«Приключения и письма Ричарда Хардинга Дэвиса»

КРУС, 24 апреля 1914 года.

ДОРОГАЯ МОЯ:

Мы уехали сегодня в 5:30. Это была великолепная сцена, если не считать плачущих детей и жен офицеров и рядовых, пытающихся не плакать. Я получил каюту для себя. С включенным электрическим вентилятором и открытым иллюминатором здесь примерно так же прохладно, как в доменной печи. Но мне дали место слева от генерала Фанстона, который командует этой бригадой, и другие офицеры за столом — все хорошие ребята. Раз уж я собрался ехать, мне определенно повезло уехать так быстро, как я это сделал. Задержка на один день заставила бы меня пропустить этот транспорт, который будет первым, высаживающим войска.

25 апреля.

Дредноут присоединился к нам сегодня, «Луизиана». Я отправил адмиралу радиограмму с просьбой разрешить отправить пресс-депешу через его линкор, и он был вежлив в ответе, но тверд. Он сказал: «Нет». Есть четыре транспорта, три миноносца и линкор. Мы идем очень медленно, потому что должны держаться вместе с одним из войсковых судов со сломанными двигателями. Ночью очень красиво видеть корабли в строю и миноносцы, подмигивающие друг другу сигналами. Я все время пишу или читаю о вещах, касающихся армии, которые забываю, и получаю новые данные. Также я освежаю свой испанский. Джек Лондон на борту, и три других корреспондента, двоих из которых я встречал в других поездках, и один «начинающий» корреспондент. Он сидел рядом с Лондоном и мной, усердно строча материал, и я спросил его, о чем он пишет. Он сказал: «Ну, может быть, я вижу вещи, которые вы, ребята, не видите». Он имел в виду, что то, что было старым для нас, было новым для него, но над ним безжалостно подшучивали.

27 апреля 1914 г.

Цензор читает все, что я пишу, как и полдюжины мексиканских телеграфистов и 60 (шестьдесят) корреспондентов. Поэтому, когда я телеграфирую «любовь», это ОЗНАЧАЕТ преданность, обожание и поклонение; верность, постоянство и правду, то, что я скучаю по тебе, нуждаюсь в тебе, страдаю без тебя. Это означает ВСЕ это.

РИЧАРД.

ВЕРА-КРУС, 30 апреля 1914 г.

Эта жара — влажная и душная — выжала бы воду даже из охлажденного стального сейфа; так что представь, что она делает со мной, с учетом всего того ужасного жира, который я накопил за зиму. Мне неприятно это говорить, но МНЕ НРАВЯТСЯ эти мексиканцы — гораздо больше, чем кубинцы или жители Центральной Америки. Они человечные, добрые; только политики и бандиты вроде Вильи создают им дурную славу. Но, хотя они должны были бы нас ненавидеть, всякий раз, когда я останавливаюсь спросить дорогу, они приглашают меня зайти выпить «кофе» и говорят: «Мой дом — ваш, сеньор», что, безусловно, любезно с их стороны после того, как у тебя отобрали город, навязали другой флаг и готовы снести голову, если ты не отдашь ему честь. Сейчас у меня отличная комната. Военно-морской флот сегодня съехал, и я получил комнату казначея. Она выходит на площадь и собор. Я поставил там сегодня свечу за нашу скорую встречу. Священники все разбежались, так что мне пришлось самому искать свечу и опускать деньги в ящик, предназначенный для этой цели, но Господь никуда не уходит, и Он устроит так, что мы скоро встретимся.

2 мая.

Вчера я отправился на поезде, который привозит беженцев, и увидел мексиканцев. На них было по три тысячи патронов, много волос, шляпы высотой с церковные шпили и куча грязи. Люди из кинокомпании Selig сняли нас на пленку и сделали несколько «статичных» кадров, на которых военный корреспондент раздает сигареты бандитам. Кроме того, я чудесно искупался в океане возле лагеря авиаторов. Я одолжил костюм у одного из летчиков и целый час плескался и плавал. О! Это было здорово. Это напомнило мне о моей дорогой Бесси, потому что в последний раз я был в океане вместе с ней.

Может быть, ты знаешь, что происходит, но мы — нет. Поэтому я просто ношусь весь день, пытаясь найти новости, как в те времена, когда был репортером. Здесь достаточно жарко даже для меня, и я сбросил около восьми фунтов того жира, который нагулял за нашу северную зиму!

ВЕРА-КРУС — 8 мая 1914 г.

ДОРОГОЙ ЧАС.:

Сегодня, когда Вильсон приказал Уэрте не блокировать Тампико, что было оскорблением для посредников, актом хулигана и труса, И объявлением войны, мы все вскочили на своих пони, чтобы «двигаться вперед». Затем пришло известие, что Уэрта не будет блокировать порт. Это как жизнь в сумасшедшем доме. Мы все надеемся, что посредники откажутся продолжать переговоры. Если у них есть самоуважение, именно так они и поступят. Если бы сегодня Вильсон и Уэрта баллотировались в президенты, Уэрта получил бы все наши голоса. Может, он и необразованный индеец, но, по крайней мере, он мужчина. Впрочем, это не имеет никакого значения в том, что касается моего возвращения. Причина, по которой я не могу вернуться, заключается в том, что у меня есть «верительные грамоты». Дело не в том, что они хотят видеть МЕНЯ здесь, а в том, что им нужны здесь мои документы. Администрация, как я это вижу, использует привилегию иметь корреспондента на фронте как дубинку. Она заявляет, что до объявления войны больше никаких пропусков выдавать не будет. Поэтому те синдикаты, у которых нет корреспондента, и газеты, их формирующие, боятся нападать на администрацию или критиковать ее, опасаясь попасть в черный список. А те, у кого есть корреспондент с подписанным и скрепленным печатью пропуском на три тысячи долларов в кармане, не рискуют его потерять. Так что я вижу перед собой бесконечное существование в Вера-Крусе.

РИЧАРД.

7 мая Ричард отправился в Мехико, где, если удастся, намеревался взять интервью у Уэрты. В Пасо-де-Мачо его арестовали, но впоследствии позволили продолжить путь в Мехико. Там его снова арестовали и, не позволив взять интервью у Уэрты, на следующий день после прибытия отправили обратно в Вера-Крус.

Об этом опыте в Вера-Крусе Джон Н. Уиллер, друг Ричарда и управляющий синдикатом, который отправил его в Мексику, написал следующее после смерти моего брата:

«Ричард Хардинг Дэвис отправился в Вера-Крус для газетного синдиката, и после первого ожесточенного столкновения в мексиканском морском порту корреспонденту не оставалось ничего другого, как убивать время на этой бесплодной, низменной полоске побережья Мексиканского залива, окруженной со всех сторон мексиканцами и морем, а время там убить трудно. И все же там можно было раздобыть материал, но для этого требовалось мужество».

«В Мехико находился генерал Уэрта, диктатор Мексики. Если бы газета смогла получить у него интервью, это была бы «сенсация», но работа была довольно опасной для интервьюера, поскольку американцев в то время в Мексике убивали весьма активно, несмотря на проницательные заверения мистера Брайана, и, какими бы солидными ни были рекомендации, корреспондент мог встретить какого-нибудь темпераментного и обидчивого солдата с заряженной винтовкой, который сначала стрелял, а потом уже нес бумаги тому, кто мог их прочитать».

«У одной из газет, получавших статьи мистера Дэвиса от синдиката, был свой штатный сотрудник в Вера-Крусе, и они решили «обойти» всю страну, отправив этого представителя к Уэрте, тем самым «опередив» даже других подписчиков службы Дэвиса. В результате было организовано интервью в Мехико, а штатному сотруднику отправили телеграмму с просьбой совершить поездку. Он незамедлительно телеграфировал свой отказ, предпочтя не идти на такой риск. Тогда было предложено, чтобы это попытался сделать мистер Дэвис. Похлопотав в Вашингтоне, через бразильского и английского послов в мексиканской столице удалось договориться о том, чтобы мистер Дэвис взял интервью у президента Уэрты с гарантией безопасности (которая была примерно такой же надежной, как шины с защитой от скольжения) до Мехико. Мистера Дэвиса спросили, совершит ли он эту поездку. Менее чем через два часа пришла лаконичная телеграмма:»

«Выезжаю из Мехико завтра во второй половине дня в 3 часа».

«Таким был Ричард Хардинг Дэвис — никаких колебаний, никакой нерешительности. Он всегда был готов ехать, рискнуть, вынести неудобства, если у него была хоть малейшая возможность добыть новости. Публике теперь известно, что Дэвис был арестован в этой поездке, что Уэрта отказался выполнить обещание об интервью и что только благодаря усилиям британского посла в мексиканской столице он был освобожден. Но Дэвис поехал».

«Эхо этой поездки в мексиканскую столицу прозвучало несколько месяцев спустя, после того как конфликт в Европе бушевал уже несколько недель. Лорд Китченер объявил на одном из этапов, что разрешит одному корреспонденту, выбранному и одобренному правительством Соединенных Штатов, сопровождать британскую армию на фронте. Конечно, вся толпа американских корреспондентов в Лондоне в то время жаждала получить это заветное одобрение. Мистер Дэвис телеграфировал условия своего согласия. Немедленно по междугороднему телефону в Вашингтоне был вызван государственный секретарь Брайан».

«Лорд Китченер объявил, — сказали госсекретарю, — что примет одного корреспондента с британскими войсками в полевых условиях, если он будет одобрен правительством Соединенных Штатов. Ричард Хардинг Дэвис, который находится в Лондоне, представляет ряд сильнейших газет Соединенных Штатов для этого синдиката, и мы хотим получить одобрение Государственного департамента, чтобы он мог получить это назначение».

«Мистер Дэвис доставил нам неприятности, когда был в Мексике, — ответил мистер Брайан. — Он отправился в мексиканскую столицу без нашего согласия, и мне придется очень тщательно обдумать этот вопрос, прежде чем одобрять его кандидатуру. Его мексиканская выходка стоила нам дипломатических усилий и смущения». (Что именно сделал госсекретарь для освобождения мистера Дэвиса по случаю его мексиканского ареста, до сих пор остается тайной Департамента.)

«Мистер Брайан в конечном итоге не одобрил мистера Дэвиса, что было к лучшему, поскольку лорд Китченер Хартумский так долго держал отобранный список корреспондентов в Лондоне под тем или иным предлогом, что все они пришли в негодование и отправились без официального пропуска от «К. оф К.». Как только мистеру Дэвису сообщили, что его не назначат, он отправился в Бельгию и привез оттуда одни из самых захватывающих репортажей об этом конфликте, написанные с большим личным риском».

13 мая 1914 г.

МОЯ САМАЯ ДОРОГАЯ:

НЕ ВИНИ меня за эту долгую задержку с письмом. Бог знает, что я хотел каждый день «говорить» с тобой. Но мы были в списке «подозреваемых», и даже сделать заметку было рискованно. Я поступал так: восхищался красотой какого-нибудь цветка или дерева, а затем просил ближайшего ко мне мексиканца САМОМУ написать его название в МОЕМ блокноте. Потом я говорил: «По-английски это будет...» — и делал вид, что записываю рядом английский эквивалент, а на самом деле писал слово, которое было ключом к тому, что я хотел запомнить. Так что, видишь, письмо при таком темпе продвижения было невозможно. Это был случай «Не могу выбраться, чтобы телеграфировать тебе сегодня; полиция не пускает!». Однако мы все снова в безопасности дома. На самом деле, у меня было очень захватывающее время, и я умираю от желания рассказать тебе «внутреннюю» историю. Но та, что я отправил в газеты, должна послужить. Я пообещал себе, что дам ПЕРВОМУ солдату, морскому пехотинцу или матросу, которого встречу по возвращении, сигару, и первым матросом оказался КАПЕЛЛАН ФЛОТА, отец Рини. Но он взял сигару и дал мне свое благословение. Сейчас я ставлю свечи святой Рите. Больше всего меня беспокоило то, как сильно будешь волноваться ТЫ; и я умолял Палмера не отправлять историю о нашем первом аресте. Но другие люди рассказали об этом, и ему пришлось ее переслать. Ты определенно заставила провода ГОРЕТЬ! и заставила армию гадать. Один офицер сказал мне: «Мне ужасно жаль видеть вас снова. Если бы вы просидели в тюрьме еще день, ваша жена заставила бы нас всех отправиться в Мексику». А цензор сказал: «Боже мой! Я рад, что вы в безопасности! Ваша жена СДЕЛАЛА НАШУ ЖИЗНЬ АДОМ!» И совершенно справедливо, благослови тебя Бог! Никто из нас ничего не знает, но мне кажется, что НИЧТО не заставит Вильсона пойти на войну. Но мексиканцы думают, что мы УЖЕ воюем, и действуют соответственно. Они могут спровоцировать конфликт. Вот почему я готовлюсь на случай, если мы двинемся вперед, и вот почему я телеграфировал сегодня, чтобы прислали остальное мое снаряжение. У меня есть отличный маленький пони и маленький мальчик-посыльный, который говорит по-испански, чтобы присматривать за лошадью и за мной.

А теперь насчет твоих ПИСЕМ, они пришли сегодня, пять штук, ПОСЧИТАЙ ИХ, и фотографии заставили меня посмеяться. Я показал те, где солдат реквизирует овощи, Фанстону, и он рассмеялся. И мне очень понравились цветы, которые ты прислала, несмотря на то, КАК сильно они заставили меня тосковать по дому! (Ох). Мне не нужен фотоаппарат.

У меня есть один, а в этих модных камерах я не разбираюсь.

Письма, которые ты переслала, были подобраны удивительно хорошо. Я имею в виду те, что от других людей. Одно из них было от сенатора Рута, в котором он сообщает мне, что Брайан собирается наградить наших трех героических офицеров, прыгнувших в океан. Я знаю, ты будешь рада. Здесь НЕТ комаров! Встретил только трех, и ОНИ НЕ ВЕРНУТСЯ.

Посылаю тебе фотографию моей комнаты снаружи. Изнутри вид такой «красивый». Через площадь находится собор, а деревья полны птиц, которые поют всю ночь, и статуй, и красивых фонарей. Оркестр играет каждый вечер, и когда он играет «Hello, Winter Time», я ПЛАЧУ по тебе. Я заплатил капельмейстеру 20 долларов, чтобы он сыграл ее, и это ТОГО СТОИТ. Я сижу на балконе и думаю о тебе, и знаю точно, что ты делаешь, ведь разница всего в полтора часа. То есть, когда у тебя десять часов, у меня восемь тридцать. Так что, когда вы с Луизой ужинаете, ты можешь знать, что я только что вернулся со своей верховой прогулки, чтобы искупаться и «вздремнуть». А когда в восемь тридцать ты слушаешь «Виктор», я пью за тебя коктейль и отгоняю полковников и адмиралов, которые мешают моей церемонии пить за мою дорогую жену.

ВЕРА-КРУС, 20 мая 1914 г.

ДОРОЖАЙШАЯ ЖЕНА:

Я получил ТАКОЕ замечательное письмо вчера от тебя, написанное давным-давно с «Вебстера». В нем говорилось, что ты скучаешь по мне, и что ты любишь меня, и там были забавные твои фотографии, где ты читаешь новости о войне и мире, каждая с разным выражением лица, и ты рассказала мне о Падриге и о том, как он бегает по дороге. Это заставило меня очень грустить и тосковать по дому, но я был очень рад почувствовать, что по мне так скучают. Также ты рассказала мне веселую ложь о моих статьях для Tribune. Я знаю, что они никуда не годятся, а раз они никуда не годятся, то чем короче, тем лучше, но мне нравится, когда мне говорят, что они хорошие. В любом случае, я сразу же сел и написал длинный опус о Вера-Крусе и сонных людях, которые живут здесь.

Мы все живем на тротуаре под каменным портиком. Каждый вечер зарезервирован столик, и по моему приказу ВСЕ стулья, кроме моего, убраны. Так что никто не может сесть и докучать мне, пока я обежаю. Еще один трюк, чтобы меня оставили в покое, — это носить с собой большую пачку телеграфных бланков, и я делаю вид, что пишу телеграммы, если кто-то пытается заговорить. Затем я подзываю посыльного (он всегда сидит на площади) и говорю: «Отправь это!», и он делает круг вокруг квартала и докладывает, что «отправлено». Если зануда возобновляет атаку, я пишу еще одну телеграмму, и несчастный посыльный совершает еще один тур. Оркестр играет с семи до восьми каждый вечер. Есть пять оркестров, и я не видел причин, почему бы не играть музыку каждый вечер. После дня в этом грязном отеле или грязном городе живой оркестр помогает. Фанстон согласился, но забыл, и после трех вечеров без оркестра я написал ему письмо. Оно было подписано вымышленными именами с вопросом: если он не может собрать девятнадцать немецких музыкантов в эстрадную группу, как он надеется собрать десять тысяч солдат в Мехико? Так что теперь у нас каждый вечер оркестр. Это и весь мой день. После обеда я сижу за столом, и люди приносят стулья, или же я иду к другому столику. Здесь есть несколько чертовски глупых женщин, которые являются обузой, и теперь они устраивают танцы в соседнем отеле, но я их не знаю, кроме как поклониться, и я одобряю танго-вечеринки, потому что это держит их подальше от тротуара. Они «беженки», те люди, которых встречаешь в Оушен-Гроув, или, вернее, НЕ встречаешь! Вся любовь тебе, и погладь Падрига от его дяди Ричарда за то, что присматривает за тобой и ищет меня, и передавай привет Луизе, Шу и всем дома. Я так тебя люблю.

РИЧАРД.

ВЕРА-КРУС, 28 мая 1914 г.

Я хочу быть дома, чтобы увидеть с тобой поле маргариток. То колено, которое ты чуть не сломала, катаясь на санях, когда поле маргариток было айсбергом, теперь зажило.

Все пришло сегодня утром, и, как я и ожидал, оно было полно любви от тебя. Я ДЕЙСТВИТЕЛЬНО получил счастье от мысли, которую ты в это вложила. И все сделано за час. Нижнее белье заставило меня прослезиться. Я не мог достать его здесь. Не потому, что мексиканцы не такие крупные, как я, а потому, что ни один мексиканец любого размера не стал бы его носить. Так что мне пришлось самому стирать те немногие вещи, которые не уничтожила прачка. И когда я увидел ту партию, которую ты прислала! Это было как белая распродажа! Также хинин, который я попробовал просто на удачу, и мыло в маленькой фиолетовой обертке заставили меня сильно затосковать по дому. Особенно я был рад получить носки, костюмы из понжи и рубашки. Я действительно был в отчаянии. Бог знает, что бы я делал без них.

Я так хочу тебя видеть, и я хочу видеть тебя в той же обстановке других дней, я хочу гулять с тобой по полю маргариток, и среди цветущего лавра, и срезать розы. Но чтобы быть с тобой, я был бы готов идти по битому стеклу. Только не ты. Только я.

РИЧАРД.

ВЕРА-КРУС — 4 июня 1914 г.

ДОРОГОЙ СТАРИК:

Мне ужасно жаль, что ты не смог выбраться. Конечно, за себя я рад, что увижу тебя и Дай. По крайней мере, надеюсь, что увижу. Один Бог знает, когда мы отсюда выберемся. Мне это осточертело. В следующий раз, когда я поеду на войну, обе армии должны будут сражаться два месяца, прежде чем я поверю, что они говорят серьезно, и ПРЕЖДЕ ЧЕМ Я СДВИНУСЬ С МЕСТА.

Правда, я получаю хорошие деньги, но также абсолютно НЕ О ЧЕМ писать. Брайан не знает, что если он не говорит кодом, каждое радио на шестнадцати кораблях может прочитать каждое сообщение, которое он посылает в эти воды. И заявление Госдепартамента о том, что он не может понять, почему «Хиранга» сдала свой груз, — это чертовски глупая ложь. Никто не настолько глуп, чтобы думать, что «Честер» и «Такома» позволили ей выгрузить это оружие под своими пушками, если им не было приказано подчиниться этому. И все же сегодня мы получаем газеты от 29-го числа, в которых Брайан говорит, что дважды телеграфировал Бэджеру за информацией, в то время как Бэджер уже неделю читает приказы Брайана консулам позволить выгрузить оружие. Можешь это представить? Это ужасное место, и если я не пишу, то только потому, что не хочу бередить твои чувства. Это город мух, грязи и жары. Джон Маккатчен — единственный друг, которого я видел, и он разумно живет на военном корабле. Я не могу этого сделать, так как все время приходят телеграммы с предложениями спецрепортажей, а мне не платят за безделье. Джон здесь в отпуске и может делать что хочет. А я разъезжаю, как какой-нибудь желторотый репортер. И новостей нет. С тех пор как я уехал из дома, я не разговаривал пять минут с женщиной «и не собираюсь!». Мексиканские женщины — это нечто среднее между обезьянами и скво. Из всех, кого я здесь видел, ничто не поразило меня так, как уродство женщин, девушек, детей, вдов, бабушек. А беженцы, как сказал бы Кольер, «ужасны!» Я веду очень одинокое существование. Я нахожу, что так лучше всего. И в то же время все корреспонденты — хорошие друзья, и я не встречал ни одного, кто не старался бы ПОКАЗАТЬ, что он дружелюбен. Чего я НЕ МОГУ понять, так это почему никто дома никогда не догадывается, что мне, может быть, хотелось бы почитать некоторые из моих собственных статей...

ДИК.

Об этих днях в Вера-Крусе Джон Т. Маккатчен написал вскоре после смерти Ричарда:

«Дэвис был заметной фигурой в Вера-Крусе, как он неизбежно был во всех подобных ситуациях. Куда бы он ни пошел, на него указывали пальцем. Его отличительная внешность, наряду с отличием в одежде, которая, будь то из привычки или из тактических соображений, была ценным активом в его работе, делали его приметным человеком. Он одевался и выглядел как «военный корреспондент», такой, какого он описал бы в одном из своих рассказов. Он соответствовал популярному идеалу того, как должен выглядеть представитель этой увлекательной профессии. Его кодекс жизни и привычки были такими же фиксированными, как у британца, который берет свои привычки, обычаи, игры и чай, куда бы он ни отправился, каким бы темным или отдаленным ни было это место».

«Он был так же верен своему кодексу, как и британец. Он возил с собой свою ванну, свое безупречное белье, свою вечернюю одежду, свое военное снаряжение — в котором у него была гордость знатока — куда бы он ни отправился, и, более того, у него хватало смелости использовать вечернюю одежду в те времена, когда их использование было заметным. Он был единственным человеком, который носил смокинг в Вера-Крусе, и каждый вечер за своим особым столиком в переполненном «Порталесе», в отеле «Diligencia», его можно было увидеть таким же свежим и чистым, как будто он был в ресторане Нью-Йорка или Лондона».

Каждый день он рано вставал, чтобы сесть на поезд до «разрыва», через который прибывали люди из Мехико. Иногда приходила хорошая «история», как, например, когда долгожданное и давно ожидаемое прибытие консула Силлимана дало «сенсацию» на первой полосе всех американских газет.

«Во второй половине дня он играл в водное поло в лагере авиации ВМС, и всегда в определенное время дня его «денщик» приводил ему лошадь, и час или больше он ездил по пляжным дорогам в пределах американских линий».

15 июня Ричард отплыл на «Юте» в Нью-Йорк, прибыв туда 22-го числа. В течение нескольких недель после возвращения он оставался в Маунт-Киско, завершая свои статьи о мексиканской ситуации, но с началом Великой войны он немедленно отправился в Европу, отплыв с женой 4 августа, в день, когда была объявлена война между Англией и Германией.

На «Лузитании» — 8 августа 1914 г.

ДОРОГОЙ ЧАС:

Мы отправились в большой спешке, так как люди из Cunard получили приказ отплыть так скоро после того, как правительство велело им отменить всех пассажиров, что никто не ожидал уехать на ней и обеспечил себе проезд на «Лотарингии» и «Сент-Поле».

Они дали мне «королевский» люкс, который в другое время стоит 1000 долларов, и он настолько чертовски королевский, что мне жаль его покидать. Я становлюсь сонным, идя из одного конца в другой; и у нас есть открытые камины в каждой из трех комнат. Обычно, когда кто-то отправляется на войну, это происходит на транспорте или в эшелоне, и человек наименьшей важности — это корреспондент. Так что такой способ отправления на войну мне нравится. Мы теперь крейсер и нас медленно красят в серый цвет, и как только они получили известие, что Англия в состоянии войны, все огни были погашены, и чтобы найти дорогу, зажигаешь спички. Можешь представить эффект этой идеи «Ритц-Карлтон» на корабле, окутанном тьмой. Джеральд Морган на борту, он также аккредитован в The Tribune, и Фредерик Палмер. Я не ожидаю, что мне позволят увидеть что-либо, но попытаюсь присоединиться к французской армии. Я оставлю Бесси недалеко от Лондона с Луизой в каком-нибудь тихом месте, вроде Оксфорда или деревни на Темзе. Мы можем «принимать» беспроводную связь, но не отправлять ее, так что, поскольку никто не отправляет, а мы не хотим раскрывать свое положение, мы не получаем никаких новостей. Мы идем далеко на север, и там ужасно холодно. Думаю, Пири подаст на нас в суд за нарушение его авторских прав.

Я попытаюсь связаться с Норой. Я беспокоюсь, как бы она не осталась без денег. Как британские подданные, ничто другое не должно их расстраивать. Адресуй мне: Американское посольство, Лондон. Посылаю такую любовь вам обоим. Да благословит вас Бог.

ДИК.

Ричард прибыл в Ливерпуль 13 августа и договорился о том, чтобы его жена осталась в Лондоне. Не сумев получить верительные грамоты от английских властей, он отправился в Брюссель и прибыл туда как раз вовремя, чтобы увидеть вступление немецких войск, которое он впоследствии так графично описал. Действительно, эта статья многими считается одним из лучших образцов описательной литературы, порожденных Великой войной.

В течение нескольких дней после того, как Брюссель перешел под контроль немцев, Ричард оставался там, а затем решил отправиться в Париж, так как осада французской столицы в то время казалась неизбежной. Он и его друг Джеральд Морган, который выступал в качестве корреспондента London Daily Telegraph, решили доехать на машине до Халле, а оттуда продолжить путь пешком, пока не достигнут английских или французских армий, где, как они знали, они будут среди друзей. В Халле их остановили немецкие чиновники, и Морган благоразумно вернулся в Брюссель. Однако Ричард, решив продолжить свой путь, был немедленно схвачен немцами и задержан как английский шпион. В течение нескольких дней у него была самая захватывающая серия приключений с немецкими военными властями, и его жизнь часто подвергалась опасности. В конечном итоге именно благодаря стратегии моего брата и быстрым действиям нашего посла в Бельгии Брэнда Уитлока он был возвращен в Брюссель и получил официальное освобождение.

27 августа Ричард выехал из Брюсселя в Париж на поезде, перевозившем английских пленных и немецких раненых, и по пути увидел много пожаров и разрушений в Лёвене.

БРЮССЕЛЬ, 17 августа 1914 г.

ДОРОЖАЙШАЯ:

Пиши мне чаще и больше! Все хорошо здесь, пока я знаю, что ты в порядке, так что не забудь рассказать мне все и держать меня в курсе. Если я не пишу много, то это потому, что письма не всегда доходят и их читают. Но ты знаешь, что я люблю тебя, и ты знаешь, что дважды в день я молюсь за тебя и все время желаю тебя видеть. Я чувствую себя так, будто меня не было месяц. Джеральд Морган и я приехали вчера вечером; это великолепный новый отель; за 2,50 доллара я получаю комнату и ванную, как у тебя в «королевском люксе», только больше. Сегодня утром министр сделал все, что мог для нас. Есть около двадцати американцев, которые хотят верительные грамоты. Они говорят, что не возьмут ни одного американца, но нашему министру они сказали, что сделают исключение для троих, так что я думаю, что трое будут Джон Маккатчен, Палмер и я. Джон и я, если кто-то получит пропуск, уверены. С пропусками, которые у нас были, Джеральд и я отправились на желтом автомобиле, покрытом флагами союзников, и увидели очень многое. Как я хотел, чтобы ты была со мной, тебе бы это так понравилось. Страна абсолютно прекрасна. Нас останавливали каждые четверть мили, чтобы показать наши пропуска, и мы получили рабочее представление о том, как это будет. Сегодня вечером я обедал с мистером Уитлоком, министром, и зашли Джон Маккатчен и Ирвин Кобб. Джон и я соберемся вместе и поедем. Все, что нужно, — это автомобиль, и можно ездить почти везде, КРОМЕ мест, где идут бои. Так что, что мне делать, чтобы заработать свою зарплату, я не знаю. Я сейчас иду спать и посылаю своей дорогой всю любовь. Сегодня я отправил тебе телеграмму. Если она дошла до тебя, дай знать. Береги себя. Передавай привет Луизе и ПИШИ МНЕ. Вся любовь, ДОРОГАЯ, ДОРОГАЯ. Моя жена и моя возлюбленная.

Твой муж,

РИЧАРД.

Ниже приводится последнее письмо, которое дошло.

БРЮССЕЛЬ, 21 августа 1914 г.

ДОРОЖАЙШАЯ:

Я не могу сказать многого, так как сомневаюсь, что это будет открыто тобой. Немецкая армия вошла, и боев не было, и я очень хорошо себя чувствую. Я огорчен только тем, что не могу получать письма от тебя и не могу отправлять их. Я напишу длинное письмо и придержу его, пока не буду уверен в каком-нибудь способе, которым оно сможет дойти до тебя.

ТЫ ЗНАЕШЬ, ЧТО БЫ Я СКАЗАЛ.

Миссис Дэвис ждала в Лондоне встречи с Ричардом по его возвращении с войны, но недопонимание относительно даты его возвращения в сочетании с ее сильным чувством долга по отношению к его интересам дома дали повод для письма, которое следует:

ЛОНДОН, 31 августа 1914 г.

ДОРОЖАЙШАЯ:

Не со времен «Геральд-сквер» у меня не было такого удара, как когда я подъехал к 10 Кларджес и обнаружил, что ты уехала! ЭТО НИЧЬЯ ВИНА! ТЫ БЫЛА ТАК ПРАВА, что уехала; и Я НЕ МОГ ПРИЕХАТЬ. Я так расстроен, что это моя телеграмма о том, что я не могу вернуться, заставила тебя уехать до пятого числа. Но Эшфорд говорит, что это не так. Он говорит мне, что телеграмма пришла в ТРИ часа ночи и что ты договорилась, чтобы тебя разбудили в шесть тридцать, чтобы уехать в Шотландию. Так что за отправку этой телеграммы мне не стоит слишком сильно себя винить. Я отправил тебе так много сообщений, что не знаю, какие дошли. Но я думаю, это должно было быть то, в котором говорилось, что я не могу вернуться вовремя, чтобы увидеть тебя до пятого. ЗАТЕМ поезда не ходили. На САМЫЙ СЛЕДУЮЩИЙ ДЕНЬ немцы запустили эшелон, и я сел на него. Причина, по которой я не мог приехать на автомобиле, заключалась в том, что у меня произошла размолвка с «бешеными псами», и они не дали мне пропуск. Так что Эванс, с которым я должен был ехать в Голландию, добрался туда в пятницу днем и отправил телеграмму. Как только я добрался до Голландии, я телеграфировал, что еду, и продолжал телеграфировать на каждом шагу пути, который длился три дня.

Я телеграфировал в последний раз из Фолкстона; даже говоря тебе, что приготовить мне на ужин. Как ты и распорядилась, Эшфорд открыл телеграммы, и когда я подъехал, он был у двери в слезах. Он зажег свет в твоих комнатах, и, конечно, когда я посмотрел вверх, я подумал, что ты все еще там. Когда мне сказали, что я опоздал на день, я тоже заплакал. Это было самое горькое разочарование, которое я когда-либо знал. Я сел на самый первый поезд из Брюсселя, тот, что с ранеными, и три дня у меня был сущий ад. Но я все время думал о том, чтобы увидеть тебя и услышать твой дорогой голос. Так что поездка не имела значения. Я думал только о том, чтобы УВИДЕТЬ ТЕБЯ, и благодарил Бога, что избавился от грязных немцев. Нам нечего было есть, и мы спали на полу поезда, немцы держали нас взаперти, и даже через всю Голландию мы были под арестом. Но ничто не имело значения, потому что я был так счастлив при мысли о встрече с тобой. Как я сказал, никто из нас не был виноват. Ты просто ДОЛЖНА была уехать, а я НЕ МОГ ПРИЕХАТЬ. Но ты можешь почувствовать, что я чувствовал, узнав, что ты в море.

Я был так рад, что мог воспользоваться твоими старыми комнатами. Я подошел к столу, за которым ты обычно писала, и был так рад, что могу хотя бы быть так близко к тебе. Никакое другое место в Лондоне не могло бы удержать меня в ту ночь. Даже Букингемский дворец. Я нашел маленькие вещи, которые ты оставила. Я любил даже забавные картинки на стене, потому что мы говорили о них вместе. Это была ПАРШИВАЯ, ПАРШИВАЯ удача. Но виноваты были только немцы и их адская война. Я поехал прямо в телеграфное агентство и попытался связаться с тобой по беспроводной связи, зная, что тебе будет приятно узнать, что я здоров, в безопасности и невредим. Но телеграфные люди не смогли отправить мое сообщение. Ты была тогда вне досягаемости беспроводной связи, на ирландском побережье. И девять дней не было способа сказать тебе, что я вернулся так быстро, как только поезда, лодки и грязные немцы позволяли мне. О, моя дорогая, дорогая, КАК Я ЛЮБЛЮ тебя. Если бы только я мог увидеть тебя хотя бы на пять минут. Как бы то ни было, я думал, что еще пять дней мы будем вместе. Что я буду делать теперь, я не знаю. Я должен вернуться либо с французами, либо с англичанами, пока мой контракт не истечет, а потом я смогу присоединиться к тебе. Завтра я пытаюсь увидеть Асквита и Черчилля, чтобы попасть в армию. И я немедленно вернусь через пролив. Но не волнуйся! Я больше никогда не позволю немцу подойти ко мне ближе, чем на ОДНУ МИЛЮ! После этого между мной и немцами будут сотни тысяч англичан или французов. Так что после того, как это дойдет до тебя, я скоро буду на пути ДОМОЙ. Не волнуйся. Верни Джеймса, Амелию и всех остальных, кто может сделать твою жизнь комфортной, и доверься Господу. У меня на шее твой крестик и святая Рита, и, несмотря на то, что говорит Кайзер, Бог присматривает не только за немцами. Конечно, он хорошо позаботился обо мне. И он будет охранять тебя и наше «благословенное» дитя. И через некоторое время, дорогая, ДОРОГАЯ душа, я вернусь и стану бакалейщиком. Да полюбит тебя Бог и сохранит, как он делает. И ты никогда не узнаешь, КАК Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Спокойной ночи, дорогая, возлюбленная и жена! Я пишу это за твоим столом и благодарю Бога, что ты едешь на ферму, к миру и счастью. Я ПОСЫЛАЮ ТЕБЕ ВСЮ ЛЮБОВЬ ВО ВСЕМ МИРЕ.

РИЧАРД.

ЛОНДОН, 3 сентября.

МОЯ ДОРОЖАЙШАЯ:

Сегодня вечером снова было полнолуние, и я думаю, ты была на палубе и видела его, потому что к этому времени ты провела четыре дня в море и должна быть в заливе Святого Лаврентия. Так что я знал, что ты тоже видишь луну, и послал тебе поцелуй через нее. Она была как раз над Сент-Джеймсским дворцом, но также она была как раз над тобой.

Сегодня был день тревог. Уиллер телеграфировал, что газеты хотят, чтобы я был «нейтральным» и не писал против немцев. Поскольку я не заинтересован в немецком голосовании или в рекламе немецких пивоварен (такое трудное слово для ПРОИЗНОШЕНИЯ), я подумал, учитывая ЭКСКЛЮЗИВНЫЕ истории, которые я им отправил, вместо того чтобы пинать, они должны были бы посылать мне несколько букетов. Особенно, так как я получил телеграммы от Гуви, Уигема, Scribner's и других, поздравляющих меня с антинемецкими статьями. Поэтому я телеграфировал Уиллеру сказать газетам его синдиката, что диктат с их стороны относительно того, что я должен писать, был «неожиданным», что они могут отправиться в место, которое цензурируется, и что если он пожелает, я освобожу его от контракта сегодня вечером. Учитывая, что без верительных грамот я был с французской, бельгийской и немецкой армиями и видел вступление немцев в Брюссель и разграбление Лёвена и был арестован как шпион, они были немного неблагодарны. Я теперь гадаю, ЧТО бы я увидел, ЕСЛИ БЫ У МЕНЯ БЫЛИ верительные грамоты.

Я видел Энтони Хоупа в клубе вчера вечером. Ему пришлось вернуться в деревню, так что я ужинал один английскими устрицами. Представь, что кто-то может быть НЕЙТРАЛЬНЫМ в этой войне! Германия сбрасывает бомбы в Париже и Антверпене на женщин и церкви и разбрасывает мины в проливе, где они взрывают рыбаков, и сжигает соборы! Человек, который сейчас был бы нейтральным, был бы трусом. Спокойной ночи, БЛИЗКАЯ, ДОРОГАЯ, ДОРОГАЯ. Прошло несколько недель с тех пор, как я спал, так что если я бредю и блуждаю в своих письмах, прости меня. Ты знаешь, как я думаю о тебе. Да благословит тебя Бог. Да сохранит тебя Бог для меня.

Твой муж, который любит тебя ТАК сильно!

ЛОНДОН, 7 сентября.

ДОРОЖАЙШАЯ:

Я только что получил твою телеграмму, что ты на ферме и здорова! КАК СЧАСТЛИВ Я СТАЛ! Я телеграфировал тебе в Квебек и в Маунт-Киско, и когда прошло два дня, а я ничего не слышал, сегодня я испугался, поэтому телеграфировал Гуви присмотреть за тобой, а также Уиллеру. Я ходил сегодня в Бромптонскую ораторию, которая является второй по значимости церковью здесь (кардинал живет в Вестминстере), и поставил САМУЮ БОЛЬШУЮ СВЕЧУ, какая у них была, за тебя и «благословение». Большая женщина вся в черном стояла на коленях в маленькой часовне, и когда я не мог заставить свечу стоять, она поманила одного из священников, и он прибежал и поправил ее. Затем она продолжила молиться. И КТО, как ты думаешь, она была? Королева Португалии Амелия, ты видишь ее фотографии в Tattler и Sphere на открытии базаров. Так что она должна быть очень хорошей, иначе она не молилась бы в одиночестве с бедными людьми и не следила бы за тем, чтобы свеча моей Бесси горела. Я ждал здесь, надеясь получить какие-нибудь верительные грамоты от Китченера. Но хотя Уинстон Черчилль убеждал его, и завтра собирается убеждать снова, они не дают мне надежды. Так что я просто поеду «на свой страх и риск», и держу пари, что увижу больше, чем кто-либо другой. У меня в любом случае отличные бумаги. Я сейчас пишу статью для Scribner, так что ЭТО у меня с души долой. И теперь, когда ты дома, у меня нет «тревог». Жаль, что я не получил твою телеграмму раньше. Я бы выпил устриц и шампанского в ВАННОЙ. Передавай мою любовь всем цветам, и Ши, и Падригу, и Тому, и Луизе, и Гуви, и озеру. И береги себя, и люби меня, и будь счастлива, ибо я так люблю тебя, дорогая. Я ТАК ЛЮБЛЮ ТЕБЯ.

ТВОЙ МУЖ.

15 сентября.

ДОРОЖАЙШАЯ:

Сегодня вечером я получил твою телеграмму в ответ на мою с вопросом, здорова ли ты. Учитывая все обстоятельства, двадцать четыре часа — это не так уж долго для того, чтобы они получили ответ мне. Можешь БЫТЬ уверена, я буду осторожен. Я не хочу приближаться к немцу ближе чем на двадцать миль. На поле боя я собрал пять немецких остроконечных шлемов, но у парижских ворот у меня отобрали ВСЕ из них. Я БЫЛ в ярости! Я хотел хранить их в своем «спортзале» и колотить по ним индийскими булавами. Я писал весь день вчера, так что сегодня я не работал. Здесь больше нечего делать. И как только мой контракт закончится 1 октября, я направлюсь к ТЕБЕ! Увидеть большую битву было большой удачей. Пока что я видел больше, чем кто-либо. У меня не было верительных грамот; и все же я был со ВСЕМИ армиями. Теперь я просто убиваю время, пока не смогу вернуться домой. Бои слишком далеко, даже если бы я мог туда поехать. Но я не могу без того, чтобы меня не арестовали. А я сыт по горло арестами. Сегодня все маленькие дети вышли на улицу. Они были заперты из-за страха перед дирижаблями. Было здорово видеть, как они играют на Елисейских полях, строят крепости из гальки и катают обручи.

Бог любит тебя, дорогая, и я уповаю на Него. Но я ужасно болен от желания увидеть тебя. Как много нам придется рассказать друг другу. Одно я никогда не должен тебе рассказывать, но это делает меня счастливым, когда я могу. Это следующее: Я ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! И каждую минуту я думаю о тебе.

Со всей моей любовью.

Твой

РИЧАРД.

ПАРИЖ, 15 сентября 1914 г.

ДОРОГОЙ ЧАС.:

Я получил сегодня утром твое письмо от 25 августа. В нем ты говоришь добрые слова о моем рассказе о вступлении немцев в Брюссель. Ничто так не радует меня, как получить похвалу от тебя или знать, что моя работа радует тебя. С тех пор как немцев оттеснили, все здесь снова дышат. Но для меня это плохо, так как теперь армии слишком далеко, чтобы добраться на такси, и если тебя поймают где-нибудь за пределами города, тебя арестовывают и в качестве наказания отправляют в Тур. Восемь корреспондентов, среди них двое из Times, Джон Рид и Бобби Данн, были отправлены в Тур в воскресенье. У меня была еще одна удача в тот день с Джеральдом Морганом. Я доехал на такси до Суассона и увидел чудесную битву. Так что теперь я могу ехать домой с миром. Если бы я был вынужден вернуться, не увидев ни одного боя, я бы никогда не пережил этого. Я в своих старых комнатах, где жил много лет назад. Я получил весь императорский люкс за восемь франков в день. Раньше он стоил 49 франков в день. Конечно, Париж, который закрывается наглухо в девять, — это едва ли Париж, но красота города никогда не производила на меня такого впечатления. Нет дураков, бегающих вокруг, чтобы отвлечь твое внимание от садов и зданий. Что БОЛЬШЕ ВСЕГО дает мне понять, что я в Париже, однако, это пачки сигар, лежащие на туалетном столике. Передавай мою любовь Дай и скажи ей, что надеюсь скоро увидеть тебя. Военный корреспондент мертв. Мой единственный шанс был попасть к англичанам, которые возьмут одного американца, и они попросили Брайана выбрать, он передал это Ассоциации прессы, и они выбрали Палмера. Но я не верю, что официальным корреспондентам позволят много увидеть. Я видел, как немцы вошли в Брюссель, сожжение Лёвена и битву при Суассоне, и у меня была очень серьезная стычка с немцами, и меня чуть не застрелили. Но теперь, если ты выходишь, каждый человек охотится за тобой, и даже жандармы пытаются арестовать тебя. Это тошнотворно. Ибо никогда, конечно, не было такого шанса описать вещи, о которых все хотят читать. Еще раз моя любовь Дай и тебе. Скоро увидимся.

РИЧАРД.

В октябре Ричард вернулся в Соединенные Штаты и обосновался, чтобы завершить свою первую книгу о войне. В этот период и, по сути, до самого часа своей смерти мой брат посвящал большую часть своего времени делу союзников. Он всегда верил, что Соединенные Штаты должны были вступить в войну, когда немцы впервые совершили злодеяния в Бельгии, и в связи с этим он написал много писем в газеты. В дополнение к этому он был очень активен в различных благотворительных организациях, посвященных делу союзников, написал ряд обращений и жертвовал деньги в размерах, совершенно несоразмерных с его средствами. Следующее обращение он написал для Secours National:

«Вы приглашены помочь женщинам, детям и старикам в Париже и во Франции, везде, где война принесла опустошение и бедствие. Франции вы обязаны долгом. Это не только долг, который вы понесли, когда ваши прадеды сражались за свободу, и чтобы помочь им, Франция послала солдат, корабли и двух великих генералов, Рошамбо и Лафайета. Вы обязаны Франции за это, но с тех пор вы понесли другие долги».

«Хотя вы, возможно, никогда не посещали Францию, ее искусство, литература, ее открытия в науке, ее чувство прекрасного, будь то в чепчике, на бульваре или в триумфальной арке, посещали вас. Благодаря им вы стали счастливее; и благодаря им также вы в долгу перед Францией».

«Если вы бывали в Париже, то ваш долг вырос стократно. Ибо в какую бы часть Франции вы ни отправились, везде вы встречали любезность и доброту, ваше посещение становилось праздником, и вы уезжали с чувством утраты, твердо решив вернуться. И если после войны вы снова посетите Францию, то сможете ли вы, не испытывая неловкости, еще глубже погрязнуть в долгах, если старые еще не выплачены? Париж щедро давал вам все, что вы искали. Хотели ли вы изучать искусство или постигать историю, ведь история Франции — это история всего мира; хотели ли вы обедать под сенью деревьев или похитить новую модель с Рю-де-ла-Пе; хотели ли вы неделями ездить на автомобиле по белым дорогам или наблюдать за миром, сидя за столиком в кафе? Что бы вы ни искали, вы это находили. Теперь, как и в 1776 году, когда мы сражались, Франция сегодня борется за свободу, от имени всего мира, против милитаризма, который «сделан в Германии».

Ее мужчины в окопах; ее женщины работают в полях, подметают парижские бульвары, зажигают уличные фонари. Они бесстрашны, независимы, удивительно деятельны. Они не просят милостыни. Но в тех районах, которые разрушила война, сотни тысяч женщин и маленьких детей остались без работы, крова и еды. Им по всей зоне военных действий оказывает немедленную помощь организация Secours National. Только в Париже она ежедневно предоставляет 80 000 бесплатных обедов. Шесть центов стоят один такой обед. Один доллар от вас позволит женщине или ребенку прожить неделю.

Рассказывают, что один человек сказал: «В этой войне больше всего страдают женщины и дети. Мне их ужасно жаль!», а другой ответил: «Да, мне жаль их на пять долларов. А насколько жаль вам?»

Если вы когда-нибудь намереваетесь выплатить долг, который должны Франции, не ждите окончания войны. Сейчас, пока вы все еще в долгу, не злоупотребляйте снова ее гостеприимством, ее любезностью, ее дружбой.

Но выплатите долг сейчас.

А затем, когда в следующий раз в Париже вы сядете за свой любимый столик и ваш любимый официант подаст вам меню, не получите ли вы больше удовольствия от обеда, зная, что пока он сражался на Эне, вам выпала честь немного помочь в том, чтобы его жена и ребенок остались живы».

Зиму 1914–1915 годов Ричард и его жена провели в Нью-Йорке, а 4 января 1915 года у них родилась дочь Хоуп. Ни одно событие в жизни моего брата не приносило ему такого бесконечного счастья, и в течение тех коротких пятнадцати месяцев, что ему оставались, она редко, если вообще когда-либо, покидала его мысли, и ни один отец не планировал будущее своего ребенка более тщательно, чем Ричард для своей маленькой дочери.

11 апреля мой брат с женой впервые привезли Хоуп в Кроссроудс. В своем дневнике того времени он пишет: «Единственный дом в мире — это тот, который я имею. Все здесь родное. Здесь так уютно, есть озеро и ручьи в лесу, где можно промочить ноги. Какой восторг думать, что пень — это нарушитель границ! На десяти акрах такого не сделаешь».

Делом, которым Ричард был чрезвычайно увлечен в то время, была подготовка его собственной страны к обороне, и ради него он работал без устали. В августе 1915 года он отправился в Платтсбург, где прошел месячную военную подготовку.

ПЛАТТСБУРГ, штат Нью-Йорк.

Август 1915 г.

ДОРОГОЙ СТАРИК:

Это очень серьезное дело, и НАПРЯЖЕННОЕ. Теперь я понимаю, почему Бог придумал воскресенье. Первые два дня были очень тяжелыми, и мне пришлось поработать дополнительно, чтобы наверстать упущенное. Я не знаю ровным счетом ничего, и, наблюдая за солдатами годами, обнаружил, что не почерпнул ничего из того, что им приходится изучать. Единственные вещи, которые я усвоил, здесь не в счет, в отличие от условий марша. Моя езда верхом, как оказалось, довольно хороша, как и стрельба из винтовки. Поскольку ты всегда мог победить меня в этом, ты понимаешь, что требования здесь невысокие. Но привычка к армейскому седлу мне очень помогает. У меня по бокам наездник-стипльчезер и мастер охоты, и они не могут удержаться в седле, и ненавидят это, изрыгая горькие проклятия. Командир лагеря сказал мне, что это любопытное явление: лучшие джентльмены-жокеи и игроки в поло из-за седла чувствуют себя разбитыми во всех смыслах. Вчера я встал в 5:30, собрался к завтраку в шесть, разобрал палатку, чтобы проветрить ее, когда подло появилось облако, и мне пришлось ставить ее снова. Затем в полном походном снаряжении мы два часа упражнялись как застрельщики, бегая и бросаясь на землю, словно падая на мяч, и я, кажется, всегда падал там, где шлаковая дорожка пересекала плац. Мы вернулись как раз вовремя, чтобы привести себя в порядок к обеду в полдень. А потом упражнялись в стрельбе по мишеням. В два часа нас тренировали как кавалерию в разомкнутом строю. Мы скакали галопом до определенной точки, наступали пешком, были отброшены воображаемым врагом и снова садились на коней. Мы скакали эскадроном, и зрелище было поистине замечательным, если учесть, что люди были вместе всего четыре дня. Но лошади занимались этим годами. Все, что мне нужно было делать — это держаться. Она знала, что требуется, так же хорошо, как и капитан. После этого мы надели ранцы и прошли парадом на вечерней заре под музыку оркестра. Затем поужинали и прослушали лекцию. У меня ноет каждая кость, мышца и сустав. Но езда верхом меня не беспокоит. Только бросание этой проклятой винтовки на себя. В девять я уже крепко сплю. Это, безусловно, отличный опыт, и все люди помогают друг другу, дух здесь великолепный. Случаются самые любопытные встречи, и здесь есть все виды людей: от студентов колледжей до нескольких человек, которые уже прадедушки. Рассел Кольт объявился и очень забавно рассказывал о своих впечатлениях. Он сказал, что отдавал честь всем подряд, и один человек, которого он принял за генерала и вытянулся во фрунт, чтобы отдать честь, оказался проводником спального вагона. Еды сколько хочешь, и она очень хорошая. Я ничего не пил, кроме сарсапарели, но от жажды, которая нас мучает, это лучший напиток, который я знаю. Я попросил не пересылать мне письма, и если я не пишу, надеюсь, ты поймешь, так как днем нет ни минуты, чтобы распоряжаться собой, а ночью я слишком скован и сонный, чтобы писать.

Люблю тебя.

ДИК.

ДОРОГАЯ:

Сейчас семь тридцать, и у меня позади двенадцать напряженных часов. Меня заставили пройти обследование, как будто я в тюрьме Синг-Синг, затем человек дал мне ружье, которое сначала весило восемь фунтов, а потом двадцать. Он заставил меня делать с ним всевозможные вещи, как это делали часовые со мной. Потом мне дали ружье на хранение, а также ранцы, кровати, одеяла, и я обустроился в палатке; затем меня перевели в другую палатку к пяти другим мужчинам. Потом я получил лошадь, и нас два часа гоняли галопом по полю. Я потерял десять фунтов. Потом нас водили строем под музыку. У меня по обе стороны были сержанты, так что я не ошибался, ЧАСТО. Затем, с ноющей болью в каждой кости и головой, полной приказов и команд, я залез в озеро и спасся. Можешь поверить, что я наслаждался этой ванной. Это, безусловно, прекрасная вещь, и я рад, что записался (потому что все были так любезны, как только могли), но я ужасно скучаю по тебе и Хоуп. Кажется, прошли годы с тех пор, как я видел вас. Я иду на свою койку, скорее. Сейчас восемь часов, и я чувствую себя так, будто меня пропустили через камнедробилку. Поцелуй за меня ножку Хоуп.

Твой любящий муж,

ДИК.

Понедельник.

ДОРОГАЯ МОЯ:

Я получил от тебя такое прекрасное письмо! С фотографиями Хоуп, играющей с Кроликом. Это лучшая фотография на данный момент. Я ношу ее у сердца, потому что ее сделала ты, потому что на ней она. И она теперь сидит? Что ж, я буду скучать по большой корзине для белья. Мне нравилось видеть ее в ней. Годы назад, когда я уезжал из дома, она пыталась из нее выбраться. То, что ты рассказываешь мне о ней — что она понимает, когда ты говоришь «Киса» и «Кролик» — это чудесно. Как это будет здорово! Ты должна прижаться ко мне под руку и рассказать мне каждую мелочь. Я чувствую себя намного лучше теперь, когда мы перевалили за последнюю неделю и вышли на финишную прямую. Мы сломали хребет долгой разлуке, и, не успеешь оглянуться, как я буду звонить, чтобы ты встретила меня в Уайт-Плейнс.

Это я зашиваю дырку на своих бриджах. Носки сушатся на веревке, моя резиновая ванна справа. Сейчас я собираюсь в Канаду. Но я вернусь через полчаса; это всего в 200 ярдах. Все люди здесь французы, и вывески на французском. В последнем месте, где мы останавливались, я купил лесорубские носки, чтобы носить их ночью. Я сплю очень хорошо, потому что набиваю свой плащ сеном у ближайшего фермера и сплю на нем. Сегодня у нас была еще одна «битва». Она началась в 7:30 и закончилась в час дня. Нас заставляли двигаться все это время, занимая «укрытие» за железнодорожными насыпями, каменными стенами и на вспаханных полях, в конце концов закончив штыковой атакой. Я убил так много, что перестал считать.

Не дай Хоуп забыть своего отца. Лучше надень наручные часы и мои роговые очки, и подержи ее неправильно, чтобы ей напомнили о папе.

Спокойной ночи, моя дорогая. Ты никогда не узнаешь, как ужасно я скучаю по тебе и люблю тебя, и хочу, чтобы ты была в моих объятиях, и ты держала Хоуп, чтобы я мог получить все свое счастье в один большой охапок всего, что есть хорошего.

ТВОЙ ЛЮБЯЩИЙ МУЖ.

Среда.

ДОРОГАЯ МОЯ:

Сегодня приезжали люди из Vitagraph. У них есть отличный фильм, чтобы побудить людей к готовности, под названием «Боевой клич мира». Он показывает Нью-Йорк, разрушенный немцами. Они снимали нескольких более известных мужчин, показывая, как «они» готовятся. Меня снимали, когда я чистил винтовку, и, когда проходил капитан, я попросил его попасть в кадр вместе со мной и показать, как он меня инструктирует. Он был в восторге, но прямо посреди съемки он «проинспектировал» мой ствол. Я его не почистил, и он забыл про камеру и задал мне жару. Можешь себе представить, как ревела толпа, а режиссер был в восторге. Я хотел, чтобы пересняли, показав, как капитан хлопает меня по спине.

Рузвельт объявился сегодня и был очень мил. Мартин Иган приехал с ним и британским военно-морским атташе, и они пригласили меня пообедать за настоящим столом в отеле «Шамплейн» с двумя другими мужчинами. Будет здорово поесть из фарфора. «Поход» начинается в пятницу, и мы будем спать каждую ночь на земле, но местность, через которую мы маршируем, прекрасна. Все, что имеет значение — это оставить дни позади и взять тебя в свои объятия. Делать свое «дело» для своей страны — это правильно, но, как сказал один человек: «Бог знает, я люблю свою страну и хочу сражаться за нее, но надеюсь, Боже упаси, я никогда не полюблю другую страну». Спокойной ночи, дорогая, дорогая! Как чудесно будет снова увидеть и услышать тебя. Поцелуй Хоуп за ее папу.

РИЧАРД.

Суббота.

ДОРОГАЯ:

Пишу со всей любовью, но с трудностями. Я сижу на бревне, а свет — это свеча. Сегодня у нас был первый бой. Случилось так, что отряд из восьми человек, в котором я нахожусь, был отправлен вперед, и я был в 100 ярдах впереди, так что я первым вступил в контакт с разведчиками Красной Армии, и я убил много. Мой отряд был таким храбрым, что мы все были убиты ТРИ РАЗА. Но как только судья уезжал, мы оживали и продолжали сражаться. Наконец, он взял нас в плен и заставил сидеть и смотреть на битву. Поскольку мы бегали вокруг и каждый нес сорокафунтовый ранец, мы были рады оставаться мертвыми. Но мы заявили, что завтра нас не убьет ничего, кроме удушливого газа. У меня ужасные кошмары из-за страха, что что-то случилось с кем-то из вас, и тогда я доверяюсь Господу и молю его, чтобы время шло быстро.

Спокойной ночи, и вся любовь и поцелуи для вас обеих.

РИЧАРД.

19 октября 1915 года Ричард отплыл на «Чикаго» во Францию, совершая свой второй визит на Великую войну. Он прибыл в Париж 30 октября и вскоре после этого посетил Западный фронт в Амьене и Артуа. Он также взял интервью у Пуанкаре, и через него французский президент передал послание американскому народу. В это время мой брат получил разрешение от властей посетить все двенадцать секторов французского фронта при особо благоприятных условиях и, естественно, очень хотел это сделать. Однако из-за недопонимания между синдикатом, который он представлял, и некоторыми газетами, использующими его услуги, он счел целесообразным, пусть даже вопреки собственному суждению, отправиться в Грецию и отложить визит в те сектора французского фронта, которые он еще не видел. 13 ноября он покинул Париж, направляясь в Салоники.

По пути во Францию, 18 октября 1915 г.

ДОРОГАЯ МОЯ:

Ты гораздо храбрее меня. Во всяком случае, ты ведешь себя гораздо лучше. Ибо все то время, пока ты говорила, я плакал, не только глазами, но ВСЕМ собой. Мне так грустно. Я так люблю тебя, и я буду так скучать по тебе. Я хочу, чтобы ты все время говорила себе: «Это самое серьезное усилие, которое он когда-либо делал, потому что шансы что-то увидеть так МАЛЫ, и потому что никогда у него не было такого шанса ПОМОЧЬ. Но все это время, каждую минуту он думает обо мне. Он хочет меня. Он скучает по моему голосу, моим глазам, моему присутствию рядом, когда он идет или спит. Он никогда не любил меня так сильно, или при расставании со мной не был так несчастен, как сейчас».

Прощай, дорогое сердце. Моя Богом данная! Разве не было бы чудесно, если бы сегодня вечером, когда я буду наверху среди лодок на верхней палубе, та девушка в костюме Пьеро, а в ее объятиях Хоуп, пришли, и я взял их и подержал их обеих? Ты будешь гулять с ней в пять, а я буду гулять и думать о тебе, и любить тебя, и тосковать по тебе.

Бог храни тебя, самая дорогая из жен и матерей.

РИЧАРД.

24 октября.

МОЯ ДОРОГАЯ ДОЧЬ:

Прошло так много недель с тех пор, как я видел тебя, что теперь ты можешь читать это без того, чтобы мама заглядывала через плечо и помогала тебе с трудными словами. У меня есть шесть комплектов твоих фотографий. Каждый день я снимаю их и меняю. Те, что твоя дорогая мама вставила в стеклянные рамки, я не меняю. Также у меня есть все сладкие фрукты, шоколад и красные бананы. Как мило с твоей стороны думать именно о том, что любит твой отец. Некоторые из них я отдал маленькому мальчику и девочке. Я играю с ними, потому что скоро моя дочь будет такой же большой. У них нет такой мамы, как ты, КОНЕЧНО; у них нет такой мамы, как ТВОЯ — ибо, кроме моей матери, никогда не было такой матери, как твоя; такой любящей, такой нежной, такой бескорыстной и заботливой. Если она читает это, поцелуй ее за меня. У этих маленьких детей есть маленький папа. Он сам одевает их и купает. Он боится холода; и сидит на солнце; и кашляет, и дрожит. Его дети и я играем в прятки, и, как ты узнаешь однажды, для этой игры нет лучшего места, чем пароход, с лодками, вентиляторами, мачтами и проходами. Однажды мы будем играть в эту игру, прячась за камнями, деревьями и розовыми кустами. Каждый день я смотрю, как заходит солнце, и знаю, что ты и твоя красивая мама тоже смотрите на него. И весь день я думаю о вас обеих.