«Среди моих книг. Вторая серия»

В «Божественной комедии» (рассматриваемой просто как поэзия), без сомнения, достаточно песчаных пространств как физики, так и метафизики, но при всех вычетах Данте остается первым среди поэтов как описательных, так и моральных. Его стих так же разнообразен, как и чувство, которое он передает; то он обладает лаконичностью и остротой стали, то пульсирует переливчатой мягкостью, как грудка голубя. В яркости он не имеет себе равных. Он вытаскивает за спутанные волосы нежелающую голову какого-нибудь мелкого предателя из итальянского провинциального городка, позволяет огню на мгновение осветить угрюмое лицо, и оно навсегда выжигает себя в памяти. Он показывает нам ангела, сияющего той любовью к Богу, которая делает его звездой даже среди славы небес, и святой облик хранит пожизненный дозор в нашей фантазии, постоянный, как часовой. Он обладает мастерством передавать впечатления косвенно. Во мраке ада его телесное присутствие обнаруживается тем, что он что-то шевелит, на горе искупления — тем, что отбрасывает тень. Хочет ли он, чтобы мы почувствовали яркость ангела? Он заставляет его белеть издалека сквозь дым, как рассвет, или, идя прямо к заходящему солнцу, он обнаруживает, что его глаза внезапно не могут выдержать большего блеска, против которого его рука бессильна его защитить. Даже отраженный свет, следовательно, ярче, чем прямой луч солнца. И как гораздо острее мы чувствуем пересохшие губы Мастера Адама из-за тех ручейков Казентино, которые стекают в Арно, «делая свои русла прохладными и мягкими»! Его сравнения так же свежи, просты и непосредственно взяты из природы, как у Гомера. Иногда они демонстрируют более тонкое наблюдение, как там, где он сравнивает наклон Антея над ним с наклонной башней Гаризенда, которой облака, летящие в направлении, противоположном ее наклону, отдают свое движение. Его намеки на индивидуальность, также, через позу или речь, как у Фаринаты, Сорделло или Пии, дают в намеке то, что стоит акров так называемой портретной живописи. В прямолинейном пафосе, единственном и достаточном ударе фразы, у него нет конкурента. Он слишком сурово тронут, чтобы быть экспансивным и слезливым:

«Я не плакал, так внутри я окаменел».

Его монета речи всегда настоящая,

«Столь ясная и столь круглая, Что в ее чеканке нет изъяна»,

и никогда не является богато украшенным обещанием заплатить, знаком неплатежеспособности.

Без сомнения, судить о поэте следует прежде всего по его поэтическим качествам, ибо именно ими, если чем-то вообще, он должен удерживать свое место в литературе. И судить о них нужно абсолютно, то есть по отношению к высшему стандарту, а не относительно моды и возможностей эпохи, в которую он жил. Тем не менее, эти соображения должны справедливо входить в наше решение другой стороны вопроса, имеющей большое отношение к истинному качеству человека, к его характеру в отличие от его таланта, а следовательно, к тому, насколько он будет влиять на людей, а не только радовать их. Мы можем довольно точно подсчитать преимущества и недостатки человека как художника; они общие у него с другими, и их следует измерять по признанному стандарту; но есть нечто в его гении, что не поддается исчислению. Трудно было бы определить причины разницы впечатлений, производимых на нас, соответственно, двумя такими людьми, как Эсхил и Еврипид, но мы глубоко чувствуем, что последний, хотя в некоторых отношениях и лучший драматург, был бесконечно более легким весом. Эсхил пробуждает в нас нечто гораздо более глубокое, чем источники просто приятного возбуждения. Человек за стихом гораздо больше, чем сам стих, и импульс, который он дает тому, что в нас есть самого глубокого и священного, хотя мы не всегда можем объяснить это, тем не менее реален и долговечен. Некоторые люди всегда кажутся остающимися вне своей работы; другие заставляют чувствовать свою индивидуальность в каждой ее части; сама их жизнь вибрирует в каждом стихе, и мы не удивляемся, что это «сделало их худыми на многие годы». Добродетель, которая исшла из них, пребывает в том, что они делают. Книга, которую создает такой человек, действительно, как назвал ее Мильтон, «драгоценная жизненная кровь мастерского духа». Их бессмертие истинно, ибо в их работе выживает их душа, а не их талант. Лаконичная прямота фразы Данте, которая по сравнению с фразой большинства других поэтов — как удар кинжалом по удару дубиной, сила его мысли, красота его образов, утонченность его концепции духовных вещей — удивительны, если сравнивать его с его эпохой и ее лучшими достижениями. Но именно за его способность вдохновлять и поддерживать, именно потому, что они находят в нем стимул к благородным целям, надежное убежище в том поражении, которым всегда кажется настоящее, те, кто знает и любит его лучше всего, ценят Данте. Он не просто великий поэт, но влияние, часть ресурсов души во время беды. От него она узнает, что, «соединенная с истиной, она госпожа, в противном случае — рабыня, лишенная всякой свободы».

У всех великих поэтов есть свое послание, которое они должны передать нам от чего-то более высокого, чем они сами. Мы не решаемся на недостойное сравнение между тем, кто открывает нам красоту любви этого мира и величие страсти этого мира, и тем, кто показывает, что любовь к Богу — это плод, от которого все другие любви — лишь прекрасный и мимолетный цветок, что страсти — еще более возвышенные объекты созерцания, когда, покоренные волей, они становятся терпением в страдании и упорством на восходящем пути. Но мы не можем не думать, что если Шекспир — самый всеобъемлющий интеллект, то Данте — самая высокая духовная природа, выразившая себя в ритмической форме. Если бы он просто заставил нас почувствовать, как мелки амбиции, печали и досады земли, когда на них смотрят с высоты нашего собственного характера и уединения нашего собственного гения, или из региона, где мы общаемся с Богом, он сделал бы многое:

«Я с моим взором вернулся через все Семь сфер, и я увидел этот шар Таким, что улыбнулся его низменному облику».

Но он сделал гораздо больше; он показал нам путь, по которому та страна далеко за звездами может быть достигнута, может стать привычным местом обитания и крепостью нашей природы, вместо того чтобы быть объектом ее смутного стремления в моменты праздности. За Круглым столом короля Артура всегда оставалось одно место пустым для того, кто совершит приключение Святого Грааля. Оно называлось опасным местом из-за опасностей, с которыми должен столкнуться тот, кто хочет его завоевать. В компании эпических поэтов осталось место для того, кто воплотит христианскую идею торжествующей жизни, внешне — сплошное поражение, внутренне — победоносной, кто сделает нас причастниками той чаши скорби, в которой все являются причастниками Христа. Тот, кто сделал бы это, действительно занял бы опасное место, ибо он должен сочетать поэзию с доктриной таким искусным образом, чтобы первая не потеряла своей красоты, а вторая — своей строгости, — и Данте сделал это. Когда он занимает его, нам кажется, что мы слышим крик, который он сам слышал, когда Вергилий присоединился к компании великих певцов,

«Вся честь высочайшему из поэтов!»

Примечания:

[1] Тень Данте, будучи эссе к изучению его самого, его мира и его паломничества. Мария Франческа Россетти.

«Да даст тебе Бог, читатель, извлечь плод Из твоего чтения».

Бостон: Roberts Brothers. 1872. 8vo. стр. 296.

[2] Флорентийцы, по-видимому, изобрели или заново изобрели банки, бухгалтерский учет по двойной записи и переводные векселя. Последнее, наделив Стоимость даром семян папоротника и позволив ей ходить невидимой, обошло баронскую тарифную систему и сделало дороги безопасными для великого либерализатора — Коммерции. Это сделало Деньги вездесущими и подготовило путь для их нынешнего всемогущества. К счастью, они не могут узурпировать третий атрибут Божества — всеведение. Но каковы бы ни были последствия, это флорентийское изобретение поначалу было просто восхитительным, обеспечивая мозгу его законное влияние над мускулами. Последние начали свой бунт, но удастся ли им лучше в попытке восстановить средневековые методы, чем баронам в их поддержании, еще предстоит увидеть.

[3] Проекты Гиберти критиковались слишком систематическим эстетизмом как смешивающие границы скульптуры и живописи. Но не является ли рельеф именно тем мостом, по которому одно искусство переходит на территорию другого?

[4] Ад, IV. 102.

[5] Nouvelle Biographie Générale указывает 8 мая как день его рождения. Это лишь предположение, ибо Боккаччо говорит лишь в общем — май. Указание, которое дает сам Данте, что он родился, когда солнце было в Близнецах, дало бы диапазон примерно с середины мая до середины июня, так что 8-е число, безусловно, слишком рано.

[6] Secolo di Dante, издание Удине 1828 г., том III. Часть I. стр. 578.

[7] Арривабене, однако, ошибается. Боккаччо делает точно такой же расчет в первом примечании своего Комментария (Bocc. Comento, etc., Firenze, 1844, Vol. I. стр. 32, 33).

[8] Dict. Phil., ст. Данте.

[9] Рай, XXII.

[10] Песнь XV.

[11] Чистилище, XVI.

[12] Хотя он сам предпочитал французский и написал свой «Трезо» на этом языке по двум причинам: «одна потому, что мы находимся во Франции, а другая потому, что французская речь более приятна и более распространена, чем все другие языки». (Proemio, sul fine.)

[13] Ад, Песнь VII.

[14] Рай, Песнь X.

[15] См. особенно Ад, IX. 112 и сл.; XII. 120; XV. 4 и сл.; XXXII. 25-30.

[16] Vit. Nuov. стр. 61, изд. Пезаро, 1829.

[17] Tratt. III. Гл. XI.

[18] Письмо Данте, ныне утерянное, цитируемое Аретино.

[19] Ад, XXI. 94.

[20] Balbo, Vita di Dante, Firenze, 1853, стр. 117.

[21] Life and Times of Dante, Лондон, 1858, стр. 80.

[22] Примечания к «Пастушескому календарю» Спенсера.

[23] См. историю подробно в Balbo, Vita di Dante, Гл. X.

[24] Так Фосколо. Возможно, было бы точнее сказать, что поначалу черные были крайними гвельфами, а белые — теми умеренными гвельфами, которые были склонны договориться с гибеллинами. Вопрос неясен, и Бальбо противоречит сам себе по этому поводу.

[25] Secolo di Dante, стр. 654. По-видимому, он был в Риме во время Юбилея 1300 года. См. Ад, XVIII. 28-33.

[26] Что Данте не был из grandi, или великих дворян (то, что мы называем грандами), как пытались доказать некоторые его биографы, ясно из этого предложения, где его имя появляется внизу списка и без декоративной приставки, после полудюжины domini. Бейль, однако, в равной степени ошибается, полагая, что его семья была безвестной.

[27] См. Witte, «Quando e da chi sia composto l' Ottimo Comento», etc. (Лейпциг, 1847)

[28] Ott. Com. Parad. XVII.

[29] То, как небрежно многие итальянские ученые пишут историю, так же удивительно, как и озадачивающе. Например: «Жизнь Данте» графа Бальбо была первоначально опубликована в Турине в 1839 году. В примечании (Кн. I. Гл. X.) он выражает сомнение, не должен ли датой изгнания Данте быть 1303 год, и склоняется к мысли, что должен. Между тем, ему, кажется, никогда не приходило в голову нанять кого-нибудь, чтобы взглянуть на оригинальный указ, все еще существующий в архивах. Еще более странно, что Ле Моннье, перепечатывая работу во Флоренции в 1853 году, в двух шагах от самого документа и с полным разрешением от Бальбо вносить исправления, оставляет дело на том же месте, где оно было.

[30] Convito, Tratt. I. Гл. III.

[31] Макиавелли является авторитетом в этом вопросе и небрежно цитируется в предисловии к изданию «Codex Bartolinianus» в Удине как относящий это к 1312 году. Макиавелли ничего подобного не делает, а прямо подразумевает более раннюю дату, возможно, 1310 год. (См. Macch. Op. изд. Baretti, Лондон, 1772, том I. стр. 60.)

[32] См. «Фридриха» Карлейля, том I. стр. 147.

[33] Ошибка, ибо Гвидо не стал правителем Равенны до нескольких лет спустя. Но Боккаччо также называет 1313 год датой отъезда Данте в этот город, и его первым покровителем мог быть один из других Полентани, которым наследовал Гвидо (прозванный Новелло, или Младший; его дед носил то же имя).

[34] Под этой датой (1315) упоминается 4-й condemnatio против Данте facta in anno 1315 de mense Octobris per D. Rainerium, D. Zachario de Urbeveteri, olim et tunc vicarium regium civitatis Florentia, и т.д. Он найден процитированным в указе, по которому в 1342 году Якопо ди Данте выкупил часть имущества своего отца, а именно: Una possessione cum vinea et cum domibus super ea, combustis et non combustis, posita in populo S. Miniatis de Pagnlao. В domibus combustis мы видим почерневшие следы родственника Данте по браку, Корсо Донати, который грабил и сжигал дома изгнанных Белых во время оккупации города Карлом Валуа. (См. «De Romanis», примечания к «Жизни Данте» Тирабоски, во флорентийском изд. 1830 г., том V. стр. 119.)

[35] Ошибка Вольтера была превращена в серьезную теорию г-ном Э. Ару, который серьезно уверяет нас, что в Средние века «тартар» был лишь криптонимом, по которому еретики узнавали друг друга, и добавляет: Il n'y a donc pas trop à s'etonner des noms bizarres de Mastino et de Cane donnés à ces Della Scala. (Dante, hérétique, révolutionnaire, et socialiste, Париж, 1854, стр. 118-120.)

[36] Если Гвидо вообще не воздвиг памятника, как утверждает Бальбо (Vita, I. Кн. II. Гл. XVII.), которого без вопросов копирует Де Верикур, мы не можем объяснить сохранение оригинальной эпитафии, замененной кардиналом Бембо, когда он построил новую гробницу в 1483 году. Собственная надпись Бембо подразумевает уже существующий памятник, и, пусть даже в пренебрежительных выражениях, эпитафиальные латинские стихи не следует воспринимать слишком буквально, учитывая требования этой отрасли литературной изобретательности. Некоторые считали латинские вирши недостойными Данте, как и английскую эпитафию Шекспира считали недостойной его. В обоих случаях грубость стихов кажется нам доказательством подлинности. Просвещенное потомство с неограниченными превосходными степенями в распоряжении, и в эпоху, когда резка камня была дешевой, стремилось бы к чему-то более подобающему случаю. По крайней мере, в случае Данте несомненно, что кардинал Бембо никогда не вставил бы в самые первые слова намек на De Monarchiâ, книгу, давно осужденную как еретическую.

[37] Мы перевели lacusque как «Яма», как наиболее близкий английский коррелят. Данте, вероятно, имел в виду под этим различные круги своего Ада, сужающиеся один под другим к центру. В качестве любопытного образца английского языка мы прилагаем перевод профессора де Верикура: «Я воспел права монархии; я воспел, исследуя их, обитель Бога, Флегетон и нечистые озера, насколько позволяли судьбы. Но поскольку часть меня, которая была лишь преходящей, возвращается к лучшим полям и более счастливым, вернувшись к своему Создателю, я, Данте, изгнанный из пределов отечества, я лежу здесь, я, которому дала рождение Флоренция, мать, испытавшая лишь слабую любовь». (The Life and Times of Dante, Лондон, 1858, стр. 208.)

[38] Ад, X. 85.

[39] Рай, XVII.

[40] Он говорит после возвращения Людовика Баварского в Германию, которое произошло в том году. De Monarchiâ была впоследствии осуждена Тридентским собором.

[41] Рай, XXVII.

[42] Ад, XI.

[43] См. письмо в Gaye, Carteggio inedito d' artisti, том I. стр. 123.

[44] Сен-Рене Тайяндье, в Revue des Deux Mondes, 1 декабря 1856 г.

[45] Данте, том IV. стр. 116.

[46] Сент-Бёв, Causeries du Lundi, том XI. стр. 169.

[47] Dict. Phil., ст. Данте.

[48] Corresp. gén., Oeuvres, том LVII. стр. 80, 81.

[49] Essai sur les moeurs, Oeuvres, том XVII. стр. 371, 372.

[50] Génie du Christianisme, Гл. IV.

[51] Изд. Лонд. 1684, стр. 199.

[52] Стоит отметить, как доказательство критического суждения Чосера, что он называет Данте «великим поэтом Италии», в то время как в «Рассказе Клерка» он говорит о Петрарке как о «достойном клерке», как о «поэте-лауреате» (намекая на несколько сентиментальную церемонию в Риме), и говорит, что его

«Сладкая риторика Озарила всю Италию поэзией».

[53] Возможно, Сэквилл читал «Ад», и несомненно, что сэр Джон Харрингтон читал. См. предисловие к его переводу «Неистового Роланда».

[54] Второе издание, 1800.

[55] Dante Alighieri's lyrische Gedichte, Лейпциг, 1842, Часть II. стр. 4-9.

[56] Vita, стр. 97.

[57] Комментарий к Раю, VI.

[58] Жан де Мён уже сказал —

«Я не исключаю ни королей, ни прелатов * * * * * Ибо они рабы простого народа».

Roman de la Rose (изд. Méon), V. ii. стр. 78, 79.

[59] Dante, Studien, etc., 1855, стр. 144.

[60] Сравните также Спинозу, Tractat. polit., Гл. VI.

[61] Поучительно сравнить политический трактат Данте с трактатами Аристотеля и Спинозы. Мы таким образом яснее видим ограничения эпохи, в которую он жил, и это может помочь нам в более широком взгляде на него как на поэта.

[62] Очень хороший можно найти в шестом томе издания Данте Молини, стр. 391-433.

[63] См. «Теорию цветов» Филда.

[64] Как самим Данте в «Пире».

[65] Псалом cxiv. 1, 2.

[66] Он обычно предварял свои письма фразой вроде exul immeritus.

[67] Чтобы точнее зафиксировать в уме место Данте по отношению к истории мысли, литературы и событий, мы прилагаем несколько дат: Данте родился, 1265; конец Крестовых походов, смерть Св. Людовика, 1270; Аквинский умер, 1274; Бонавентура умер, 1274; Джотто родился, 1276; Альберт Великий умер, 1280; Сицилийская вечерня, 1282; смерть Уголино и Франчески да Римини, 1282; смерть Беатриче, 1290; Роджер Бэкон умер, 1292; смерть Чимабуэ, 1302; изгнание Данте, 1302; Петрарка родился, 1304; Фра Дольчино сожжен, 1307; Папа Климент V в Авиньоне, 1309; тамплиеры подавлены, 1312; Боккаччо родился, 1313; Данте умер, 1321; Уиклиф родился, 1324; Чосер родился, 1328.

[68] Ривароль охарактеризовал лишь одно качество стиля Данте, который умел как тратить, так и экономить. Даже «Ад», на котором он основывал свое замечание, мог бы заставить его быть осторожнее. Данте очень хорошо понимал использование орнамента на подобающем месте. Est enim exornatio alicujus convenientis additio, говорит он нам в своем De Vulgari Eloquio (Кн. II. Гл. II.). Его сравнение с голубями (Ад, V. 82 и сл.), возможно, самое изысканное во всей поэзии, совершенно выходит за рамки узкого предела Ривароля «существительное и глагол».

[69] Discorso sul testo, ec., § XVIII.

[70] Convito, Кн. IV. Гл. XXII.

[71] Примечательно, что когда Данте в 1297 году, в качестве предварительного условия для активной политики, записался в гильдию врачей и аптекарей, он квалифицируется только титулом poeta. Гербом Алигьери (любопытно подходящим тому, кто sovra gli altri come aquila vola) было золотое крыло на лазурном поле. Его яркое чувство красоты даже парит иногда, как огни святого Эльма, над несколько жесткими строками его латинской прозы. Например, в его письме к королям и принцам Италии по поводу прихода Генриха VII: «Новый день светлеет, открывая рассвет, который уже рассеивает тени долгого бедствия; уже собираются утренние бризы; губы неба краснеют!»

[72] Чистилище, XXXII. 100.

[73] Рай, I. 70.

[74] В письме к Кану Гранде (XI из Epistolae).

[75] Витте, Вегеле и Рут на немецком, и Озанам на французском сделали незнание Данте непростительным среди людей культуры.

[76] Ад, VII. 75. «Нет, его стиль», — говорит мисс Россетти, — «более чем лаконичен: он эллиптичен, он сокровенен. Первая мысль часто лежит свернутой и скрытой под второй; слова, которые констатируют вывод, включают в себя предпосылки и развивают предмет». (стр. 3.)

[77] Полный словарь итальянской брани можно было бы подобрать из Биаджоли. Или см. заключительные страницы превосходного трактата Наннуччи «Intorno alle voci usate da Dante», Корфу, 1840. Даже Фосколо не всегда мог удержаться. Данте должен был научить их избегать таких вульгарностей. См. Ад, XXX. 131-148.

[78] «Моя Италия, моя сладчайшая Италия, за то, что слишком любил тебя, я потерял тебя, и, возможно, … ах, пусть Бог отведет это знамение! Но более гордый, чем скорбящий, за зло, претерпенное только ради тебя, я продолжаю посвящать свои бдения только тебе…. Изгнание, полное мук, возможно, послужило к возвышению в твоем Алигьери той высокой души, которая была прекрасным даром твоего улыбающегося неба; и изгнание, столь же утомительное и незаслуженное, теперь служит, возможно, к оттачиванию моего малого гения, чтобы он мог проникнуть в то, что он оставил написанным для твоего наставления и для его славы». (Rossetti, Disamina, ec., стр. 405.) Россетти сам является доказательством того, что благородный ум не обязательно должен быть сужен несчастьем. Его «Комментарий» (к сожалению, неполный) — один из самых ценных и наводящих на размышления.

[79] Великодушный человек всегда возвеличивает себя в своем сердце, и подобным же образом малодушный считает себя меньше, чем он есть. (Convito, Tr. I. гл. 11.)

[80] Представление Данте о добродетели не было представлением аскета, и никто никогда не рисовал ее в цветах более мягких и великолепных, чем он в «Пире». Она «слаще, чем веки глаз Юноны», и он останавливается на наслаждениях ее любви с восторгом, который разжигает и очищает. Далеко не делая ее инквизитором, он прямо говорит, что она «должна быть радостной, а не угрюмой во всех своих делах». (Convito, Tr. I. гл. 8.) «Не суровой и сварливой, как полагают тупые дураки»!

[81] Ад, XIX. 28, 29.

[82] Ад, VIII. 70-75.

[83] Рай, X. 138.

[84] Рай, IV. 40-45 (версия Лонгфелло).

[85] «Фауст» Марло. «В какую сторону я ни полечу — ад, я сам — ад». (Потерянный рай, IV. 75.) Таким же образом, ogni dove in cielo o Paradiso. (Рай, III. 88, 89.)

[86] Чистилище, XIX. 7-33.

[87] Convito, Tr. II. гл. 16.

[88] La natura universale, cioè Iddio. (Convito, Tr. III. гл. 4.)

[89] Ад, III. 7, 8.

[90] Ад, XX. 30. Г-н У. М. Россетти, как ни странно, переводит этот стих «Кто имеет страсть к судейству Бога». Compassion porta — чтение лучших текстов, и Витте принимает его. Комментарий Бути — «то есть несет боль и скорбь о том, кто справедливо осужден Богом, который всегда справедлив». Есть аналогичный отрывок в «Откровении апостола Павла», напечатанном в «Трудах Американского восточного общества» (том VIII. стр. 213, 214): «И ангел ответил и сказал: 'Почему ты плачешь? Что! ты более милосерден, чем Бог?' И я сказал: 'Боже упаси, о господин мой; ибо Бог добр и долготерпелив к сынам человеческим, и он оставляет каждого из них его собственной воле, и он ходит, как ему угодно'». Это именно взгляд Данте.

[91] Ад, VIII 40.

[92] «Я, следуя за ней (Моральной философией) в работе, так же как и в страсти, насколько мог, ненавидел и принижал ошибки людей, не к позору и стыду заблуждающихся, а ошибок». (Convito, Tr IV. гл. 1.) «Поэтому, по моему суждению, как того, кто порочит достойного человека, следует избегать людям и не слушать его, так и подлого человека, происходящего от достойных предков, следует гнать всем». (Convito, Tr. IV. гл. 29.)

[93] Рай, XVII. 61-69.

[94] Стоит упомянуть, что страдальцы в его «Аду» подобным же образом довольно точно разделены между двумя партиями. Это достаточный ответ на обвинение в пристрастности. Он даже помещает туда людей, к которым испытывал привязанность (как Брунетто Латини) и уважение (как Фарината дельи Уберти и Фридрих II). Пока французы не изучили свои рукописи, считалось само собой разумеющимся, что beccajo di Parigi (Чистилище, XX. 52) было каплей желчи Данте. «Ce fu Huez Capez e' on apelle bouchier». Гуго Капет, стр. 1.

[95] De Vulgari Eloquio, Кн. I, Гл. VI. Ср. Ад, XV. 61-64.

[96] Convito, Tr. IV. гл. 23. Ib. Tr. I. гл. 2.

[97] Convito, Tr. III. гл. 13.

[98] Opp. Min., изд. Фратичелли, том II. стр. 281 и 283. Витте склонен относить его даже к более раннему времени, чем 1300 год, и мы полагаем, что он прав.

[99] Рай, VI. 103-105.

[100] Некоторые флорентийцы, как ни забавно, сомневались в подлинности De vulgari Eloquio, потому что Данте там отрицает превосходство тосканского диалекта.

[101] См. особенно вторую книгу De vulgari Eloquio.

[102] Чистилище, XXXIII. 141. «То вещь называют красивой, чьи части отвечают друг другу, ибо удовольствие проистекает из их гармонии». (Convito, Tr. I. гл. 5.) Карлейль говорит, что «он знал также, отчасти, что его работа была великой, величайшей, которую человек мог сделать». Он знал это полностью. Рассказывая нам, как слава Джотто как художника затмила славу Чимабуэ, он берет пример и из поэзии, и, выбирая двух итальянских поэтов — одного самого известного из своих предшественников, другого из своих современников, — спокойно ставит себя выше их обоих (Чистилище, XI. 97-99), и дает причину своего превосходства (Чистилище, XXIV. 49-62). Следует помнить, что Amore в последнем отрывке не означает любовь в обычном смысле, а в том трансцендентном, изложенном в «Пире», — то состояние души, которое открывает ее для нисхождения Божьего духа, чтобы переделать ее по своему образу. «Поэтому очевидно, что в этой любви Божественная добродетель нисходит в людей в облике ангела… и следует отметить, что нисхождение добродетели одной вещи в другую есть не что иное, как приведение ее к своему подобию». (Convito, Tr. III. гл. 14.)

[103] Convito, Tr. III. гл. 11. Ib. Tr. I. гл. 11.

[104] Convito, Tr. III. гл. 12-15.

[105] Ад, II. 94. Donna gentil — это Лючия, предваряющая Благодать, «свет» Божий, который показывает правильный путь и направляет ноги на него. У Данте Бог всегда солнце, «которое ведет других правильно по каждой дороге». (Ад, I. 18.) «Духовное и непостижимое Солнце, которое есть Бог». (Convito, Tr. III. гл. 12) Его свет «просвещает каждого человека, приходящего в мир», но его обитель — на небесах. Тот, кто добровольно лишает себя этого света, духовно мертв во грехе. Поэтому, когда в Марсе он созерцает прославленные духи мучеников, он восклицает: «О Элиос, который так одеваешь их!» (Рай, XIV. 96.) Блан (Vocabolario, sub voce) отвергает эту интерпретацию. Но Данте, входя в обитель Блаженных, призывает «доброго Аполлона» и вскоре после этого называет его divina virtù. Мы еще скажем об этом позже.

[106] Convito, Tr. III. гл. 12.

[107] Convito, Tr. III. гл. 15. Вспоминая, как глаза Беатриче поднимают ее слугу через небесные сферы, и ту ее улыбку, на которой так часто останавливались с восторгом, мы видим, как Данте имел обыкновение комментировать и иллюстрировать свои собственные работы. Мы должны всегда помнить, что для него аллегорическое толкование — истинное (Convito, Tr. IV. гл. 1), аллегория — это истина, скрытая под красивой ложью (Convito, Tr. II. гл. 1), и что Данте считал свои стихи без этого толкования «под некоторой тенью неясности, так что многим их красота была более приятна, чем их благость» (Convito, Tr. I. гл. 1), «ибо благость — в смысле, а красота — в украшении слов» (Convito, Tr. II. гл. 12).

[108] Convito, Tr. III. гл. 14.

[109] Convito, Tr. IV. гл. 22.

[110] Convito, Tr. III. гл. 6.

[111] Convito, Tr. III. гл. 2. Под potenzia и potenza Данте понимает способность принимать влияния или впечатления. (Рай, XIII. 61; XXIX. 34.) Разум — «верховная потенция», потому что он делает нас способными к Богу.

[112] «О ты благородный, которому Благодать уступает Видеть троны Вечного триумфа, Прежде чем война будет оставлена».

Рай, V. 115-118.

[113] Пир, Тр. IV, гл. 21.

[114] Пир, Тр. III, гл. 7.

[115] Ад, X. 55, 56; Рай, XXII. 112-117.

[116] Пир, Тр. I, гл. 23 (ср. Ад, I. IV).

[117] Пир, Тр. III, гл. 3; Рай, XVIII. 108-130.

[118] См. превосходное обсуждение и разъяснение этого вопроса у Витте, который в высшей степени заслуживает благодарности всех исследователей Данте, в работе «Лирические стихотворения Данте Алигьери» (Dante Alighieri's Lyrische Gedichte), ч. II, стр. 48-57. Именно добрый старик Боккаччо, не помышляя о дурном, первым пустил в ход этот вздор. Его «Жизнь Данте» — по большей части риторическое упражнение. Сделав брак Данте предлогом для пересказа всех старых клеветнических измышлений о супружестве, он серьезно добавляет: «Конечно, я не утверждаю, что все это случилось с Данте, ибо я этого не знаю, хотя и верно, что (были ли причиной тому подобные вещи или иные), расставшись с ней, он никогда не приходил туда, где она была, и не позволял ей приходить туда, где был он, несмотря на то, что она была матерью нескольких его детей». То, что он не приходил к ней, неудивительно, ибо его сожгли бы заживо, если бы он это сделал. Данте не мог послать за ней, потому что был бездомным скитальцем. Она оставалась во Флоренции с детьми, потому что у нее были там влиятельные родственники и, возможно, имущество. Очевидно также, что то, что Боккаччо говорит о «похоти» (lussuria) Данте, не имело под собой никаких оснований. Это дало ему возможность красиво закончить фразу. Он не приводит никаких подробностей, а его общее утверждение просто невероятно. Леонардо Бруни и Веллутелло еще давно указали на легковесный и вымышленный характер этой «Жизни». Те, кто знаком с аллегорическим стилем Данте, не будут придавать большого значения буквальному смыслу «девушки» (pargoletta) в «Чистилище», XXXI. 59. Джентукка, конечно, была реальным лицом, одной из тех, кто оказал гостеприимство изгнаннику. Данте помнит их всех где-нибудь, ибо благодарность (которая встречается столь же редко, как и гениальность) была одной из добродетелей его незабвенной натуры. «Комментарий» Боккаччо написан позже и гораздо ценнее, чем «Жизнь».

[119] Пир, Тр. IV, гл. 17; Чистилище, XXVII. 100-108.

[120] Пир, Тр. II, гл. 8.

[121] То есть полностью исполнить, rendono intera.

[122] Мы бы предпочли здесь:

«И не помогли мольбы о вдохновенье»,

как лучше выражающее Nè l'impetrare spirazion. Перевод г-на Лонгфелло настолько восхитителен своей точностью, а также красотой, что он может быть благодарен за самую мельчайшую критику, поскольку только она и возможна.

[123] Который он цитирует в Раю, VIII. 37.

[124] Данте признается в своей виновности в грехе гордыни, который (как видно из приводимых им примеров) включал в себя честолюбие, в Чистилище, XIII. 136, 137.

[125] Пир, Тр. II, гл. 11.

[126] Чистилище, XXVIII.

[127] Чистилище, XXVIII. 40-44; Пир, Тр. III, гл. 13.

[128] Чистилище, XXVII. 94-105.

[129] Псалом 50:2. «И потому я говорю, что красота ее [Философии], то есть нравственность, изливает пламя огня, то есть праведный аппетит, который порождается в любви к моральному учению, и этот аппетит удаляет нас как от естественных, так и от других пороков». (Пир, Тр. III, гл. 15.)

[130] Чистилище, XXXI. 103, 104.

[131] Тр. IV, гл. 22.

[133] Чистилище, 100-102.

[133] Таков «сумрачный лес» (selva oscura) (Ад, I. 2), таков «лес заблуждений сей жизни» (selva erronea di questa vita) (Пир, Тр. IV, гл. 24).

[134] Пир, Тр. I, гл. 13.

[135] Пир, Тр. II, гл. 2.

[136] «Море всякого разума» (Mar di tutto il senno), называет он Вергилия (Ад, VIII. 7). Те, кто знаком с его собственными трудами, сочтут эту фразу удивительно применимой к нему самому.

[137] Пир, Тр. III, гл. 9.

[138] Пир, Тр. III, гл. 3.

[139] Новая жизнь, XI.

[140] Новая жизнь, Тр. II, гл. 6.

[141] Пир, Тр. IV, гл. 24. Дата рождения Данте не определена, но период, который он сам для нее указывает (Рай, XXII. 112-117), простирается от середины мая до середины июня. Если мы правильно понимаем астрологический комментарий Бути, день должен приходиться скорее на июнь, чем на май.

[142] Новая жизнь, XXXIX. Сравните с иной точкой зрения: «Новая жизнь Данте, эссе с переводами» К. Э. Нортона, стр. 92 и сл.

[143] В Пире (Тр. III, гл. 15) есть отрывок, в котором Данте, по-видимому, ясно проводит различие, о котором сказано выше: «И потому желание человека в этой жизни ограничено тем знанием (scienzia), которое может быть здесь получено, и не переходит, кроме как по ошибке, ту точку, которая находится за пределами нашего естественного понимания. И так же ограничена и измерена в ангельской природе та мера мудрости, которую природа каждого способна принять». Человек, согласно Данте, превосходит ангелов в том, что он способен как к разуму, так и к созерцанию, в то время как они ограничены последним. Что упреки Беатриче не относятся ни к какой человеческой «девушке» (pargoletta), показывает контекст, где Данте спрашивает:

«Но почему же так за пределы моего зрения Взлетает твой желанный дискурс, что всегда, Чем больше я стремлюсь, тем больше теряю его? Чтобы ты мог распознать, сказала она, школу, Которой ты следовал, и мог увидеть, как далеко Ее учение следует за моим дискурсом, И мог созерцать ваш путь от божественного Столь же далеким, как отделено От земли небо, что быстрее всех мчится».

Чистилище, XXXIII. 82-90.

«Девушка» (pargoletta) в своем обычном смысле была необходима для буквального и человеческого значения, но она шокирующе не согласуется с тем не-естественным толкованием, которое, согласно неоднократным утверждениям Данте, раскрывает истинный и божественный смысл.

[144] «Посему живущие по плоти Богу угодить не могут. Но вы не по плоти живете, а по духу, если только Дух Божий живет в вас». Римлянам 8:8, 9.

[145] Пир, Тр. II, гл. 14, 15.

[146] Пир, Тр. II, гл. 4. Сравните Рай, I. 76, 77.

[147] «Пустое сквернословие и прекословия лжеименного знания». 1 Тим. 6:20.

[148] То есть никакой частичной истины.

[149] Рай, IV. 124-132.

[150] «Из ядущего вышло ядомое, и из сильного вышло сладкое». — Судьи 14:14.

[151] Чистилище, III. 34-44. Все аллюзии в этом отрывке — к изречениям святого Павла, которого Данте, очевидно, был любящим читателем. «Оставайся доволен тем, что есть» (Quia), то есть будь удовлетворен знанием того, что вещи существуют, не спрашивая слишком дотошно, как или почему. «Оправдавшись верою, мы имеем мир с Богом» (Рим. 5:1). «Бесконечный путь» (Infinita via): «О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия! Как непостижимы судьбы Его и неисследимы пути Его!» (Рим. 11:33). «Аристотель и Платон»: «Ибо открывается гнев Божий с неба на всякое нечестие и неправду человеков, подавляющих истину неправдою... Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы, так что они безответны. Но как они, познав Бога, не прославили Его, как Бога, и не возблагодарили, но осуетились в умствованиях своих, и омрачилось несмысленное их сердце» (Рим. 1:18-21). Он ссылается на греков. Послание к Римлянам, кстати, естественно было любимым у Данте. Как святой Павел сделал Закон, так и он сделал Науку «нашим детоводителем ко Христу, дабы мы оправдались верою» (Гал. 3:24). Он помещает Аристотеля и Платона в свой Ад, потому что они не «почитали Бога должным образом» (Ад, IV. 38), то есть они «подавляли истину неправдою». Тем не менее он называет Аристотеля «мастером и вождем человеческого разума» (Пир, Тр. IV, гл. 6), а Платона — «превосходнейшим мужем» (Пир, Тр. II, гл. 5). Платон и Аристотель, как и все фигуры Данте, являются типами. Мы должны отвлечь нашу мысль от индивидуума и сосредоточиться на роде.

[152] Следует помнить, что Данте типизировал то же самое, когда описывает, как Разум (Вергилий) сначала спускает его вниз, цепляясь за шерсть Сатаны, а затем тем же путем снова вверх, «чтобы вновь увидеть звезды» (a riveder le stelle). Сатана — символ материализма, зафиксированный в точке

«К которой тяготеет все тяжелое со всех сторон»;

как Бог есть Свет и Тепло, так он — «холодное препятствие»; само усилие, которое он делает, чтобы подняться движением своих крыльев, порождает ледяной порыв, который замораживает его еще неподвижнее на месте его гибели. Опасность всей науки, кроме высшей (теологии), заключалась в том, что она вела к материализму. Похоже, во времена Данте во Флоренции его было немало. Его последователи называли себя эпикурейцами и горят в живых гробницах (Ад, X). Данте питал к ним особую ненависть. «Из всех скотств самое глупое, подлое и вредное — верить, что после этой жизни нет другой». «И я так верю, так утверждаю и так уверен, что мы переходим к другой, лучшей жизни после этой» (Пир, Тр. II, гл. 9). Это тонкое прозрение Карлейля из слов «У них нет надежды на смерть» (Non han speranza di morte), что «однажды в израненном сердце Данте сурово и благостно взошло то, что он, несчастный, никогда не отдыхающий, измученный, как он был, должен [обязан] совершенно точно умереть».

[153] Чистилище, XXXI. 103.

[154] Ад, XXXI. 5, 6.

[155] Тр. IV, гл. 28.

[156] Ад, XXV. 64-67.

[157] Чистилище, XXXI. 123-126.

[158] Спенсер, у которого, как и у Данте, была платонизирующая сторона и который был, вероятно, первым английским поэтом после Чосера, прочитавшим «Комедию», подражал живописной части этих отрывков в «Королеве фей» (Кн. VI, гл. 10). Он превратил это в комплимент, и очень красивый, живой возлюбленной. Поучительно сравнить эффект его чисто чувственных стихов с эффектом стихов Данте, за которыми стоит такой удивительный охват. Они необычайно приятны, но они не остаются с нами так, как стихи его модели остались с ним. Спенсер был, как назвал его Мильтон, «мудрым и серьезным поэтом»; он был бы последним, кто обиделся бы, если бы мы извлекли из него мораль, не лишенную пользы теперь, когда Приап пытается убедить нас, что поза и драпировка сделают его таким же хорошим, как Урания. Гораздо лучше обнаженная мерзость; чем более скрыта непристойность, тем больше она шокирует. Бедный старый бог садов! Невинный как шутовской символ, он просто отвратителен как идеал искусства. В прошлом веке его установили в Германии и во Франции как подобающий эпохе просвещения, свет которой слишком явно исходил не с той стороны, чтобы долго быть терпимым.

[159] Это прикосновение природы напоминает другое. Итальянцы приписывают Данте юмор. Мы никогда не могли его найти, если только не в том отрывке (Ад, XV. 119), где Брунетто Латини задерживается под огненным дождем, чтобы порекомендовать свой «Тезоро» своему бывшему ученику. Есть комическая черта природы в заботе автора о своем маленьком труде, не, как в случае с Филдингом, после его, а после собственного проклятия. Мы не уверены, но нам кажется, что мы ловим мгновенное мерцание улыбки в тех серьезных глазах Данте. Есть нечто похожее на юмор в начальных стихах XVI песни Рая, где Данте рассказывает нам, как даже на небесах он не мог не гордиться тем, что был благородного происхождения, — он, который посвятил канцону и книгу Пира доказательству того, что благородство состоит исключительно в добродетели. Но в конце концов, в этом чувстве есть нечто трогательно естественное. Данте, несправедливо лишенный своего имущества, а вместе с ним и независимости, столь дорогой ему, видя

«Нуждающиеся ничтожества, украшенные весельем, И пленное Добро, прислуживающее Капитану Злу»,

естественно, вернулся бы к различию, которое деньги не могли ни купить, ни заменить. В Пире есть любопытный отрывок, который показывает, как горько он негодовал на свою незаслуженную бедность. Он говорит нам, что зарытый клад обычно открывался скорее плохим, чем хорошим. «Воистину я видел место на склонах горы в Тоскане под названием Фальтерона, где самый низкий крестьянин всей округи, копая, нашел там более бушеля кусков тончайшего серебра, которые, возможно, ждали его более тысячи лет». (Тр. IV, гл. 11.) Можно увидеть суровость на его лице, когда он смотрел и думал: «как солен вкус чужого хлеба!»

[160] L'Envoi (посылка) XIV канцоны из «Канцоньере», I из Пира. Данте цитирует первый стих этой канцоны в Раю, VIII. 37.

[161] Как Данте сам мог аллегоризировать даже исторических лиц, можно увидеть в любопытном отрывке из Пира (Тр. IV, гл. 28), где, комментируя отрывок из Лукана, он трактует Марцию и Катона как простые фигуры речи.

[162] II из «Канцоньере». См. предисловие Фратичелли.

[163] «Дон Кихот», ч. II, гл. VIII.

[164] De vulgari Eloquio, кн. II, гл. 2. Он говорит то же самое о Жиро де Борнеле, многие стихи которого носят моральный и даже религиозный характер. См., в частности, «Al honor Dieu torn en mon chan» (Raynouard, Lex Rom I. 388), «Ben es dregz pos en aital port» (Ib. 393), «Jois sia comensamens» (Ib. 395) и «Be veg e conosc e say» (Ib. 398). Другое его стихотворение («Ar ai grant joy», Raynouard, Choix, III. 304) может, возможно, быть мистическим признанием в любви к Пресвятой Деве, к которой, как говорит нам Данте, Беатриче питала особую преданность.

[165] Пир, Тр. III, гл. 14. В той же главе, возможно, содержится объяснение двух довольно трудных стихов, которые следуют за тем, в котором говорится о «верном зеркале» (verace speglio) (Рай, XXVI. 107, 108).

«Что делает из себя подобие другим вещам, И ничто не делает его подобием себе».

Комментарий Бути таков: «то есть делает из себя вместилище для других вещей, то есть для всех вещей, которые существуют, которые все видны в нем». Данте говорит (ubi supra): «Нисхождение добродетели одной вещи в другую есть приведение этой другой к подобию самой себе... Откуда мы видим, что солнце, посылая свой луч вниз сюда, приводит вещи к подобию со своим светом, насколько они способны по своей природе принять свет от его силы. Так я говорю, что Бог приводит эту любовь к подобию с самим собой, насколько это возможно для нее — быть подобной ему». На провансальском pareilh означает «подобный», и Данте мог образовать свое слово от него. Но четыре самых ранних печатных текста гласят:—

«Che fa di sè pareglio all' altre cose».

Соответственно, мы склонны думать, что следующий стих должен быть исправлен так:—

«E nulla face a lui di sè pareglio».

Мы бы образовали pareglio от parere (нечто, в чем вещи «являются»), как miraglio от mirare (нечто, в чем они «видны»). Бог содержит все вещи в себе, но ничто не может полностью содержать его. Блаженные созерцают все вещи в нем как в отражении, но ни одна из так отраженных вещей не способна вместить его образ в его полноте. Это толкование подтверждается Раем, XIX. 49-51.

«И отсюда видно, что всякая меньшая природа Есть короткое вместилище для того блага, Которое не имеет конца, и само себя собою измеряет».

[166] «Премудрость Соломона», 7:26, процитированная Данте (Пир, Тр. III, гл. 15). Есть и другие отрывки в «Премудрости Соломона», помимо только что процитированного, которые, как мы вполне можем полагать, были в уме Данте, когда он писал канцону, начинающуюся:

«Любовь, что в разуме моем беседует»,

и комментарий к ней, и некоторые, которым его жизненный опыт должен был придать более глубокий смысл. Автор этой книги также олицетворяет Премудрость как госпожу своей души: «Я полюбил ее и искал ее от юности моей, я желал взять ее в невесту себе, и стал любителем ее красоты». Он говорит о Премудрости, что она «была при тебе (Боге), когда ты творил мир», и Данте таким же образом отождествляет ее с божественным Логосом, ссылаясь в качестве авторитета на «начало Евангелия от Иоанна». Он говорит нам: «Я понял, что не могу иначе овладеть ею, если Бог не даст ее мне», и Данте в конце концов пришел к тому же выводу. Далее: «Начало ее — искреннее желание учения; а забота об учении — любовь; а любовь — соблюдение законов ее; а соблюдение законов — залог бессмертия». Но кто может сомневаться, что он читал с горьким ликованием и применял к себе такие отрывки, как следующие? «Когда праведник бежал от гнева брата своего, она вела его путями правыми, показала ему царство Божие и дала ему ведение о святых... Она защищала его от врагов и охраняла его от коварных... чтобы он знал, что благочестие сильнее всего... Она не оставила его, но избавила от греха; она сошла с ним в яму и не оставила его в узах, доколе не принесла ему скипетр царства... и дала ему вечную славу». Возможно, именно из этой книги Данте почерпнул намек на то, чтобы сделать свои наказания и покаяния типичными для грехов, которые их заслужили. «Посему, когда люди жили неразумно и неправедно, ты мучил их их собственными мерзостями». Данте был близок со Священным Писанием. Они не приносят ученому никакого вреда. М. Виктор Леклерк в своей «Histoire Littéraire de la France au quatorzième siècle» (Т. II, стр. 72) считает «не невозможным», что отрывок из Плача Иеремии, перефразированный Данте, мог быть подсказан ему Рютбефом или Тристаном, а не самим пророком! Данте вряд ли чувствовал бы себя так же уютно в компании жонглеров, как в компании пророков. Тем не менее он был знаком с французской и провансальской поэзией. Помимо свидетельств De Vulgari Eloquio, в «Комедии» есть частые и широкие следы «Романа о Розе», более слабые — «Рыцаря телеги», «Гийома Оранжского» и прямое подражание Бернару де Вентадорну.

[167] Пир, Тр. I, гл. 12.

[168] Чистилище, XXII. 115, 116.

[169] То, что Данте любил славу, нам не нужно говорить. Он несколько раз признается в этом, особенно в De Vulgari Eloquio, I. 17. «Как прославляет она [Народный язык] своих приближенных (familiares, тех, кто из ее дома), мы сами узнали, кто в сладости этой славы оставили свое изгнание за спиной».

[170] Данте несколько раз использует сидение на лошади как образ правления. См. особенно Чистилище, VI. 99 и Пир, Тр. IV, гл. 11.

[171] «О, бездна богатства и премудрости и ведения Божия!» Данте цитирует это, говоря о влиянии звезд, которое, интерпретируя его вскоре «теологическим путем», он сравнивает с влиянием Святого Духа. «А совет Твой кто познал, если бы Ты не даровал премудрости и не послал свыше Святого Твоего Духа?» (Премудрость Соломона, 9:17). Последние слова Пира: «ее [Философии], чье истинное жилище находится в глубинах Божественного разума». Обычное чтение — ragione (разум), но нам это кажется очевидной ошибкой вместо magione (особняк, жилище).

[172] Пир, Тр. IV, гл. 28.

[173] Он ссылается на изменение своих собственных мнений (Кн. II, § 1), где говорит: «Когда я узнал, что народы роптали против превосходства римского народа, и увидел людей, замышляющих суетное, как и я сам имел обыкновение». Он был гвельфом по наследству, он стал гибеллином по убеждению.

[174] Из слов Данте («во время, когда много людей шло посмотреть на благословенный образ» и «вы, кажется, пришли от народа издалека») следует, что это был какой-то чрезвычайный случай, и что так вероятно, как юбилей 1300 года? (Сравните Рай, XXXI. 103-108.) Сравнения Данте так постоянно черпаются из реального наблюдения, что его аллюзия (Ад, XIII. 28-33) на устройство Бонифация VIII для спокойного пропуска толп через мост Святого Ангела делает не невероятным, что он был в Риме в то время и, возможно, задумал свою поэму там, как Джованни Виллани свою хронику. То, что Рим глубоко взволновал бы его ум и сердце, не подлежит сомнению. «И, конечно, я твердого мнения, что камни, которые стоят в ее стенах, достойны почтения, а почва, где она сидит, достойна большего, чем проповедуется и признается людьми». (Пир, Тр. IV, гл. 5.)

[175] «Беатриче, истинная хвала Божья», Ад, II. 103. «Подлинно суетны по природе все люди, в которых не было ведения о Боге, которые из видимых совершенств не могли познать Сущего и, к познанию дел, не познали Виновника... Но, обращаясь к делам Его, они исследовали их и верили виду, потому что все видимое прекрасно. Впрочем, и они не извинительны». (Премудрость Соломона, 13:1, 7, 8.) «Не почитали Бога должным образом». «Ибо невидимое Его, вечная сила Его и Божество, от создания мира через рассматривание творений видимы, так что они безответны». Именно эти «невидимые вещи» Данте начинал видеть мельком.

[176] Пир, Тр. I, гл. 7.

[177] «И здесь мы бы простили г-на Капитана, если бы он не предал его (traido, traduttore traditore) Испании и не сделал его кастильцем, ибо он отнял у него много его родного достоинства, и так сделают все те, кто возьмется переводить поэму на другой язык; ибо при всей заботе, которую они проявляют, и способностях, которые они показывают, они никогда не достигнут высоты ее первоначального замысла», — говорит Кюре, говоря о переводе Ариосто. («Дон Кихот», ч. I, гл. 6.)

[177] В своем собственном комментарии Данте говорит: «Я рассказываю, куда идет моя мысль, называя ее именем одного из ее следствий».

[178] Spirito означает по-итальянски и дыхание (spirto ed acqua fessi, Чистилище, XXX. 98), и дух.

[180] Под visione Данте понимает нечто, увиденное наяву внутренним оком. Он также верил, что сны иногда бывают божественно вдохновлены, и аргументирует ими бессмертие души. (Пир, Тр. II, гл. 9.)

[181] Рай, XXV. 1-3.

[182] De Monarchia, кн. III, § ult. См. весь отрывок у мисс Россетти, стр. 39. Примечательно, что Данте говорит, что Папа должен вести (примером), Император — направлять (принуждением к справедливости). Долг, мы должны заметить, был двойным, но не разделенным. Проиллюстрировать это единство было, действительно, одной из целей «Комедии».

«Что Разум видит здесь, Я [Вергилий] могу сказать тебе; за пределами этого жди Беатриче, ибо это дело Веры».

Чистилище, XVIII. 46-48.

Беатриче здесь, очевидно, олицетворяет Теологию. Было бы интересно узнать, какова была точная дата теологических исследований Данте. Все ранние комментаторы заставляют его ехать в Париж, великий источник такого знания, после его изгнания. Боккаччо, правда, говорит, что он не возвращался в Италию до 1311 года. Вегеле (Dante's «Leben und Werke», стр. 85) относит дату его путешествия между 1292 и 1297 годами. Озанам, с пафосом, комически трогательным для академической души, сетует, что бедность заставила его покинуть университет без степени, которую он так заслуженно заработал. Он утешает себя мыслью, что «ему осталась неоспоримая эрудиция и любовь к серьезным занятиям». (Dante et la philosophie catholique, стр. 112.) Печально, что мы не можем написать Dantes Alighierius, S. T. D.! Данте, кажется, намекает, что он начал посвящать себя Философии и Теологии вскоре после смерти Беатриче. (Пир, Тр. II, гл. 13.) Он сравнивает себя с тем, кто, «ища серебро, должен был бы, не желая того, найти золото, которое оккультная причина представляет ему, не без божественного повеления». Здесь снова, по-видимому, аллюзия на то, что он нашел Мудрость, пока искал Знание. Он думал найти Бога в красоте его творений, он научился искать все вещи в Боге.

[184] В более общем виде, материя, область чувств, несомненно, с воспоминанием об Аристотелевом [греч.: hylae].

[185] Как мы видели, даже вздох становится «Он». Это создает одну из трудностей перевода его малых стихотворений. Современный ум неспособен к такой тонкости.

[186] Чистилище, III. 122, 123.

[186] Чистилище, III. 122, 123.

[187] Чистилище, V. 107.

[188] Inferno, III. 17, 18 (hanno perduto = thrown away).

[189] Пир, Тр. II, гл. 14.

[190] Чистилище, XXIII. 121, 122.

[191] Пир, Тр. IV, гл. 7.

[192] Ад, XXXIII. 118 и сл.

[193] Ад, I. 116, 117.

[194] «for» г-на Лонгфелло, подобно итальянскому «per», дает нам ту же привилегию выбора. Мы «мерзнем от холода» (freeze for cold), мы «голодаем от еды» (hunger for food).

[195] Ад, V. 67.

[196] Рай, XVIII. 46. Реноар — один из героев (грубовато-юмористический) в «Битве при Алишане», эпизоде безмерного «Гийома Оранжского». Именно из могил тех, кто, как предполагалось, был убит в этой битве, Данте черпает сравнение, Ад, IX. Комментарий Боккаччо к этому отрывку мог бы быть с пользой прочитан французскими редакторами «Алишана».

[197] Мы цитируем этот комментарий под его принятым названием, хотя сомнительно, был ли Пьетро его автором. Действительно, мы сильно в этом сомневаемся. Это, по крайней мере, один из самых ранних, ибо из комментария к Раю, XXVI, видно, что большая его часть была написана до 1341 года. Он примечателен строгостью, с которой придерживается духовного толкования поэмы, и заслуживает гораздо больше называться «Ottimo» (Лучшим), чем комментарий, который носит это имя. Его публикация обязана рвению и щедрости покойного лорда Вернона, которому исследователи Данте также обязаны переизданием четырех самых ранних изданий «Комедии» с параллельным текстом.

[198] См. Вегеле, ubi supra, стр. 174 и сл. Лучший анализ мнений Данте, который мы когда-либо встречали, — это «Studien über Dante Alighieri» Эмиля Рута, Тюбинген, 1853. К несчастью, в нем нет указателя, и, соответственно, он теряет большую часть своей полезности для тех, кто еще не знаком с предметом. Его ссылки также недостаточно точны. Мы всегда уважаем мнения д-ра Рута, если даже не полностью принимаем их, ибо все они — результаты оригинального и усердного изучения.

[199] См. вторую книгу De Vulgari Eloquio. Единственный другой итальянский поэт, который напоминает нам Данте в устойчивом достоинстве, — это Гвидо Гвинидзелли. Данте высоко ценил его, называет его maximus в De Vulgari Eloquio и «отцом моим и моих лучших» в XXVI песни Чистилища. См. несколько превосходных образцов его творчества в замечательном томе переводов из ранних итальянских поэтов г-на Д. Г. Россетти. Г-н Россетти оказал бы реальную и длительную услугу литературе, применив свой исключительный дар для перевода малых стихотворений Данте на английский язык.

[200] Старофранцузские поэмы смешивают всех неверующих вместе как язычников и поклоняющихся идолам.

[201] Данте — древний в этом отношении, как и во многих других, но разница в том, что у него общество — нечто божественно установленное. Он довольно близко следует Аристотелю, но по его собственной теории преступление и грех идентичны.

[202] Чистилище, XVIII. 73. Он определяет это в De Monarchia (Кн. I, § 14). Среди прочего он называет это «первым началом нашей свободы». В Раю, V. 19, 20, он называет это «величайшим даром, который Бог, создавая, сделал в своей щедрости». «Dico quod judicium medium est apprehensionis et appetitus». (De Monarchia, ubi supra.)

«Право и неправо, Между чьим бесконечным спором пребывает справедливость».

«Троил и Крессида».

[203] Пир, Тр. IV, гл. 22.

[204] Пир, Тр. IV, гл. 7. «Qui descenderit ad inferos, non ascendet». Иов 7:9.

[205] Но можно сделать вывод, что он ставил интересы человечества выше обоих. «Ибо граждане», — говорит он, — «существуют не ради консулов, и народ не ради короля, но, напротив, консулы ради граждан, а король ради народа».

[206] Рай, VIII. 145, 146.

[207] Чистилище, XVI. 106-112.

[208] De Monarchia, § ult.

[209] De Monarchia, кн. III, § 10. «Poterat tamen Imperator in patrocinium Ecclesiae patrimonium et alia deputare immoto semper superiori dominio cujus unitas divisio non patitur. Poterat et Vicarius Dei recipere, non tanquam possessor, sed tanquam fructuum pro Ecclesia proque Christi pauperibus dispensator». Он говорит нам, что святой Доминик не просил десятину, которая принадлежит бедным Божьим. (Рай, XII. 93, 94.) «Пусть они вернутся туда, откуда пришли», — говорит он (De Monarchia, кн. II, § 10); «они пришли хорошо, пусть вернутся плохо, ибо они были хорошо даны и плохо удерживаемы».

[210] Ад, XIX. 53; Рай, XXX. 145-148.

[211] Чистилище, XX. 86-92.

[211] Чистилище, XX. 86-92.

[212] Чистилище, XIX. 134, 135.

[213] Это вытекает из всего хода его аргументации во второй книге De Monarchia, а в VI песни Рая он называет римского орла «птицей Божьей» и «щитом Божьим». Мы должны помнить, что у Данте Бог всегда «Император Небес», бароны двора которого — Апостолы. (Рай, XXIV. 115; Ib., XXV. 17.)

[214] Данте, кажется, намекает (хотя его имя немецкое), что он был римского происхождения. Он делает первоначальных жителей Флоренции (Ад, XV. 77, 78) римского семени, а Каччагуида, когда его спрашивают о его предках, дает не более определенный ответ, чем то, что их жилище было в самой древней части города (Рай, XVI. 40).

[215] Человек был создан, согласно Данте (Пир, Тр. II, гл. 6), чтобы занять место падших ангелов, и в некотором смысле превосходит ангелов, поскольку обладает разумом, в котором они не нуждаются.

[216] De Monarchia, кн. I, § 5.

[217] Чистилище, VI. 83, 84.

[218] De Monarchia, кн. I, § 16.

[219] De Monarchia, кн. I, § 5.

[220] De Monarchia, кн. II, § 7.

[221] Чистилище, XVI. 67, 68.

[222] «Троил и Крессида», Акт I, сц. 3. Вся речь очень примечательна как по мысли, так и по фразе.

[223] Чистилище, I. 71.

[224] De Monarchia, кн. I, § 14.