«Анализ религиозных верований»

Склонности Индры к питью Сомы не особенно упоминаются в этих стихах: в других местах они образуют постоянно повторяющееся бремя песнопений, героем которых он является. Так, чтобы взять лишь один образец, который по своему сходству с другими может подобающе представлять все, он восхваляется так:—

1. «Пусть Сомы порадуют тебя! даруй милость, о метатель молний! уничтожь того, кто ненавидит жреца. 2. Ты, достойный хвалы, пей наш напиток! ты окроплен потоками меда! от тебя, о Индра, происходит слава.... 4. Инд (Сомы) вливаются в тебя, как реки, Индра! в море, и никогда не переполняют тебя» (S. V., i. 1. 1).

Индра, по сути, является Зевсом индийской мифологии; громовержец, бог неба, всемогущий защитник людей и разрушитель демонов тьмы. Его функции легко понять, но любопытно, что Сома, который предлагается ему в жертву и который он пьет со всей жадностью закоренелого пьяницы, сам по себе прославляется как бог весьма значительных сил. Сома, по-видимому, рассматривается как своего рода посредник между величайшими богами и людьми, особенно между человеком и Индрой. Его неоднократно умоляют идти к Индре, течь вокруг него и тем самым умилостивить и порадовать его. Но Сома может приносить пользу и независимо. Один поэт умоляет его излить благословение «на быка, человека и коня; и, о царь, благословения на растения» (S. V., ii. 1. 1. 1). В гимнах, посвященных ему, он возведен на высокое положение среди небесных существ, в то время как жертвоприношение, в котором он выпивается жрецами, является главным обрядом в брахманической литургии (A. B., том I, стр. 59). Высочайшие добродетели присущи этому божественному напитку, когда он принимается со всеми церемониями, предписанными традиционным законом. Сок Сомы, по мнению индуистских теологов, «имеет силу соединять жертвователя на этой земле с небесным Царем Сомой» и делать его «сообщником богов и обитателем небесного мира» (там же, том I, стр. 40, 80). Таково было превосходство этого сока, что никому, кроме брахманов, не разрешалось вкушать его. Цари на своих инаугурационных церемониях получали кубок, который номинально был Сомой, но из-за их низшей касты их фактически отделывали каким-то видом спиртного напитка, который, как предполагалось, путем мистического превращения обретал свойства этого святейшего божества (там же, том II, стр. 522). В соответствии с этой теорией обширных сил Сомы, он призывается, например, такими словами:—

7. «Помести меня, о очищенный бог, в тот вечный и нетленный мир, где есть вечный свет и слава. О Инду (Сома), теки для Индры. 8. Сделай меня бессмертным в мире, где живет царь Вайвасвата (Яма, сын Вивасвата), где находится самая внутренняя сфера неба, где текут те великие воды» (O. S. T., том V, стр. 266. — Ригведа, ix. 113).

Как бы странно ни казалось, что сок растения Сома должен быть одновременно объектом, приносимым в жертву на алтаре другим богам, и самим богом, такое смешение атрибутов будет менее удивительным для тех, кто знаком с христианской теорией Искупления, в которой один и тот же Бог является одновременно лицом, которое постановляет жертвоприношение, лицом, которое принимает его, и жертвой. По крайней мере, двойная функция Сомы менее озадачивает, чем тройная функция Христа.

Значительными среди ведийских божеств являются Маруты, или боги бури. Они находятся в тесном союзе с Индрой, с которым их неистовая природа тесно связана. Их атрибуты просты. Представление о них, возможно, можно получить из этих стихов:—

1. «Что же теперь? Когда вы возьмете (нас), как дорогой отец берет сына обеими руками, о вы, боги, для которых была подстрижена священная трава? 2. Куда теперь? По какому своему делу вы идете, на небе, не на земле? Где резвятся ваши коровы? 3. Где ваши новейшие милости, о Маруты? Где благословения? Где все наслаждения?... 6. Пусть не одолеет нас один грех за другим, трудный для победы; пусть он уйдет вместе с похотью. 7. Поистине они яростны и могущественны; даже в пустыню Рудрии приносят дождь, который никогда не высыхает. 8. Молния мычит, как корова, она следует, как мать следует за своим детенышем, чтобы ливень (Марутов) мог быть выпущен. 9. Даже днем Маруты создают тьму с помощью водоносного облака, когда они орошают землю. 10. От возгласа Марутов над всем пространством земли люди пошатнулись вперед. 11. Маруты, на своих сильных конях идите легкими дорогами вслед за теми светлыми (облаками), которые все еще заперты. 12. Да будут ваши ободья сильными, колесницы и их кони; да будут ваши вожжи хорошо сделаны. 13. Говори вечно своим голосом, чтобы славить Владыку молитвы, Агни, который подобен другу, светлого. 14. Сложи гимн в своем рту! Расширяйся, как облако! Пой песнь хвалы. 15. Поклоняйся воинству Марутов, бодрым, достойным хвалы, певцам. Да пребудут сильные здесь среди нас» (R. V. S., том I, стр. 65. — Ригведа, i. 38).

Самым очаровательным членом ведийского пантеона, который, по-видимому, вызвал у Риши глубочайшее поэтическое чувство, является Ушас (Ἔως), Заря. Ее постоянное появление, или рождение, утро за утром, по-видимому, наполняло их восторгом и нежностью. Гимн, который сейчас будет процитирован — слишком длинный, чтобы приводить его полностью, — выражает чувства, с которыми они взирали на эту вечно повторяющуюся тайну:—

2. «Прекрасная и яркая Ушас, со своим ярким дитятей (Солнцем), прибыла; ей темная (ночь) уступила свои обители; родственные друг другу, бессмертные, чередующиеся День и Ночь продолжают менять цвет. 3. Тот же самый никогда не кончающийся путь двух сестер, по которому они путешествуют, повинуясь богам. Они не стремятся, они не отдыхают, плодовитая Ночь и Заря, согласные, хотя и непохожие. 4. Сияющая Ушас, предводительница радостных голосов (или гимнов), была замечена; она открыла для нас двери (неба); приводя в движение все движущиеся вещи, она открыла нам богатства. Ушас пробудила все существа.... 6. (Пробуждая) одного искать царской власти, другого следовать за славой, другого для великих усилий, другого преследовать, так сказать, свою особую цель, — Ушас пробуждает все существа, чтобы они обдумали свои различные образы жизни. 7. Она, дочь неба, была увидана прорывающейся, юная, одетая в сияющее облачение: госпожа всех земных сокровищ. Благоприятная Ушас, сияй здесь сегодня. 8. Ушас следует по следам Зарей, которые прошли, и является первой из бесчисленных Зарей, которые должны прийти, прорываясь, пробуждая жизнь и пробуждая каждого, кто был мертв.... 10. Как велик интервал, который лежит между Зарями, которые возникли, и теми, которые еще должны возникнуть! Ушас томительно жаждет прежних Зарей и радостно продолжает сиять вместе с другими (которые должны прийти). 11. Те смертные ушли, которые видели самую раннюю Ушас на рассвете; мы будем взирать на нее сейчас; и приходят люди, которые будут созерцать ее в будущие утра.... 13. Вечно в прежние дни божественная Ушас занималась на рассвете; и теперь сегодня великолепная богиня сияет над этим миром: нетленная, бессмертная, она шествует по своей собственной воле» (O. S. T., том V, стр. 188. — Ригведа, i. 113).

Едва ли след морального элемента можно найти в тех произведениях Риши, которые до сих пор цитировались. И таков общий характер Ригведа-Самхиты. Она состоит из прошений о чисто материальных преимуществах, сопряженных с безграничными восхвалениями силы призываемого бога, часто под самыми грубыми антропоморфными образами. Но хотя следует признать, что выраженное чувство редко бывает высокого порядка, не следует полагать, что старые индуистские боги совершенно лишены этических атрибутов. Заметные исключения из общего тона обращенных к ним мольб, безусловно, встречаются. Есть отрывки, которые выдают решительное осознание греха, желание быть прощенным и убеждение, что определенные виды поведения влекут за собой божественное неодобрение, в то время как другие приносят божественное одобрение. Так, в гимнах, обращенных к Адитьям, классу богов, обычно насчитываемому в двенадцать, и к Митре и Варуне, двум из этих Адитьев, такие чувства выражены ясно (O. S. T., том V, стр. 56 сл.). Из этих двух Митра иногда объясняется как Солнце, или бог Дня, Варуна как бог Ночи. Варуна — чье имя соответствует имени Урана — является очень великим и могущественным божеством, которое наделено своими почитателями самыми высокими атрибутами. Говорят, что он измерил небо и землю и обитает во всех мирах как их владыка, охватывая их внутри себя (там же, том V, стр. 61). Говорят, что он видит грех, и его умоляют иметь милость к грешникам. Один раскаивающийся поэт умоляет Варуну сказать ему, за какое преступление он стремится убить своего почитателя и друга, ибо все мудрецы говорят ему, что именно Варуна гневается на него. И он умоляюще утверждает, что не был преднамеренным преступником; он был соблазнен «вином, гневом, костями или безрассудством». Другой просит бога, чтобы, каким бы образом смертные ни нарушили его законы, он был милостив. Третий признает, что он, который был другом Варуны, согрешил против него, но просит, чтобы те, кто виновен, не пожинали плоды своего греха; заключая этим дружеским намеком: «Ты, мудрый бог, даруй защиту тому, кто славит тебя» (O. S. T., том V, стр. 66, 67). «Атрибуты и функции, приписываемые Варуне, — отмечает д-р Мьюр, — придают его характеру моральное возвышение и святость, далеко превосходящие те, что приписываются любому другому ведийскому божеству» (там же, том V, стр. 66). И хотя даже в более ранней части Ригведы — из которой вышеприведенные выражения были собраны д-ром Мьюром — такие качества приписываются Варуне, мы найдем еще более высокое представление о его характере в более позднем труде, Атхарваведе. Вот описание Владыки Небес из уст индийского псалмопевца:—

1. «Великий владыка этих миров видит, как если бы он был рядом. Если человек думает, что он идет украдкой, боги знают все это. 2. Если человек стоит или идет или прячется, если он идет лечь или встать, то, что шепчут два человека, сидящие вместе, Царь Варуна знает, он там как третий. 3. Эта земля тоже принадлежит Варуне, царю, и это широкое небо с его краями, далеко отстоящими друг от друга. Два моря (небо и океан) — это чресла Варуны; он также содержится в этой маленькой капле воды. 4. Тот, кто бежал бы далеко за пределы неба, даже он не избавился бы от Варуны, царя. Его шпионы исходят с неба к этому миру; тысячью глаз они осматривают эту землю. 5. Царь Варуна видит все это, что между небом и землей, и что за пределами. Он пересчитал мерцания глаз людей. Как игрок бросает кости, он решает все вещи. 6. Да будут все твои роковые петли, которые стоят расставленными семь на семь и втрое, поймать человека, который говорит ложь; да пройдут они мимо того, кто говорит правду» (A. S. L. — Атхарваведа, iv. 16).

Сознание единства Божества, под какой бы формой ему ни поклонялись, намеченное здесь и там в более ранних гимнах, становится очень заметным в более поздних частях Веды. С самых древних времен, возможно, отдельные мудрецы могли достичь концепции, столь знакомой индуистским мыслителям более поздней эпохи, что единая таинственная сущность божественности пронизывает вселенную. И в десятой книге Ригведы, которая общепризнанно принадлежит к более поздней эпохе, чем остальные девять книг, как и в Атхарваведе, эта сущность прославляется под различными именами: как Пуруша, как Брахма, как Праджапати (Владыка) или Скамбха (Опора). Гимны, в которых появляется это сознание, чрезвычайно мистичны, но упоминание Веды, сколь бы кратким оно ни было, было бы очень несовершенным без должного признания их присутствия. Они образуют спекулятивный элемент отчасти посреди, отчасти следующий за простым, практическим, обнаженным представлением обыденных повседневных нужд и физических желаний ранних Риши. Возьмите следующие тексты из первой книги Ригведы. Они выражают зарождающееся чувство божественного единства. Первый прославляет богиню Адити: «Адити — это небо, Адити — это воздух, Адити — это мать, и отец, и сын. Адити — это все боги и пять классов людей. Адити — это все, что было рождено. Адити — это все, что будет рождено» (O. S. T., том V, стр. 354. — Ригведа, i. 89. 10). Более примечательно, чем это, — ибо мы можем заподозрить здесь сектантское желание прославить любимую богиню, — это утверждение: «Они называют его Индра, Митра, Варуна, Агни; и он — небесный (хорошокрылый) Гарутмат. Мудрецы называют по-разному то, что есть лишь одно: они называют его Агни, Яма, Матаришван» (O. S. T., том V, стр. 353. — Ригведа, i. 164. 46). В десятой книге Ригведы присутствие спекулятивного элемента в теологии Риши — их стремление найти универсальное Существо, которому они могли бы поклоняться, — гораздо более заметно. Так выражают они это чувство: — «Мудрые поэты делают прекраснокрылого, хотя он один, многообразным с помощью слов» (Chips, том I, стр. 29. — Ригведа, x. 114. 5). Или более детально так:—

1. «В начале возник золотой Ребенок — Он был единственным рожденным владыкой всего, что есть. Он утвердил землю и это небо; — Кто есть Бог, которому мы принесем наше жертвоприношение? 2. Он, который дает жизнь, Он, который дает силу; чье повеление почитают все светлые боги; чья тень — бессмертие, чья тень — смерть; — Кто есть Бог, которому мы принесем наше жертвоприношение? 3. Он, который благодаря своей силе является единственным Царем дышащего и пробуждающегося мира; Он, который управляет всем человеком и зверем; Кто есть Бог, которому мы принесем наше жертвоприношение? 4. Он, чье величие провозглашают эти снежные горы, чье величие провозглашает море, с далекой рекой — Он, чьи эти области, как если бы они были его двумя руками; — Кто есть Бог, которому мы принесем наше жертвоприношение? 5. Он, благодаря которому небо светло, а земля тверда — Он, благодаря которому было утверждено небо, — нет, высочайшее небо; — Он, который измерил свет в воздухе; — Кто есть Бог, которому мы принесем наше жертвоприношение? 6. Он, к которому небо и земля, стоя твердо по Его воле, воззвали, внутренне трепеща — Он, над которым сияет восходящее солнце; — Кто есть Бог, которому мы принесем наше жертвоприношение? 7. Где бы ни шли могучие водоносные облака, где они поместили семя и зажгли огонь, оттуда возник Он, который есть единственная жизнь светлых богов; — Кто есть Бог, которому мы принесем наше жертвоприношение? 8. Он, который своей мощью взирал даже на водоносные облака, облака, которые давали силу и зажигали жертвоприношение; Он, который один есть Бог превыше всех богов; — Кто есть Бог, которому мы принесем наше жертвоприношение? 9. Да не погубит Он нас — Он, творец земли; или Он, праведный, который создал небо; Он также создал светлые и могучие воды; — Кто есть Бог, которому мы принесем наше жертвоприношение?» (Chips, том I, стр. 29, или A. S. L., стр. 569. — Ригведа, x. 121).

Та же книга содержит очень важный гимн, озаглавленный Пуруша-сукта. В нем мы обнаруживаем, что перенеслись из прозрачного стихийного поклонения древних ариев в туманную область брахманических тонкостей. Пуруша, по-видимому, мыслится как универсальная сущность мира, причем все существования являются лишь одной четвертью его. Теория жертвоприношения занимает, как и в более поздней индийской литературе в целом, видное положение. Жертвоприношение Пуруши повлекло за собой важные последствия создания нескольких Вед и живых существ. Четыре касты произошли из различных частей его тела, части соответствовали их относительному достоинству. Цель этой части очевидна, а именно: придать большую святость системе каст, системе, на которую более ранний гимн не делает никакого намека и которая, как мы можем предположить, возникла после эпохи их сочинения. Утомительная, как она есть, Пуруша-сукта слишком весома, чтобы ее можно было совсем обойти вниманием.

1. «Пуруша имеет тысячу голов, тысячу глаз, тысячу ног. Со всех сторон окутывая землю, он превзошел (ее) на пространство десяти пальцев. 2. Пуруша сам есть вся эта (вселенная), все, что было и все, что будет. Он также владыка бессмертия, поскольку (или когда) пищей он расширяется. 3. Таково его величие, и Пуруша превосходит это. Все существования — это четверть его; и три четверти его — это то, что бессмертно на небе. 4. С тремя четвертями Пуруша поднялся вверх. Четверть его была снова произведена здесь. Он был тогда распространен повсюду над вещами, которые едят, и вещами, которые не едят. 5. От него родился Вирадж, и от Вираджа — Пуруша. Будучи рожденным, он распространился за пределы земли, как позади, так и впереди. 6. Когда боги совершили жертвоприношение с Пурушей в качестве приношения, весна была его маслом, лето — его топливом, а осень — его (сопутствующим) приношением. 7. Эту жертву, Пурушу, рожденного в начале, они закололи на жертвенной траве. С ним боги, Садхьи и Риши совершили жертвоприношение. 9. От того универсального жертвоприношения возникли стихи рич и саман, метры и яджуш. 10. От него возникли кони и все животные с двумя рядами зубов; коровы возникли от него; от него козы и овцы. 11. Когда (боги) разделили Пурушу, на сколько частей они разрезали его? что было его ртом? какие руки (имел он)? что (два объекта) сказано (были) его бедрами и ногами? 12. Брахман был его ртом; Раджанья был сделан его руками; существо (называемое) Вайшья, он был его бедрами; Шудра возник из его ног. 13. Луна возникла из его души (манаса), солнце из его глаза, Индра и Агни из его рта, и Вайю из его дыхания. 14. Из его пупка возник воздух, из его головы — небо, из его ног — земля, из его уха — (четыре) стороны; таким образом (боги) сформировали миры. 15. Когда боги, совершая жертвоприношение, связали Пурушу как жертву, было семь палок (воткнутых) для него (вокруг огня), и трижды семь кусков топлива были сделаны. 16. Жертвоприношением боги совершили жертвоприношение. Это были самые ранние обряды. Эти великие силы искали небо, где находятся прежние Садхьи, боги» (O. S. T., том I, стр. 9. — Ригведа, x. 90).

Широкий интервал, который отделяет теологические теории такого рода от примитивных гимнов старым политеистическим богам, также отмечен тенденцией олицетворять абстрактные интеллектуальные концепции и наделять их возвышенными атрибутами. Скамбха, или Опора, упомянутая выше; Кала, Время, прославляемое в Атхарваведе; Речь, наделенная личными силами в десятой книге Ригведы; Мудрость, которой возносится молитва в Атхарваведе, являются примерами этой обобщающей тенденции. В качестве образца можно взять гимн Мудрости, и читатели могут утешиться размышлением, что это наша последняя цитата из мантроваго раздела Веды:—

1. «Приди к нам, мудрость, первая, с коровами и конями; (приди) ты с лучами солнца; ты для нас объект поклонения. 2. Чтобы (получить) помощь богов, я призываю мудрость первую, полную молитвы, вдохновленную молитвой, восхваляемую риши, впитываемую Брахмачаринами. 3. Мы вводим внутри меня ту мудрость, которую знают Рибху, ту мудрость, которую знают божественные существа (асуры), ту превосходную мудрость, которую знают риши. 4. Сделай меня, о Агни, мудрым сегодня с той мудростью, которую знают мудрые риши — творцы существующих вещей. 5. Мы вводим мудрость вечером, мудрость утром, мудрость в полдень, мудрость с лучами солнца и с речью» (O. S. T., том I, стр. 255 примечание. — Атхарваведа, vi. 108).

Сколь бы интересной ни была мантра Вед из-за того, что она является старейшей Библией арийской расы, современные читатели не могут испытывать большого энтузиазма по поводу ее содержания. Терпеливый труд тех ученых, которые занимались переводами некоторых ее частей на благо европейских читателей, весьма похвален, но вероятно, что немногие из тех, кто прочитал сколько-нибудь значительное количество этих гимнов, будут желать дальнейшего знакомства с ними, если только не для целей каких-либо специальных исследований. Действительно, можно сказать, что преданное усердие Бенфея, Мьюра, Макса Мюллера и других сделало более чем достаточное их количество доступным широкой публике, чтобы позволить нам всем судить об их литературной ценности и их религиозном учении. Что касается первого, было бы трудно уступить им что-либо, кроме весьма скромного места. В красоте стиля, выражения или идей они кажутся мне почти полностью лишенными. Предполагая, как мы имеем право делать, что все лучшие образцы уже были отобраны учеными, стремящимися найти что-то привлекательное в Веде, следует признать, что общий ход гимнов удивительно монотонен, а их язык отнюдь не отличается поэтической окраской. Без сомнения, поэзия всегда теряет при переводе; но Исайя и Гомер все еще прекрасны в немецком или английском облачении; сукты Ригведы — нет. Несколько исключений, несомненно, встречаются, как в строфах к Ушас, или Заре, процитированных выше, но обычный уровень не является высоким.

Хотя, однако, литературное достоинство Веды нельзя оценить высоко, ее значение для религиозной истории человечества в целом и нашей расы в частности вряд ли можно переоценить. Для сравнительного мифолога, прежде всего, она обладает безграничным интересом из-за нового света, который она проливает на происхождение и значение многих из тех всемирных сказаний, которые в их метаморфизированной эллинской форме не могли быть эффективно подвергнуты процессу расчленения, с помощью которого их примитивные элементы были теперь обнажены. Мифология находится за пределами компетенции этого труда, и поэтому я намеренно воздерживаюсь от вхождения в какое-либо объяснение физического значения старых арийских богов или историй, в которых они фигурируют. [57] Все, с чем я имею здесь дело, — это степень, достигнутая в развитии религиозного чувства среди тех, кто поклонялся им. И это, очевидно, было поначалу весьма элементарным. Более поразительные явления природы — солнце, луна, небо, бури, заря, огонь — поначалу привлекали их внимание и поглощали их поклонение. К этим личным существам, какими они казались охваченным трепетом Риши, уверенно обращались с прошениями самого грубого типа. Очень мало намеков, если они вообще были, делалось на потребности моральной природы; тяга к духовному знанию едва ощущалась; но большое значение придавалось временному процветанию. Даров самого материального рода ожидали от рук богов. Изобилие потомства, изобилие физической силы, изобилие собственности, особенно в скоте, и победа над врагами; таковы просьбы, наиболее часто изливавшиеся в уши Индры, или Агни, или Марутов. Эти боги рассматриваются как сочувствующие друзья людей, и если они не делают того, что разумно можно ожидать от бога, их почти упрекают за их небрежность. Концепция их силы высока, хотя концепция их моральной природы все еще рудиментарна. Их величие и их слава, их победы, их великолепие описываются энергичными и высокопарными фразами. Вариации разыгрываются на их специфических атрибутах или их знаменитых подвигах. Каждый бог в свою очередь — великий бог; но все они — отдельные личности; в грубом арийском уме, по-видимому, еще нет зарождения озадачивающих вопросов о единстве Божественного, которые беспокоили его позднее развитие. Ибо по мере прогресса индуистская религия постепенно меняется. Внешнее спокойствие, сменившее войны первых поселенцев, способствует внутренней активности. Великая проблема Вселенной больше не решается, пять или шесть столетий спустя после того, как ушли старые Риши, в простой манере, которая удовлетворяла их любопытство. Множественность теперь разрешается в единство; мистические абстракции занимают место элементарных сил природы. Речь — это богиня; сами Веды — как в гимне Пуруше — приобретают квазибожественность; Брахмачарин, или изучающий теологию, наделяется сверхъестественными атрибутами, обусловленными священным характером его занятий. Жертвоприношение, фиксированное и регулируемое до мельчайших деталей, имеет особую эффективность и становится чем-то гораздо более глубокого значения, чем просто приемлемый подарок богам. Каждая поза, каждое слово, каждый тон приобретают важность. Есть заговоры, есть проклятия, есть заклинания для добрых и злых целей, для приобретения богатства или уничтожения врага. Именно своей коллекцией таких магических формул Атхарваведа отличается от своих трех предшественников. Она образует последний камень, заложенный в здание подлинной Веды, здание, воздвигнутое трудом многих столетий и включающее все то первоначальное откровение, которому столетия, последовавшие за ним, поклонялись в благоговении и в вере.

Подраздел 2. — Брахманы. Присоединенные к этому зданию скорее как нарост, нежели как неотъемлемая часть, трактаты, известные как Брахманы, заняли свое место в качестве дополнений к Самхите. Хотя индусы относят их к Шрути и, таким образом, по номинальному рангу они не уступают истинным Ведам, должно было пройти много поколений, прежде чем они обрели почетное положение, на которое их могла претендовать лишь традиция. Ибо любые отблески поэтического вдохновения, образного религиозного чувства, естественности или простой искренности, озарявшие умы благочестивых авторов в предшествующие эпохи, по-видимому, угасли к тому времени, когда были составлены Брахманы. Это тщательно разработанные рассуждения ученых, а не излияния людей чувствующих. Религия была уже готова и оформлена, когда они писались; каждая ее часть стала предметом определения, теории, классификации. Если в ведийских гимнах мы предстаем перед стадией, где религиозная вера — это живое тело, чьи движения, пусть и неуклюжие, все же энергичны и подлинны, то Брахманы, напротив, вводят нас в анатомический театр, где составные элементы этого трупа выставлены на наше обозрение. Не то чтобы истинная или глубокая вера исчезла в период Брахман; такое утверждение, несомненно, было бы преувеличением; но сами Брахманы — это продукты умов, более склонных к анализу, чем к чувству, и эпохи, в которой преобладающая тенденция, по крайней мере среди образованных брахманов, заключалась не столько в том, чтобы чувствовать религию, сколько в том, чтобы размышлять о ней. Так происходит везде. Еврейская Библия, однажды зафиксированная и завершенная, порождает Мишну. За апостолами и отцами христианской церкви следует плеяда схоластов. Простые сутры буддизма, изобилующие ясными, общечеловеческими уроками нравственной истины, уступают место абстрактным построениям непостижимого богословия. Таким образом, Брахманы знаменуют собой эпоху, когда Веда окончательно перестала расти, а каждое ее слово и буква стали объектом беспрекословного поклонения как непосредственное эманация Бога.

Но среди народа, столь тонкого и любознательного во всех вопросах религиозного верования, как индусы, мнение не могло оставаться неподвижным на первоначальном фундаменте. Их умы, в отличие от умов евреев, не останавливались навсегда в своем интеллектуальном развитии, прикованные к непоколебимой скале богоданного Откровения. Всегда активные, всегда влекомые загадками жизни, брахманы направляли свои размышления в новые области мысли, обдумывали новые проблемы и изобретали новые решения. Не то чтобы мы могли ожидать найти в литературе этого периода какие-либо ценные открытия или поразительную философию. Истинные философские системы появились позже. Но все же мы находим беспокойный дух исследования, постоянно побуждающий к новым попыткам постичь значение богов или проникнуть в тайны природы, хотя обсуждаемые вопросы часто бывают пустяковыми, а полученные результаты — легкомысленными.

Каждая Веда имеет, как уже было сказано, свою Брахману или Брахманы. Так, два из этих трактатов относятся к Ригведе; три — к Самаведе, один — к Черной и один — к Белой Яджурведе, и один — к Атхарваведе (O. S. T., том I, стр. 5). Приложенные к Брахманам и составляющие, по мнению д-ра Мьюра, их «самые поздние части», являются Араньяки и Упанишады — своего рода дополнительные работы, посвященные разъяснению высших точек богословия. Брахманы представляют собой пример ритуализма во всей его красе. Они фиксируют точную природу каждой части каждой церемонии; подробно описывают способ, которым должно быть совершено каждое жертвоприношение; упоминают мантры, которые следует читать по каждому случаю; провозглашают выгоды, ожидаемые от различных обрядов, и объясняют причины — почерпнутые из истории богов, — почему все они должны выполняться именно таким образом и в таком порядке, а не иначе. Фактически это литургии, сопровождаемые толкованием. Поэтому они совершенно непригодны для цитирования в общей работе, ибо были бы непонятны без сопутствующего эссе о ведийских жертвоприношениях, углубляющегося в детали, которые не заинтересовали бы никого, кроме профессиональных исследователей предмета.

Так, Айтарея-брахмана целиком посвящена обязанностям жрецов-хотаров; ибо чтение Ригведы, к которой принадлежала эта Брахмана, было их прерогативой. Однако иногда Брахманы, Упанишады и Араньяки оживляются введением притч, призванных проиллюстрировать тот пункт богословской догмы, к которому обращается автор. Некоторые из этих притч любопытны, хотя стиль, в котором они изложены, обычно настолько многословен, что исключает извлечение. Представление о них можно составить по сжатым изложениям. Так, в Брихадараньяка-упанишаде рассказывается история о споре между жизненными органами о том, какой из них «лучше основан», т. е. наиболее существенен для жизни. Чтобы получить решение этого спора, они отправились к Брахме, который сказал: «Тот из вас лучше основан, с чьим уходом тело оказывается наиболее страдающим». После этого Речь ушла и, вернувшись через год отсутствия, спросила, как остальные жили без нее. «Они сказали: "Как немые люди, которые не говорят речью, дыша жизненным дыханием, видя глазом, слыша ухом, думая умом и рождая детей, так мы и жили"». Глаз, ухо, ум, орган деторождения — каждый уходил на год, и, mutatis mutandis, с похожими результатами; слепота, глухота, слабоумие, импотенция — все было совместимо с жизнью. Наконец, «жизненное дыхание, собираясь уйти, подобно великому благородному коню из страны Синдху, поднимающему копыта, так оно вытряхнуло эти жизненные органы с их мест. Они сказали: "Не уходи, о Достопочтенный. Мы не можем жить без тебя". "Если я таков, то принесите мне жертву". (Они ответили) — "Да будет так"». Все остальные органы после этого признали, что их собственное существование зависит от жизненного дыхания (B. A. U., гл. VI, стр. 259).

Несколько повествований в различных Брахманах указывают на тот факт, что богословское знание в те ранние времена не ограничивалось единственной кастой, которой оно впоследствии было монополизировано, ибо они говорят о начитанных царях, которыми наставлялись брахманы. В Чхандогья-упанишаде, например, пять членов брахманской касты вступили в спор по вопросу: «Кто есть наш атман и кто есть Брахма?». Не сумев удовлетворить себя, они отправились в сопровождении другого теолога, который также не смог им ответить, к монарху по имени Ашвапати и, отказавшись от предложенных им даров, попросили его передать им знание, которым он обладал о Вселенском Атмане. Соответственно, он спросил каждого из них по очереди, какому атману он поклоняется. Первый ответил, что он поклоняется небу; второй — солнцу; третий — ветрам; четвертый — пространству; пятый — воде; шестой — земле. Каждому из них царь признал, что это действительно частичное проявление Вселенского Атмана, которому он поклоняется, и что его почитание принесет некоторые преимущества. Но, наконец, он добавил: «Вы вкушаете пищу, зная Вселенский Атман как многое; но тот, кто поклоняется тому Вселенскому Атману, который пронизывает небо и землю и является главным объектом, обозначаемым (местоимением) "Я", вкушает пищу везде и во всех регионах, во всякой форме и во всякой способности». Из этого всепроникающего Атмана различные явления видимой Вселенной, которым поклоняются брахманы в своем невежестве, являются лишь частями (Chhand. Up., гл. V, разделы 11-18, стр. 92-97). Другие Брахманы рассказывают похожие истории о временами превосходстве касты кшатриев в соперничестве знаний. Так, Шатапатха-брахмана, Брихадараньяка-упанишада и Каушитаки-брахмана-упанишада — все ссылаются на некоего царя Аджаташатру, который доказал свое превосходство в богословском диспуте над брахманом по имени Балаки, «известным как человек, хорошо сведущий в Ведах». Возьмем версию последней из названных Упанишад. Балаки предложил «провозгласить божественное знание» царю, который предложил дать ему тысячу коров за обучение. Но после того, как он изложил свои взгляды на Божество и был посрамлен ответами царя, последний сказал: «Ты тщетно предложил мне; позволь мне научить тебя божественному знанию. Тот, сын Балаки, кто является творцом этих атманов, чья работа это — он есть объект знания». Убедившись в своем невежестве, Балаки предложил стать учеником царя. «Царь ответил: "Я считаю нарушением надлежащего правила, чтобы кшатрий посвящал брахмана. Но приходи, я буду наставлять тебя"» (O. S. T., том I, стр. 431).

Обе эти истории иллюстрируют стремление к концепциям единства божественной сущности, что характерно для этой спекулятивной эпохи. Следующая, из Шатапатха-брахманы, относится к другому важному пункту — будущему атмана. Молодой брахман по имени Шветакету пришел к монарху, который спросил, получил ли он подобающее образование от своего отца. Юноша ответил, что получил. После этого царь приступил к экзамену, на котором тот полностью провалился. Один из вопросов был таким: — «Знаешь ли ты средства достижения пути, который ведет к богам, или того, который ведет к Питри (Предкам (patres)); каким действием достигается тот или иной?». Другими словами, знал ли он путь на небо? Студент не знал. Раздосадованный своей неудачей, молодой человек поспешил к отцу, упрекнул его в том, что тот объявил его обученным, и пожаловался, что раджанья задал ему пять вопросов, из которых он не знал даже одного. Гаутама спросил, что это за вопросы, и, услышав их, заверил сына, что научил его всему, что знал сам. «Но пойдем, отправимся туда и станем его учениками». Приняв гостя с должным уважением, царь предложил Гаутаме дар. Гаутама попросил объяснения пяти вопросов. «Это, — сказал царь, — один из божественных даров; проси один из тех, что являются человеческими». Но Гаутама возразил, что у него достаточно богатства всех видов, и добавил: «Не будь скуп по отношению к нам в том, что является огромным, бесконечным, безграничным». Царь соответственно принял их в ученики, сказав: «Не возлагай на меня никакой вины, как (не делали) твои предки. Это знание никогда прежде не пребывало ни в одном брахмане; но я провозглашу его тебе. Ибо кто должен отказать тебе, когда ты так говоришь?» (O. S. T., том I, стр. 434).

Будучи, вероятно, неисторичными в своих деталях, эти предания любопытны как иллюстрирующие преобладающую склонность к спекулятивным исследованиям, так и тот факт, что в этих исследованиях жреческая каста иногда затмевалась своими более светскими соперниками. Следующая цитата касается другого учения — трансцендентной заслуги терпения в испытаниях, даже самых суровых. Ману, типичный предок человечества, представлен как отрекающийся от своих самых драгоценных владений, чтобы позволить нечестивым жрецам совершить жертвоприношение:—

«У Ману был бык. В него вошел голос, убивающий асуров, убивающий врагов. Вследствие фырканья и рева этого (быка) асуры и ракшасы (это виды демонов) постоянно уничтожались. Тогда асуры сказали: "Этот бык, увы! причиняет нам вред; как нам одолеть его?" Теперь было два жреца асуров по имени Килата и Акули. Они сказали: "Ману — благочестивый верующий: давайте испытаем его". Они пошли и сказали ему: "Давай мы принесем жертву за тебя". "С какой жертвой?" — спросил он. "С этим быком", — ответили они. "Да будет так", — ответил он. Когда он был заклан, голос вышел из него и вошел в жену Ману, Манави. Везде, где они слышат ее говорящей, асуры и ракшасы продолжают уничтожаться вследствие ее голоса. Асуры сказали: "Она причиняет нам еще больше вреда; ибо человеческий голос говорит больше". Килата и Акули сказали: "Ману — благочестивый верующий: давайте испытаем его". Они пришли и сказали ему: "Ману, давай мы принесем жертву за тебя". "С какой жертвой?" — спросил он. "С этой (твоей) женой", — ответили они. "Да будет так", — ответил он» (O. S. T., том I, стр. 188).

Иногда, хотя и не часто, Брахманы содержат ссылки на моральное поведение. Очень богословское определение Долга дается в Чхандогья-упанишаде, где сказано: «Тройственно деление Долга. Жертвоприношение, изучение и милосердие составляют первое; аскеза — второе; и проживание брахмачарина (студента теологии) исключительно в доме наставника — третье. Все те [кто соблюдает эти обязанности] достигают добродетельных миров; верующий в Брахму один достигает бессмертия» (A. B., VII. 2. 10). В другой Брахмане утверждается, что «брак Веры и Истины — самый счастливый. Ибо Верой и Истиной, соединенными, они покоряют небесный мир» (Chhand. Up., гл. II, сек. 23). И история о Шунахшепе, которая содержит решительное отвержение человеческого жертвоприношения, имеет моральный подтекст. Как правило, однако, Брахманы не занимаются этическими вопросами. Правила жертвоприношения и доктрины сложного богословия — их главное дело; и темы, которые они таким образом вынуждены обсуждать в деталях, часто должны производить на европейского читателя впечатление не только неинтересных, но и бессмысленных.

Раздел IV. — Трипитака.

Когда мастер-ум, который посредством устного и личного наставления привел своих учеников к знанию новых и бесценных истин, уходит — когда губы, учившие их, закрыты навсегда, и интеллект, решивший проблемы человеческой жизни, находится в покое, когда душа, встретившая духовные чаяния их душ, больше не рядом с ними — немедленно возникает необходимость в сборе изречений, притч или иносказаний, которые теперь нельзя услышать больше и которые живут только в памяти тех, кто их слышал. Драгоценное достояние не должно быть потеряно. Свету нельзя дать погаснуть. Либо слова Ушедшего должны передаваться устно от ученика к ученику, из поколения в поколение (как это бывает в странах, где письмо необычно или неизвестно), либо они должны быть сделаны нетленными, будучи раз и навсегда записанными в книгах.

Таков был ход событий после смерти Гаутамы Будды. Предание гласит нам, что сразу после того, как этот великий Учитель вошел в Нирвану, его ученики собрались на собор, чтобы собрать его λόγια и установить Каноны Веры. Этот Канон состоял из трех частей и поэтому называется Трипитака, или Три Корзины. Из этих корзин его ученику Упали было поручено вспомнить и отредактировать ту, что называется Виная, или наставления Будды о дисциплине; Ананде (близкому другу Гаутамы) — Сутры, или практические учения; и Кашьяпе — Абхидхарма, или метафизические лекции. На эти три класса буддийский Канон остается разделенным и по сей день. Но текст, установленный таким образом, не избежал необходимости дальнейшего пересмотра. Через сто десять лет после кончины Шакьямуни некоторые монахи навели значительный скандал на Церковь, пренебрегая его предписаниями. Чтобы справиться с трудностью, был созван собор при буддийском царе Ашоке, была определена ортодоксальная вера и составлено новое издание Канонических Трудов семьюстами «достигшими жрецами». Разделения и ереси, однако, не удалось предотвратить. В правление Канишки, через четыреста лет после Будды, Церковь раскололась на восемнадцать сект, и третий собор должен был выпустить третью Редакцию Священных Текстов.

Все это не следует принимать как буквально истинное. Особенно невозможно принять историю о том, что Текст предписаний и лекций Будды был сформирован сразу после его смерти. Вероятно, что даже самые ранние части Трипитаки не были записаны до тех пор, пока не прошло много времени после этого события, и совершенно точно, что ее более поздние элементы не могли быть добавлены до тех пор, пока не прошло несколько столетий после него. Тем не менее, могут быть, и, по сути, почти вне сомнения, есть некоторые работы в этом Каноне, которые уже были в ходу как Слово Будды во времена Ашоки, который правил в третьем веке до нашей эры. В надписи, процитированной Бюрнуфом и бесспорно исходящей от этого монарха, говорится, что закон охватывает следующие темы: — «Пределы, отмеченные Винаей, сверхъестественные способности Арьев, опасности будущего, строфы отшельника, Сутра отшельника, спекуляция Упатиссы (Шарипутры) только, наставление Лагхулы (Рахулы), отвергающее ложные доктрины. Это, — добавляет прокламация, — то, что было сказано благословенным Буддой» (Lotus, стр. 725). В этом перечислении мы узнаем, как заметил Бюрнуф, классы Виная и Сутра, которые до сих пор составляют две из трех корзин, и мы находим также, что определенные тексты были приняты Церковью как содержащие подлинное учение Будды. Мы должны предполагать, следовательно, что в эпоху Собора, состоявшегося при Ашоке в 246 г. до н. э., в обращении уже было много бесспорных работ. И нет никаких оснований сомневаться, что некоторые из них дошли до наших времен. Бюрнуф делит Сутры (в более общем смысле наставлений или проповедей) на два вида: простые и развитые Сутры, из которых простые несут следы древности и довольно точно представляют примитивный буддизм, в то время как развитые Сутры содержат причудливые спекуляции более поздней эпохи.

Два самых удачных открытия, одно сделанное г-ном Ходжсоном в Непале, другое — Чомой Кёрёши в Тибете, сделали обширную коллекцию, образующую Канон буддизма, доступной для европейских ученых. Брайан Хоутон Ходжсон был британским резидентом в Непале в начале нынешнего века, и там ему удалось получить большое количество томов на санскрите, которые он преподнес Азиатским обществам Лондона и Парижа. Последнему он преподнес сначала двадцать четыре работы, а впоследствии шестьдесят четыре рукописи, будучи копиями работ, которые он отправил в Азиатское общество в Лондоне. Эти книги счастливо попали в руки одного из величайших санскритологов, Эжена Бюрнуфа, который в своей «Истории индийского буддизма» перевел достаточное их количество, чтобы служить образцами. Примерно в то же время ревностный венгр Чома Кёрёши предпринял авантюрное путешествие в сердце Азии с целью обнаружения первоначального состава венгерской расы. Не достигнув этой цели, он совершил другую, более ценную — раскопал все священные книги, известные в Тибете под названием Кагьюр, или Кангьюр (правильно bkah-hgyur), что является тибетским переводом в ста томах тех самых работ, оригиналы которых на санскрите обнаружил Ходжсон в Непале. Такова природа наших гарантий подлинности текста.

Подраздел 1. — Виная-питака. Давайте перейдем к подробному рассмотрению раздела, который стоит первым в буддийской классификации, — Виная-питаки, или корзины работ по Дисциплине. Они, по мнению Бюрнуфа, очень разного возраста, некоторые из них, исходя из деталей, которые они предоставляют относительно Шакьямуни, его институтов и его окружения, очень древнего происхождения, а другие, которые повествуют о событиях, произошедших не ранее чем через двести лет или более после его смерти, принадлежат к более недавнему периоду. Одной из самых поучительных легенд, составляющих основу работ по Дисциплине, является легенда о Пурне. Здесь можно попытаться привести лишь краткий отрывок из нее.

Бхагават (то есть Господь, или Будда) находился в Шравасти, в саду Анатхапиндики. (Анатхапиндика был домовладельцем, который принял религию Будды и в чьем саду он имел обыкновение проповедовать.) В это время в городе Сурпарака проживал очень богатый домовладелец по имени Бхава. У этого Бхавы было три сына от законной жены, которых крестили соответственно Бхавила, Бхаватрата и Бхавананда. Спустя несколько лет он заболел, что привело к тому, что он стал использовать язык необычайной жестокости. Его жена с тремя сыновьями покинула его вследствие этого, но молодая рабыня, размышляя, что у него огромное богатство и что ей не подобает покидать его, осталась в доме и ухаживала за ним во время его болезни. Видя, что он обязан ей своей жизнью, Бхава по выздоровлении сказал ей, что даст ей награду. Молодая женщина попросила, чтобы, если он доволен, ее могли допустить к ложу господина. Бхава пытался уклониться, обещая вместо этого крупную сумму денег и свободу, но девушка была решительна и добилась своего желания. Результатом было то, что «через восемь или девять месяцев» она родила прекрасного мальчика, которому было дано имя Пурна (Совершенный). Младенец Пурна был доверен восьми кормилицам и впоследствии получил первоклассное образование. В свое время трое старших сыновей были женаты по желанию отца, но отец, видя их поглощенными лишь супружеской жизнью, упрекал их в лености, говоря им, что он не женился, пока не накопил лак (100 000) суварн (представляющих около двадцати восьми шиллингов). Пораженные этим упреком, трое сыновей отправились в море в торговую экспедицию и вернулись, каждый заработав по лаку суварн. Но Пурна, который оставался дома, чтобы управлять лавкой, как оказалось, заработал равную сумму за то же время. Бхава, заметив таланты Пурны, внушил своим сыновьям важность единства и долг игнорировать то, что говорят их жены, так как женщины — разрушители семейного мира. Он проиллюстрировал свои замечания поразительным приемом. Пожелав, чтобы его сыновья принесли дров и разожгли их, он затем приказал им всем вытащить головни. Когда это было сделано, огонь погас, и мораль была сразу понята четырьмя молодыми людьми. Объединенное топливо горит; и так союз братьев делает их силу. Бхавила, в частности, был предупрежден отцом никогда не бросать Пурну. Со временем Бхава умер, и трое законных сыновей предприняли еще одно путешествие. Во время их отсутствия жены двух младших сыновей вообразили, что с ними плохо обращается Пурна, который посреди своих дел в лавке не снабжал их служанок достаточно быстро всем, что они запрашивали. По возвращении мужей эти двое пожаловались им, что с ними обращаются так, как бывает с теми, в чьей семье сын рабыни осуществляет командование. Два брата лишь размышляли, что женщины сеют раздоры в семьях. К несчастью, однако, некоторые пустяковые инциденты, в которых ребенок Бхавилы, казалось, был встречен Пурной с чрезмерной предвзятостью, дали невестке более правдоподобный предлог для их жалоб. Таков был эффект их ревности, что младшие братья решили потребовать раздела имущества, в котором Пурна (как раб) должен был составить одну из долей. Бхавила, как старший брат, имел право первого выбора и, помня совет отца, выбрал Пурну. Один из других братьев взял дом и землю и выгнал жену Бхавилы; другой взял лавку и имущество в иностранных частях и выгнал Пурну. Бхавила, его жена и Пурна удалились без гроша в дом родственника. Жена в отчаянии послала Пурну с одной лишь медной монетой, которая была прикреплена к ее платью, купить провизию. Пурна встретил человека, который подобрал выброшенное на берег сандаловое дерево, и, купив его у него (в кредит) за пятьсот каршапан, продал часть его снова за тысячу. С этой суммой он сначала заплатил человеку, который продал дерево, а затем получил провизию для домохозяйства. У него все еще оставались в распоряжении несколько кусков сандалового дерева, которое было очень ценного вида, называемого Гоширша. Вскоре после этого царь заболел, и его врачи прописали мазь из этого самого дерева, и оказалось, что ни у кого, кроме Пурны, ее нет. Пурна продал кусок его правительству за тысячу каршапан, и царь выздоровел. После этого он размышлял, что он за плохой царь, у которого нет сандалового дерева Гоширша в его хозяйстве, и послал за Пурной. Пурна, угадав его цель, подошел к нему с одним куском в руке и тремя в одежде. Царь, после того как убедился, что цена одного куска будет лак суварн, спросил, есть ли еще. Пурна тогда показал ему три других куска, и царь дал бы ему четыре лака суварн. Хитрый купец, однако, предложил подарить ему один кусок, и когда благодарный монарх предложил ему дар, попросил, чтобы его впредь защищали от всех оскорблений, что было сразу предоставлено.

Примерно в это время пятьсот купцов прибыли в Сурпараку с грузом товаров. Купеческая компания приняла резолюцию, что никто из них не должен действовать независимо от остальных при покупке любых из этих товаров; короче говоря, что не должно быть никакой конкуренции. Любой, кто имел дело с купцами в одиночку, должен был заплатить штраф. Пурна, однако, сразу отправился к судну и купил весь груз по требуемой цене, восемнадцать лаков суварн, заплатив три лака, которые он получил в качестве обеспечения. Купеческая компания, обнаружив, что их опередили, схватила Пурну и выставила его на солнце, чтобы заставить его заплатить штраф. Как только царь был проинформирован об этом, он послал за Купеческой компанией, чтобы узнать причину их действий. Они рассказали ему; но будучи вынуждены признаться, что они никогда не информировали Пурну или его брата о принятой резолюции, они должны были освободить его со стыдом. Удача все еще благоприятствовала ему. Вскоре после этого царю случилось понадобиться именно те товары, которые приобрел Пурна, и он пожелал, чтобы Купеческая компания купила их. Пурна после этого продал их по двойной цене, которую он заплатил. Его следующим шагом было предпринять морское путешествие в коммерческих целях, и первое, будучи успешным, сопровождалось пятью другими, все одинаково успешными. Его седьмое было предпринято по настоянию некоторых буддийских купцов из Шравасти, где учил Гаутама. Во время путешествия он был глубоко впечатлен их религиозным поведением. «Эти купцы, ночью и на рассвете, читали вслух гимны, молитвы, которые ведут к другому берегу, тексты, которые раскрывают истину, стихи Стхавиров, те, что относятся к различным наукам, и те, что принадлежат отшельникам, а также Сутры, содержащие разделы о мирских интересах. Пурна, который слышал их, сказал им: "Господа, что это за прекрасная поэзия, которую вы поете?" "Это не поэзия, о принц купцов; это сами слова Будды". Пурна, который до сих пор никогда не слышал этого имени Будды, и который почувствовал, как волосы встали дыбом по всему его телу, спросил с глубоким уважением: "Господа, кто тот, кого вы называете Буддой?" Купцы ответили: "Шрамана Гаутама, происходящий из семьи Шакья, который, сбрив волосы и бороду, надев одежды желтого цвета, покинул свой дом с совершенной верой, чтобы вступить на религиозный путь, и который достиг высшего состояния всесовершенного Будды; это он, о принц купцов, кого называют Буддой". "В каком месте, господа, он сейчас пребывает?" "В Шравасти, о принц купцов, в лесу Джетавана, в саду Анатхапиндики"». Результатом этого разговора было то, что Пурна по возвращении объявил брату о своем намерении стать монахом и посоветовал ему никогда не ходить в море и никогда не жить с двумя своими братьями. После этого он пошел прямо к Анатхапиндике и был представлен им Будде, который принял его с замечанием, что самым приятным подарком, который он мог бы получить, был человек для обращения. Пурна затем получил посвящение и постриг чудом и был наставлен в законе (в сокращенной версии) своим мастером. Прекрасный и очень характерный разговор следует за принятием нового учения. Будда спросил Пурну, где он теперь будет жить, и последний (который намеревался вести аскетическую жизнь) ответил, что будет жить «в стране Шронапарантака. "О Пурна, — говорит Гаутама, — они жестоки, эти люди Шронапаранты: они страстны, жестоки, гневны, яростны и дерзки. Когда люди Шронапаранты, о Пурна, будут обращаться к тебе в лицо со злым, грубым и оскорбительным языком, когда они станут разъяренными против тебя и будут бранить тебя, что ты подумаешь об этом?" "Если люди Шронапаранты, о Господь, обратятся ко мне в лицо со злым, грубым и оскорбительным языком, если они станут разъяренными против меня и будут бранить меня, вот что я подумаю об этом: Они, безусловно, хорошие люди, эти Шронапарантака, они нежные, мягкие люди, те, кто обращается ко мне в лицо со злым, грубым и оскорбительным языком, те, кто становится разъяренным против меня и бранит меня, но кто ни бьет меня рукой, ни побивает камнями"». Остальное должно быть дано в сокращенной форме. «Но если они все же ударят тебя рукой или побьют камнями?» «Я буду считать их добрыми и нежными за то, что они не бьют меня мечами или палками». «А если они сделают это?» «Я буду считать их добрыми и нежными за то, что они не лишают меня полностью жизни». «А если они сделают это?» (То, что следует, буквально.) «Если люди Шронапаранты, о Господь, лишат меня полностью жизни, вот что я подумаю: Есть слушатели Бхагавата [Господа], которые из-за этого тела, полного нечистот, мучаются, покрываются смятением, презираются, бьются мечами, принимают яд, умирают от повешения, сбрасываются с обрывов. Они, безусловно, хорошие люди, эти Шронапарантака, они нежные люди, те, кто избавляет меня с такой малой болью от этого тела, полного нечистот». «Хорошо, хорошо, Пурна; ты можешь, с совершенством терпения, которым ты наделен, да, ты можешь жить, ты можешь поселиться в стране Шронапарантака. Иди, Пурна; сам освобожденный, освобождай; сам прибывший на другой берег, заставляй других прибыть туда; сам утешенный, утешай; сам придя к полной Нирване, заставляй других прибыть туда».

После этого Пурна направился в Шронапаранту, где он обратил охотника, который намеревался убить его, и получил пятьсот послушников, состоящих из обоих полов.

Через некоторое время Бхаватрата и Бхавананда попросили Бхавилу, своего брата, вступить с ними в партнерство; и его отвращение к предложению было преодолено упреками его младших братьев, которые сказали, что он никогда бы не осмелился пойти в море, как это сделал Пурна. Уязвленный этой насмешкой, он отправился с ними в морское путешествие. Судно было атаковано яростным штормом, поднятым демоном вследствие того, что купцы срубили сандаловое дерево, которое находилось под защитой этого демона. Бхавила стоял ошеломленный; и когда пассажиры спросили причину, сообщил им, что он думает о совете своего брата никогда не ходить в море. Оказалось, что купцы на борту знали о великой святости Пурны, и они обратили свои молитвы к нему. Он пришел по воздуху, по манере буддийских аскетов, появился, сидя скрестив ноги над судном, и утихомирил бурю. Судно, нагруженное сандаловым деревом, было благополучно возвращено в Сурпараку. Сандаловое дерево Пурна взял во владение, чтобы сделать дворец для Будды, и пожелал своим братьям пригласить эту особу и его учеников на трапезу. Приглашение было чудесным образом передано Будде (который был далеко, в Шравасти), и он сказал своим последователям готовиться принять его. Пурна внезапно вернулся к Собранию (вокруг Будды) и совершил чудо. Царь Сурпараки, со своей стороны, сделал приготовления в грандиозном масштабе для приема буддийской иерархии, которая прибыла в его город всеми видами сверхъестественных средств. Пурна, стоя рядом с ним, объяснял различные чудеса по мере их возникновения. Опуская некоторые чудесные обращения, совершенные Буддой на его пути, можно упомянуть, что он спустился в середину города Сурпарака с воздуха и там учил закону, благодаря чему сотни тысяч живых существ достигли различных степеней знания, которые ведут, рано или поздно, к спасению.

Пропуская отрывок, в котором появляются два царственных Нага (или змеиных царя), чтобы принять закон, и другой, в котором Гаутама направляется в другую вселенную, чтобы наставить мать своего ученика Маудгальяяны, мы приходим к морали, которая всегда составляет заключение этих буддийских сказок. Монахи, окружающие Будду, спросили, какие действия совершил Пурна, чтобы, во-первых, родиться в богатой семье; во-вторых, быть сыном рабыни; и, наконец, «когда он вступил на религиозный путь, созерцать состояние Архата лицом к лицу, после того как уничтожил все пороки зла?» Будда ответил, что в ту самую эпоху, в которую мы живем, но в период ее, когда люди жили двадцать тысяч лет, был достопочтенный Татхагата, или Будда, по имени Кашьяпа, который проживал около Бенареса. Пурна, который принял религиозную жизнь под его началом, «исполнял среди членов Церкви обязанности служителя закона». Слуга некоего Архата взялся подметать монастырь, но ветер, дующий грязью из стороны в сторону, заставил его оставить попытку, намереваясь продолжить, когда ветер утихнет. Служитель закона, войдя и обнаружив монастырь неметеным, позволил себе увлечься яростью и произнести эти оскорбительные слова: «Это слуга сына какой-то рабыни». Когда у него было время восстановить свое спокойствие, слуга Архата представился и спросил, знает ли он его. Служитель закона ответил, что знает, и что они оба вступили на религиозный путь под началом Будды Кашьяпы. Другой ответил, что в то время как он исполнял все свои обязанности, служитель закона был виновен в ошибке, поддавшись своему темпераменту, и увещевал его уменьшить эту ошибку исповедью. Последний раскаялся и был тем самым спасен от перерождения в аду; но он был обречен перерождаться в течение пятисот поколений в утробе рабыни. В этом последнем существовании он все еще был потомком рабыни; но потому что он ранее служил членам Церкви, он родился в богатой и процветающей семье; и потому что он ранее читал и изучал буддийское богословие, он теперь стал Архатом при Гаутаме Будде, после уничтожения зла (H. B. I., стр. 235 сл.).