение ограниченного образования и узкого мышления, которые немного общения с миром и трезвое рассуждение быстро преодолеют.

Как в ведении жизни нет ничего более желательного, чем некий руководящий принцип действия, которому должны быть подчинены все остальные принципы и мотивы, так и в искусстве рецензирования я хотел бы положить в основу фундаментальное положение, которое вы никогда не должны упускать из виду и которое должно быть главной пружиной всей вашей критики: пишите то, что будет продаваться! Этому золотому правилу должен быть подчинен любой второстепенный канон; он должен либо непосредственно выводиться из него, либо, по крайней мере, быть с ним согласован.

Не смущайтесь звучанием этого предписания, которое при ближайшем рассмотрении окажется столь же честным и добродетельным, сколь и благоразумным. Я уже обрисовал великие услуги, которые вы можете оказать человечеству, но все ваши усилия будут тщетны, если люди не будут читать то, что вы пишете. Следовательно, ваша полезность, очевидно, зависит от вашей популярности, а популярность не может быть достигнута без потакания вкусам и склонностям людей.

Будьте уверены, что благодаря подобному ходу здравых и рассудительных доводов совесть тысяч людей в общественной жизни ежедневно успокаивается. Для государства лучше, чтобы правила их партия, а не какая-либо другая. Благо, которое они могут принести осуществлением власти, бесконечно больше любого, которое могло бы возникнуть из жесткого следования определенным второстепенным моральным предписаниям; поэтому ими следует без колебаний пренебрегать всякий раз, когда они стоят на пути к их главной цели. Тот, кто цепляется за них, никогда не сможет сыграть великую роль в мире, да и не пригоден для этого, даже если бы мог. Такие максимы могут быть очень полезны в обычных делах и для руководства обычными людьми, но когда мы поднимаемся в сферу общественной пользы, мы должны принять более широкие принципы и не позволять себе быть стесненными и скованными мелкими понятиями о праве и моральном долге.

Когда вы примиритесь с этим либеральным образом мышления, вы обнаружите множество второстепенных преимуществ, вытекающих из него, которые поначалу не входили в ваши соображения. В частности, это значительно облегчит ваш труд, если вы будете следовать общественному вкусу, вместо того чтобы брать на себя смелость направлять его. Задача угождать во все времена легче, чем задача наставлять: по крайней мере, она не требует мучительных исследований и подготовки и может быть выполнена в целом с помощью небольшой живости манеры и ловкого приспособленчества, как называет это лорд Бэкон, к нравам и слабостям людей. Ваша ответственность также значительно уменьшается. Справедливость и беспристрастность могут требоваться от вас лишь постольку, поскольку они совпадают с этим главным принципом, и небольшой опыт убедит вас, что это не самые счастливые средства для достижения вашей цели.

Праздно говорят, что рецензент действует в судебном качестве и что его поведение должно регулироваться теми же правилами, которыми руководствуется судья гражданского суда: что он должен избавиться от всякой предвзятости; быть терпеливым, осторожным, спокойным и строго беспристрастным; что он не должен стремиться выделиться и должен подавлять всякое желание участвовать в деле в качестве сторонника.

Таков язык поверхностных мыслителей, но в действительности между этими двумя случаями нет никакой аналогии. Судья назначается на эту должность властью государства, рецензент — своей собственной. Первый независим от контроля и поэтому может свободно следовать велениям своей совести; второй зависит в своем хлебе насущном от дуновения общественного мнения; великий закон самосохранения поэтому указывает ему иной образ действий. Кроме того, как мы уже заметили, если он перестает нравиться, его больше не читают, а следовательно, он больше не полезен. В суде также роль развлечения присутствующих лежит на адвокатах: в случае критики, если сам рецензент не берет это на себя, кто это сделает?

Вместо того чтобы тщетно стремиться к важности магистрата, я бы посоветовал ему, садясь за письмо, поставить себя в воображаемую ситуацию перекрестного допроса. Он может прокомментировать в духе приятной иронии профессию, образ жизни, внешний вид, одежду или даже имя свидетеля, которого он допрашивает: когда он внушит презрительное мнение о нем в умах суда, он может приступить к извлечению из него ответов, способных принять смехотворный оборот, и может вырезать и искажать их по своему усмотрению.

Этот метод действий вы найдете наиболее применимым в поэзии, где смелость образа или тонкость мысли (к которым ум читателя был подготовлен в оригинале) легко можно представить экстравагантными или жеманными, если их разумно выделить и оторвать от группы, к которой они принадлежат. Опять же, поскольку многое зависит от ритма и краткости выражения (и то, и другое иногда разрушается при пропуске одного слова или перестановке фразы), я знаю, что большая выгода проистекает из того, чтобы не цитировать в форме буквальной выдержки, а давать краткое резюме в прозе содержания поэтического отрывка и пересыпать свой собственный язык случайными фразами из поэмы, отмеченными кавычками.

Этим и тысяче других маленьких приемов, с помощью которых процветают искусства подшучивания и насмешки, практика вас скоро научит. Если необходимо переписать скучный отрывок, не очень богатый темами для юмора и насмешек, вы можете представить его как «благоприятный образец манеры автора».