«Моё дальнейшее разочарование в России»

МОЕ ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ В РОССИИ

ОТ ИЗДАТЕЛЕЙ ПРЕДИСЛОВИЕ СОДЕРЖАНИЕ ГЛАВА I ГЛАВА II III IV V VI VII VIII IX X XI XII

Мое дальнейшее разочарование в России

Эмма Гольдман Как продолжение впечатлений мисс Гольдман о России, изложенных в книге «Мое разочарование в России» Гарден-Сити Нью-Йорк Даблдей, Пейдж и компани 1924 ОТПЕЧАТАНО В СОЕДИНЕННЫХ ШТАТАХ В ТИПОГРАФИИ «КАНТРИ ЛАЙФ ПРЕСС», ГАРДЕН-СИТИ, ШТ. НЬЮ-ЙОРК Первое издание

ОТ ИЗДАТЕЛЕЙ

Несколько лет назад Эмма Гольдман была выслана из этой страны и отправилась в Россию, чтобы лично исследовать то, что, по ее мнению, было наиболее близким к утопиям воплощением из всех, что до сих пор производил мир.

Ее впечатления настолько глубоко разочаровали ее, что она сочла своим долгом изложить эти впечатления и свои выводы, что она и сделала в книге под названием «Мое разочарование в России». Права на этот материал она продала американскому газетному синдикату, у которого мы приобрели книжные права и от которого получили рукопись книги. Мы опубликовали книгу 26 октября 1923 года, и лишь после того, как она поступила в обращение, мы узнали, что в ней отсутствуют последние двенадцать глав, которые никогда не передавались нам газетным синдикатом и относительно которых нам не было сделано никаких намеков на то, что переданная нам рукопись была неполной. Хотя концовка опубликованной нами книги была резкой, она была не более резкой, чем это часто случается; и поэтому не было никаких внутренних свидетельств, указывающих на ее неполноту.

Теперь мы исправляем эту серьезную ошибку, публикуя отдельным томом две недостающие главы под названием «Мое дальнейшее разочарование в России». Этот материал еще более важен своими откровениями и представляет еще больший интерес, чем уже опубликованный.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Летопись литературы знает книги сокупрющинские, целые главы которых изъяты или изменены до неузнаваемости. Но я полагаю, что редко случалось, чтобы произведение публиковалось с более чем третью пропущенного и — без ведома рецензентов об этом факте. Эта сомнительная доля выпала на долю моего труда о России.

История этого болезненного опыта вполне могла бы составить еще одну главу, но пока достаточно привести голые факты дела.

Моя рукопись была отправлена первоначальному покупателю двумя частями, в разное время. Впоследствии издательство «Даблдей, Пейдж и компани» купило права на мой труд, но когда ко мне попали первые печатные экземпляры, я к своему ужасу обнаружила, что не только мое первоначальное название «Мои два года в России» было изменено на «Мое разочарование в России», но и полностью отсутствовали последние двенадцать глав, включая мое послесловие, которое, по крайней мере для меня, является самой жизненно важной частью.

Последовал обмен телеграммами и письмами, из которого постепенно выяснилось, что издательство «Даблдей, Пейдж и компани» получило мою рукопись от литературного агентства в доброй вере, что она является полной. По какому-то стечению обстоятельств вторая часть моего труда либо не дошла до первоначального покупателя, либо затерялась в его конторе. Во всяком случае, книга была опубликована без каких-либо подозрений о ее неполноте.

Настоящий том содержит главы, отсутствовавшие в первом издании, и я глубоко ценю преданность моих друзей, которые сделали возможным появление этого дополнительного тиража — из справедливости к самой себе и к моим читателям.

Приключения моей рукописи не лишены своей юмористической стороны, которая проливает особый свет на критиков. Из почти сотни американских рецензентов моего труда только два уловили его неполноту. И, кстати, один из них — не «штатный» критик, а библиотекарь. Весьма показательно для профессиональной проницательности или добросовестности.

Было бы пустой тратой времени обращать внимание на «критику» тех, кто либо не читал книгу, либо не обладал умом, чтобы осознать ее незавершенность. Из всех так называемых «рецензий» только две заслуживают внимания как написанные серьезными и способными людьми: рецензии Генри Альсберга и Г. Л. Менкена.

Мистер Альсберг считает, что нынешнее название моей книги более соответствует ее содержанию, чем выбранное мной имя. Мое разочарование, утверждает он, связано не только с большевиками, но и с самой Революцией. В подтверждение этого тезиса он приводит слова Бухарина о том, что «революцию нельзя совершить без террора, дезорганизации и даже бессмысленного разрушения, точно так же, как нельзя приготовить омлет, не разбив яиц». Но мистеру Альсбергу, по-видимому, не пришло в голову, что хотя разбивание яиц необходимо, никакой омлет не получится, если выкинуть желток. И именно это Коммунистическая партия сделала с русской Революцией. Вместо желтка они подставили большевизм, точнее ленинизм, с результатом, показанным в моей книге — результатом, который мир в целом постепенно начинает осознавать как полный провал.

Мистер Альсберг также считает, что это была «суровая необходимость, насущная потребность сохранить не Революцию, а остатки цивилизации, которая заставила большевиков схватиться за любое доступное оружие: террор, ЧК, подавление свободы слова и печати, цензуру, воинскую повинность, трудовую повинность, реквизицию крестьянского урожая, даже взяточничество и коррупцию». Мистер Альсберг, судя по всему, согласен со мной в том, что коммунисты применяли все эти методы; и что, как он сам заявляет, «“средство” в значительной степени определяет “цель”» — вывод, доказательство и демонстрация которого содержатся в моей книге. Единственная ошибка в этой точке зрения, однако, — весьма существенная — заключается в предположении, что большевики были вынуждены прибегнуть к упомянутым методам ради «сохранения остатков цивилизации». Такой взгляд основан на полном непонимании философии и практики большевизма. Ничто не может быть дальше от желания или намерения ленинизма, чем «сохранение остатков цивилизации». Если бы мистер Альсберг сказал вместо этого «сохранение коммунистической диктатуры, политического абсолютизма Партии», он подошел бы ближе к истине, и у нас не было бы споров по этому поводу. Мы не должны упускать из виду тот факт, что большевики продолжают применять ровно те же методы сегодня, что и в то время, которое мистер Альсберг называет «моментами суровой необходимости в 1919, 1920 и 1921 годах».

На дворе 1924 год. Военные фронты давно ликвидированы; внутренняя контрреволюция подавлена; старая буржуазия уничтожена; «моменты суровой необходимости» позади. Фактически Россия получает политическое признание со стороны различных правительств Европы и Азии, а большевики приглашают международный капитал прийти в их страну, чье природное богатство, как уверяет Чичерин мировых капиталистов, «ждет своей эксплуатации». «Моменты суровой необходимости» прошли, но террор, ЧК, подавление свободы слова и печати и все прочие коммунистические методы, перечисленные мистером Альсбергом, по-прежнему остаются в силе. Более того, после смерти Ленина они применяются еще более жестоко и варварски. Делается ли это ради «сохранения остатков цивилизации», как утверждает мистер Альсберг, или для укрепления слабеющей партийной диктатуры?

Мистер Альсберг обвиняет меня в том, что я верю, будто «если бы русские совершили Революцию à la Бакунин, а не à la Маркс», результат был бы иным и более удовлетворительным. Я признаю себя виновной в этом обвинении. По правде говоря, я не только так считаю; я в этом уверена. Русская Революция — точнее, большевистские методы — убедительно продемонстрировала, как революцию делать не следует. Российский эксперимент доказал пагубность ситуации, когда политическая партия узурпирует функции революционного народа, когда всемогущее Государство стремится навязать стране свою волю, когда диктатура пытается «организовать» новую жизнь. Но мне незачем повторять здесь размышления, суммированные в моей заключительной главе. К сожалению, они не вошли в первое издание моего труда. Иначе мистер Альсберг, возможно, написал бы иначе.

Мистер Менкен в своей рецензии считает меня «предвзятым свидетелем», поскольку я — анархист — выступаю против государства в любой его форме. И тем не менее вся первая часть моей книги полностью опровергает предположение о моей предвзятости. Я защищала большевиков, еще будучи в Америке, и в течение долгих месяцев в России искала любую возможность сотрудничать с ними и помогать в великом деле революционного строительства. Будучи анархисткой и антигосударственницей, я приехала в Россия не в ожидании увидеть свой идеал реализованным. Я видела в большевиках символ Революции и стремилась работать с ними вопреки нашим разногласиям. Однако если отсутствие отстраненности от реалий жизни означает, что человек не может судить о вещах беспристрастно, тогда мистер Менкен прав. Нельзя было пережить два года коммунистического террора, режима, включающего порабощение всего народа, уничтожение самых фундаментальных ценностей — человеческих и революционных, коррупцию и бесхозяйственность — и при этом оставаться отстраненным или «беспристрастным» в понимании мистера Менкена. Я сомневаюсь, что мистер Менкен, хоть он и не анархист, смог бы поступить так же. Разве смог бы он, будучи человеком?

В заключение следует сказать, что нынешняя публикация глав, пропущенных в первом издании, приходится на весьма знаменательный период в жизни России. Когда был введен нэп, новая экономическая политика Ленина, возникла надежда на лучшие времена, на постепенную отмену политики террора и преследований. Коммунистическая диктатура казалась склонной ослабить свою мертвую хватку на мыслях и жизнях людей. Но надежда оказалась недолгой. С момента смерти Ленина большевики вернулись к террору худших дней своего режима. Деспотизм, опасаясь за свою власть, ищет спасения в пролитии крови. Моя книга сегодня актуальна даже в большей степени, чем в 1922 году.

Когда в 1922 году появилась первая серия моих статей о России, а позже была опубликована моя книга, меня ожесточенно атаковали и клеймили американские радикалы практически из каждого лагеря. Но я была уверена, что настанет время, когда с фальшивого лица большевизма будет сорвана маска и великое заблуждение обнажится. Время это настало даже раньше, чем я предполагала. В большинстве цивилизованных стран — во Франции, Англии, Германии, в скандинавских и латиноамериканских странах, даже в Америке — туман слепой веры постепенно рассеивается. Массы начинают осознавать реакционный характер большевистского режима, его терроризм и преследования некоммунистического инакомыслия осуждаются. Истязания политических жертв диктатуры в российских тюрьмах, в концлагерях ледяного Севера и в сибирской ссылке будят совесть прогрессивных элементов по всему миру. Почти в каждой стране создаются общества защиты и помощи политическим заключенным в России с целью добиться их освобождения и установления свободы мнения и выражения в России.

Если мой труд поможет в этих усилиях пролить свет на реальное положение дел в России и пробудить мир к истинному характеру большевизма и пагубности диктатуры — будь то фашистская или коммунистическая — я перенесу с невозмутимостью непонимание и искажение со стороны врагов или друзей. И я не буду сожалеть о душевных муках и борьбе, породивших этот труд, который теперь, после многих превратностей, наконец полностью издан.

Эмма Гольдман.

Берлин, июнь 1924 г.

CONTENTS

PAGE Prefacevii CHAPTER I. Odessa1 II. Returning to Moscow13 III. Back in Petrograd27 IV. Archangel and Return41 V. Death and Funeral of Peter Kropotkin54 VI. Kronstadt65 VII. Persecution of Anarchists78 VIII. Travelling Salesmen of the Revolution95 IX. Education and Culture110 X. Exploiting the Famine130 XI. The Socialist Republic Resorts to Deportation136 XII. Afterword144

МОЕ ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАЗОЧАРОВАНИЕ В РОССИИ

ГЛАВА I ОДЕССА

На многочисленных станциях между Киевом и Одессой нам нередко приходилось ждать днями, прежде чем удавалось пересесть на поезда, идущие на юг. Свое свободное время мы заполняли посещением небольших городков и деревень и завели много знакомств. Особенно интересными были рынки.

В Киевской губернии подавляющую часть населения составляли евреи. Они перенесли много погромов и теперь жили в постоянном страхе их повторения. Но жажда жизни неистребима, особенно у еврея; иначе века преследований и резни давно уже стерли бы эту нацию с лица земли. Ее особое упорство проявлялось повсюду: евреи продолжали торговать так, будто ничего не случилось. Известие о том, что в городе находятся американцы, быстро собирало вокруг нас толпы людей, жаждущих услышать о Новом Свете. Для них это по-прежнему был «новый» мир, о котором они знали ровно столько же, сколько пятьдесят лет назад. Но не только Америка — сама Россия была для них запечатанной книгой. Они знали, что это страна погромов, что произошло нечто непостижимое под названием революция, и что большевики не дают им заниматься торговлей. Даже молодежь в более отдаленных деревнях была ненамного лучше информирована.

Разница между голодающим населением и тем, которое имело доступ к запасам продовольствия, бросалась в глаза. Между Киевом и Одессой продукты стоили чрезвычайно дешево по сравнению с северной Россией. Масло, например, стоило 250 рублей за фунт против 3 000 в Петрограде; сахар — 350 рублей, в то время как в Москве — 5 000. Белая мука, которую почти невозможно было достать в столицах, продавалась здесь по 80 рублей за фунт. И тем не менее на протяжении всего пути нас осаждали на станциях голодные люди, умолявшие о еде. В стране было полно припасов, но у обычного человека, судя по всему, не было средств на их покупку. Особенно ужасным было зрелище исхудавших и одетых в лохмотья детей, просивших корочку хлеба у вагонных окон.

Находясь в окрестностях Жмеринки, мы получили ошеломляющую весть об отступлении Двенадцатой армии и стремительном продвижении польских войск. Это был настоящий разгром, в ходе которого большевики потеряли огромные запасы продовольствия и медикаментов, в которых Россия так сильно нуждалась. Польские операции и атаки Врангеля из Крыма грозили сократить наше путешествие. Изначально мы планировали посетить Кавказ, но новые события сделали поездку дальше Одессы нецелесообразной. Тем не менее мы все еще надеялись продолжить нашу поездку, если удастся добиться продления срока действия нашего вагонного пропуска, который истекал 1 октября.

Мы прибыли в Одессу сразу после пожара, который полностью уничтожил главные телеграфные и электрические станции, погрузив город в кромешную тьму. Поскольку на ремонт требовалось значительное время, эта ситуация усилила нервозность в городе, так как темнота благоприятствовала контрреволюционным заговорам. Ходили слухи о том, что Киев взят поляками, и о приближении Врангеля.

У нас было принято наносить первый официальный визит в исполком (исполнительный комитет), чтобы ознакомиться с обстановкой и общим планом работы местных учреждений. В Одессе вместо него оказался ревком, что свидетельствовало о том, что дела в городе еще не были организованы в достаточной мере для учреждения Совета и его исполнительного комитета. Председателем ревкома был молодой человек не старше тридцати лет, с суровым лицом. Тщательно изучив наши документы и узнав цели нашей миссии, он заявил, что ничем не может нам помочь. Обстановка в Одессе была шаткой, и поскольку он был занят множеством неотложных дел, Экспедиции придется рассчитывать на собственные силы. Однако он дал нам разрешение посещать советские учреждения и собирать все, что нам удастся раздобыть. Он не считал Петроградский музей и его работу имеющими большой вес. Он был рядовым работником, назначенным на высокий государственный пост, не слишком интеллигентным и, по-видимому, враждебным ко всему «интеллигентскому».

Перспективы выглядели не слишком обнадеживающе, но мы, конечно, не могли уехать из Одессы, не предприняв серьезных усилий собрать богатый исторический материал, который, как мы знали, находился в городе. Возвращаясь из ревкома, мы случайно встретили группу молодежи, которая нас узнала, так как ее участники раньше жили в Америке. Они заверили нас, что от председателя, известного как узколобый фанатик, озлобленный против интеллигенции, помощи ждать не приходится. Несколько человек из этой группы предложили познакомить нас с другими чиновниками, которые смогут и захотят помочь нам в наших начинаниях. Мы узнали, что заведующий отделом народного хозяйства в Одессе — анархист, а главой профсоюза металлистов также является анархист. Эта информация давала надежду, что мы все-таки сможем чего-то добиться в Одессе.

Мы не теряя времени нанесли визит этим двум людям, но результат оказался не ободряющим. Оба были готовы сделать все от них зависящее, но предупредили, чтобы мы не ждали никаких результатов, потому что Одесса, выражаясь их словами, была Городом Саботажа.

К сожалению, приходится признать, что наш опыт оправдал эту характеристику. Я уже повидала немало саботажа в различных советских учреждениях в каждом посещенном мной городе. Повсюду многочисленные служащие демонстративно тратили время впустую, в то время как тысячи просителей проводили дни и недели в коридорах и канцеляриях, не получая ни малейшего внимания. Большая часть России не занималась ничем иным, кроме стояния в очереди в ожидании, пока бюрократы, большие и маленькие, допустят их до своих кабинетов. Но как ни скверно обстояли дела в других городах, нигде я не встречала столь систематического саботажа, как в Одессе. От высшего советского работника до низшего — каждый был занят чем угодно, только не порученной ему работой. Присутственные часы должны были начинаться в десять, но, как правило, ни одного чиновника нельзя было обнаружить ни в одном из отделов раньше полудня или даже позже. В три часа дня учреждения закрывались, и потому выполнялось крайне мало работы.

Мы пробыли в Одессе две недели, но что касается материала, собранного через официальные каналы, мы не получили практически ничего. Все, чего нам удалось достичь, стало результатом помощи частных лиц и членов внесезонных политических партий. От них мы получили ценные сведения о преследованиях меньшевиков и профсоюзов, где влияние последних было наиболее сильным. Руководство нескольких профсоюзов к моменту нашего прибытия в Одессу было полностью распущено, и там началась их полная реорганизация коммунистами с целью устранения всех оппозиционных элементов.

Среди интересных людей, встреченных нами в Одессе, были сионисты, в том числе известные литераторы и представители свободных профессий. Мы встретились с ними на дому у доктора Н——. Сам доктор был владельцем санатория, расположенного в живописном месте с видом на Черное море и считавшегося лучшим на Юге. Учреждение было национализировано большевиками, но доктор Н—— был оставлен во главе его и даже получил разрешение принимать частных пациентов. В обмен на эту привилегию он был обязан содержать и оказывать медицинскую помощь советским больным за одну треть установленной цены.

Допоздна мы обсуждали положение в России с гостями в доме доктора. Большинство из них враждебно относились к большевистскому режиму. «Ленин пустил в ход лозунг “Грабь награбленное”, и по крайней мере здесь, на Украине, его последователи выполнили этот приказ буквально», — сказал доктор. Общим мнением собравшихся было то, что вызванные этим беспорядок и разруха стали следствием именно такой политики. Она ограбила старую буржуазию, но не принесла пользы рабочим. Доктор привел в пример свой санаторий. Когда большевики взяли его под свой контроль, они заявляли, что это место будет принадлежать пролетариату и служить его отдыху, но с тех пор туда не приняли ни единого рабочего, даже пролетарского коммуниста. Люди, которых Советы отправляли в санаторий, были членами новой бюрократии, обычно высокопоставленными чиновниками. Председатель ЧК, например, страдавший нервным срывом, бывал в учреждении несколько раз. «Он шестнадцать часов в сутки отправляет людей на смерть», — прокомментировал доктор. — «Можете легко представить себе каково это — ухаживать за таким человеком».

Один из присутствовавших литераторов из Бунда утверждал, что большевики пытаются подражать Французской революции. Цвела махровая коррупция; она затеняла худшие преступления якобинцев. Не проходило и дня, чтобы людей не арестовывали за торговлю царскими или керенскими деньгами; при этом был секрет Полишинеля, что сам председатель ЧК спекулировал валютой. Порочность ЧК была общеизвестна. Людей расстреливали за мелкие проступки, в то время как те, кто мог позволить себе дать взятку, освобождались даже после вынесения смертного приговора. Неоднократно случалось, что богатым родственникам арестованного человека ЧК сообщала о его расстреле. Спустя несколько недель, когда те немного приходили в себя от шока и горя, им сообщали, что весть о гибели человека была ошибочной, что он жив и может быть освобожден за уплату штрафа — как правило, весьма крупного. Разумеется, родственники изо всех сил старались раздобыть деньги. Затем их внезапно арестовывали за попытку дачи взятки, их деньги конфисковывали, а заключенного расстреливали.

Один из гостей доктора, живший на «улице ЧК», рассказывал об изощрениях террора, практикуемых для устрашения населения. Почти ежедневно он наблюдал одну и ту же картину: рано утром проносились конные чекисты, стреляя в воздух — это служило предупреждением, что все окна должны быть закрыты. Затем шли грузовики, набитые обреченными. Они лежали рядами лицом вниз со связанными руками, а над ними стояли солдаты с винтовками. Их везли на казнь за город. Через несколько часов грузовики возвращались пустыми, если не считать нескольких солдат. Из кузовов капала кровь, оставляя багровый след на мостовой вплоть до штаб-квартиры ЧК.

Не могло быть так, чтобы Москва не знала об этих вещах, утверждали сионисты. Страх перед центральной властью был слишком велик, чтобы местная ЧК позволяла себе что-либо, не одобренное Москвой. Но неудивительно, что большевикам приходилось прибегать к подобным методам. Маленькая политическая партия, пытающаяся контролировать стопятидесятимиллионное население, которое люто ненавидело коммунистов, не могла надеяться удержаться без такого института, как ЧК. Последняя была характерна для основополагающих принципов большевистской концепции: страну необходимо принудить к спасению силами Коммунистической партии. Предлог того, что большевики защищают Революцию, был пустой насмешкой. На самом деле они ее полностью уничтожили.

Было уже так поздно, что члены нашей экспедиции не могли вернуться в вагон из-за темной ночи, опасаясь трудностей с его поисками. Поэтому мы остались у нашего хозяина, чтобы на следующий день встретиться с группой людей с общенациональной известностью, включая Бялика, величайшего из живущих еврейских поэтов, известного евреям всего мира. Присутствовал также литератор-исследователь, проводивший специальное изучение вопроса о погромах. Он объездил семьдесят два города, собрав богатейший материал по этой теме. По его мнению, вопреки общепринятому мнению, волна погромов в период гражданской войны, между 1918 и 1921 годами, при различных украинских правительствах была даже страшнее самых ужасных еврейских погромов при царях. Во время большевистского режима погромов не происходило, но он полагал, что созданная ими атмосфера усиливала антиеврейские настроения и когда-нибудь выльется в поголовную резню евреев. Он не считал, что большевики особо озабочены защитой его нации. В некоторых районах Юга евреи, постоянно подвергавшиеся нападениям и грабежам со стороны бандитских шаек и порой отдельных красноармейцев, обращались к Советскому правительству за разрешением организоваться для самообороны, требуя выдачи оружия. Но во всех подобных случаях правительство отвечало отказом.

Общим настроением сионистов было то, что пребывание большевиков у власти означает гибель евреев. Российские евреи, как правило, не были рабочими. Испокон веков они занимались торговлей; но бизнес был уничтожен коммунистами, и прежде чем еврей успел бы превратиться в рабочего, он деградировал бы как нация и вымер. Специфическая еврейская культура, самое бесценное для сионистов, не одобрялась большевиками. Эта сторона ситуации казалась им еще более болезненной, чем погромы.

Эти интеллигентные евреи не принадлежали к пролетарскому классу. Они были буржуа без всякого революционного духа. Их критика большевиков не казалась мне убедительной, ибо это была критика справа. Если бы я все еще верила в коммунистов как в истинных поборников Революции, я могла бы защитить их от жалоб сионистов. Но я сама потеряла веру в революционную честность большевиков.

ГЛАВА II ВОЗВРАЩЕНИЕ В МОСКВУ

В стране, где речь и печать подавлены столь тотально, как в России, неудивительно, что человеческий разум питается фантазиями и ткет из них самые невероятные истории. Уже в первые месяцы моего пребывания в Петрограде меня поражали те дикие слухи, которые циркулировали в городе и которым верили даже интеллигентные люди. Советская пресса была недоступна широкому населению, и никаких других средств массовой информации не существовало. Каждое утро большевистские бюллетени и газеты вывешивались на уличных углах, но на сильном морозе мало кто задерживался, чтобы их читать. Кроме того, к коммунистической прессе было мало доверия. Таким образом, Петроград был полностью отрезан не только от западного мира, но даже от остальной России. Один старый революционер как-то сказал мне: «Мы не только не знаем, что творится в мире или в Москве; мы даже не подозреваем, что происходит на соседней улице». Тем не менее человеческий разум не может вечно находиться в закупоренном состоянии. Ему необходим выход, и обычно он его находит. Ходили слухи о готовящихся набегах на Петроград, рассказы о том, как Зиновьева искупали в «советском супе» какие-то фабричные рабочие, и о том, что Москва захвачена белыми.

Об Одессе рассказывали, что у побережья замечены вражеские корабли, и много говорилось о надвигающемся нападении. Однако, когда мы прибыли туда, мы застали город тихим и живущим своей обычной жизнью. За исключением больших рынков, Одесса произвела на меня впечатление законченной картины советского правления. Но не успели мы пробыть вне города и дня, как по возвращении в Москву снова столкнулись с теми же слухами. Успехи польских войск и поспешное отступление Красной Армии подпитывали перевозбужденное воображение людей. Повсюду дороги были заблокированы военными эшелонами, а станции заполнены солдатами, сеющими панику отступления.

В нескольких пунктах советские власти готовились к эвакуации при первом же намеке на опасность. Население же сделать этого не могло. На железнодорожных станциях вдоль маршрута кучками стояли люди, обсуждая надвигающееся нападение. Бои в Ростове, другие города, уже находящиеся в руках Врангеля, бандиты, грабящие поезда и взрывающие мосты, и тому подобные истории держали всех в панике. Проверить слухи, разумеется, было невозможно. Но нас уведомили, что мы не можем продолжать путь в Ростов-на-Дону, так как этот город уже находится в прифронтовой зоне. Нам посоветовали ехать в Киев и оттуда возвращаться в Москву. Было тяжело отказываться от плана добраться до Баку, но выбора у нас не оставалось. Мы не могли рисковать и забираться слишком далеко, тем более что срок действия нашего вагонного пропуска должен был скоро истечь. Мы решили возвращаться в Москву через Киев.

Уезжая из Петрограда, мы обещали привезти с Юга немного сахара, белой муки и круп для наших изголодавшихся друзей, которые были лишены этих предметов первой необходимости на протяжении трех лет. По дороге в Киев и Одессу продукты были сравнительно дешевыми; но теперь цены выросли на несколько сотен процентов. От знакомого из Одессы мы узнали о месте в двадцати верстах [около тринадцати миль] от Рахно, небольшой деревни под Жмеринкой, где можно было недорого раздобыть сахар, мед и яблочное повидло. Нам не полагалось перевозить продукты в Петроград, хотя наш вагон и был освобожден от обычного досмотра ЧК. Но поскольку у нас не было намерений чем-либо торговать, мы считали себя вправе привезти немного еды людям, которые голодали годами. Мы отцепили наш вагон в Жмеринке, и двое участников экспедиции вместе со мной отправились в Рахно.

Уговорить жмеринских крестьян подвезти нас до соседней деревни оказалось непросто. Дадим ли мы им соль, гвозди или какой-нибудь другой товар? Без этого они ехать отказывались. Мы потеряли лучшую часть дня в бесплодных поисках, но наконец нашли человека, который согласился отвезти нас туда в обмен на керенские рубли. Эта поездка напомнила мне каменистую дорогу благих намерений: нас подбрасывало вверх и вниз, швыряло из стороны в сторону, как игральные кости. После казавшегося бесконечным путешествия, ломая каждую косточку, мы добрались до деревни. Она была бедной и убогой, с преимущественно еврейским населением. Крестьяне жили вдоль дороги на Рахно и наведывались в местечко только по базарным дням. Советские чиновники были неевреями.

Мы везли рекомендательное письмо к женщине-врачу, сестре нашего одесского бундовского знакомого. Она должна была указать нам, как поступить при закупке продуктов. Добравшись до дома доктора, мы застали ее живущей в двух тесных комнатах, неухоженных и неопрятных, с ползающим вокруг грязным младенцем. Женщина была занята варкой яблочного повидла. Она принадлежала к типу разочарованной интеллигентки, столь часто встречающемуся ныне в России. Из беседы я узнала, что ее муж, тоже врач, и она были откомандированы в эту глушь. Они были полностью оторваны от любой интеллектуальной жизни, не имея ни газет, ни книг, ни круга общения. Ее муж уходил на обход рано утром и возвращался поздно ночью, в то время как ей приходилось заниматься ребенком и хозяйством, помимо приема собственных больных. Она совсем недавно оправилась от тифа, и ей было тяжело рубить дрова, носить воду, стирать, готовить и ухаживать за своими больными. Но жизнь их делала невыносимой всеобщая враждебность к интеллигенции. Им постоянно тыкали в лицо тем, что они буржуа и контрреволюционеры, и обвиняли в саботаже. Женщина говорила, что продолжает эту убогую жизнь только ради ребенка; «иначе было бы лучше умереть».

В дом вошла молодая женщина, бедно одетая, но чистая и аккуратная, и была представлена как школьная учительница. Она сразу же заговорила со мной. Она объявила, что является коммунисткой, которая «думает своей головой». «Москва может быть деспотичной, — сказала она, — но здешние власти в городах и селах дают сто очков вперед Москве. Они делают что хотят». Провинциальные чиновники были пеной, выброшенной на берег великим штормом. У них не было революционного прошлого — они не страдали за свои идеалы. Они были просто рабами на руководящих постах. Если бы она сама не была коммунисткой, ее давно бы уничтожили, но она была полна решимости бороться с злоупотреблениями в своем районе. Что касается школ, то они справлялись как могли в сложившихся обстоятельствах, но это было очень мало. У них не хватало всего. Летом было еще терпимо, но зимой детям приходилось сидеть дома, потому что классы не отапливались. Правда ли, что Москва публикует хвалебные отчеты об огромном сокращении неграмотности? Ну, это определенно преувеличение. В ее деревне прогресс шел очень медленно. Она часто задавалась вопросом, есть ли на самом деле такая уж большая ценность в так называемом образовании. Допустим, крестьяне научатся читать и писать. Сделает ли это их лучше и добрее? Если да, то почему так много жестокости, несправедливости и розни в странах, где люди не неграмотны? Русский крестьянин не умеет читать и писать, но у него есть врожденное чувство справедливости и красоты. Он умеет творить чудеса своими руками и ничуть не более жесток, чем остальной мир.

Мне было интересно встретить столь необычный взгляд на вещи у столь молоденькой особы в такой глуши. Маленькая учительница вряд ли была старше двадцати пяти лет. Я подбодрила ее, побуждая рассказать о своем отношении к общей политике и методам ее партии. Одобряет ли она их, считает ли их продиктованными революционным процессом? Она ответила, что она не политик; она не знает. Она может судить только по результатам — а они были далеки от удовлетворительных. Но она верила в Революцию. Она перепахала саму почву, она придала жизни новый смысл. Даже крестьяне изменились — никто не остался прежним. Из всей этой кутерьмы должно родиться нечто великое.

Появление доктора перевело разговор в другое русло. Узнав о нашей цели, он отправился на поиски торговцев, но вскоре вернулся со словами, что ничего сделать нельзя: сегодня канун Йом-Кипура, и каждый еврей в синагоге. Я, язычница, не знала, что приехала в канун этого самого торжественного дня поста. Поскольку мы не могли оставаться еще на день, мы решили вернуться, не выполнив своей задачи.

Тут возникла новая трудность. Наш возчик отказывался тронуться с места, если нам не дадут вооруженную охрану. Он боялся бандитов: по его словам, двумя ночами ранее они напали на путешественников в лесу. Пришлось обратиться к председателю милиции. Тот был готов помочь нам, но — все его люди находились в синагоге и молились. Не подождем ли мы окончания службы?

Наконец люди повалили из синагоги, и нам выделили двух вооруженных милиционеров. Этим еврейским парням пришлось нелегко, ведь ехать верхом или на телеге в Йом-Кипур — грех. Но никакие уговоры не могли заставить крестьянина рискнуть сунуться в лес без военной защиты. Жизнь и вправду похожа на лоскутное одеяло из обрезков. Крестьянин, чистокровный украинец, ни минуты бы не колеблясь бил и грабил евреев во время погрома; однако он чувствовал себя в безопасности под защитой евреев от возможного нападения со стороны его собственных единоверцев.

Мы ехали в яркую осеннюю ночь под усыпанным звездами небом. Стояла успокаивающая тишина, спала вся природа. Возчик и наш конвой обсуждали бандитов, соревнуясь в жутких рассказах о творимых ими бесчинствах. Въезжая в темный лес, я размышляла о том, что их громкие голоса послужат сигналом нашего приближения для любых лесных разбойников, которые могут поджидать в засаде. Солдаты встали в телеге наготове с винтовками; крестьянин перекрестился и пустил лошадей бешеным галопом, удерживая этот темп, пока мы снова не выехали на открытую дорогу. Все это было весьма волнующе, но никаких бандитов мы не встретили. Должно быть, они в ту ночь саботировали.

Мы прибыли на станцию слишком поздно, чтобы успеть на пересадку, и пришлось ждать до утра. Ночь я провела в компании девушки в солдатской форме, коммунистки. Она побывала на каждом фронте, заявляла она, и перевоевала со многими бандитами. Она была этаким героем восточного мира, часами сочиняющим небылицы. Ее любимыми были истории про расстрелы. «Кучка контрреволюционеров, белогвардейцев и спекулянтов, — говаривала она, — их всех нужно расстрелять». Я вспомнила маленькую школьницу, эту светлую душу из деревни, отдающую себя в тяжелом и мучительном служении детям, прекрасным сторонам жизни; и здесь — ее товарищ, тоже молодая женщина, но огрубевшая и жестокая, лишенная всякого понимания революционных ценностей. Обе — питомицы одной школы, но до чего же непохожи друг на друга.

Утром мы воссоединились с Экспедицией в Жмеринке и направились в Киев, куда прибыли к концу сентября и застали город совершенно изменившимся. В воздухе витала паника перед Двенадцатой армией; предполагалось, что враг находится всего в 150 верстах [около девяноста девяти миль], и многие советские ведомства эвакуировались, усиливая общую тревогу и испуг. Я навестила Ветошкина, председателя ревкома, и его секретаря. Последний расспрашивал об Одессе, интересуясь, как у них идут дела, подавили ли они торговлю и как работают советские ведомства. Я рассказала ему о всеобщем саботаже, о спекуляции и ужасах ЧК. Что до торговли, то магазины закрыты и все вывески сняты, но на рынках идет крупная торговля. «Правда? Ну, вы должны рассказать об этом товарищу Ветошкину», — с восторгом воскликнул Секретарь. — «Представляете — Раковский был здесь и рассказывал нам просто чудеса об успехах Одессы. Он нас просто пытал за то, что мы сделали меньше. Вы должны рассказать Ветошкину всё об Одессе; ему понравится эта шутка над Раковским».

Я встретила Ветошкина на лестнице, когда выходила из кабинета. Он выглядел более худым, чем при нашей последней встрече, и очень озабоченным. На вопрос о надвигающейся опасности он отмахнулся. «Мы не собираемся эвакуироваться, — сказал он, — мы остаемся прямо здесь. Это единственный способ успокоить общественность». Он тоже расспрашивал об Одессе. Я пообещала зайти позже, так как у меня совсем не было времени, но возможности увидеться с Ветошкиным снова и выдать эту шутку про Раковского мне не представилось. Мы покинули Киев через два дня.

В Брянске, неподалеку от Москвы расположенном промышленном центре, мы натолкнулись на крупные плакаты, возвещающие, что Махно снова с большевиками и отличается дерзкими подвигами против Врангеля. Это была поразительная новость, учитывая, что советские газеты постоянно изображали Махно бандитом, контрреволюционером и предателем. Что же произошло, что вызвало такую смену позиций и тона? Захватывающее приключение с задержанием нашего вагона и угоном нас самих в плен махновцами не состоялось. К тому времени, когда мы достигли района, где Махно действовал в сентябре, он оказался отрезан от нас. Было бы очень интересно встретиться с крестьянским вожаком лицом к лицу и из первых уст услышать, чем он занят. Он, несомненно, был самой живописной и яркой фигурой, выдвинутой Революцией на Юге — и теперь он снова с большевиками. Что же случилось? Узнать это не было никакой возможности до нашего прибытия в Москву.

Из попавшего нам в руки экземпляра «Известий» мы узнали печальную весть о кончине Джона Рида. Это был тяжелый удар для тех из нас, кто знал Джека. Последний раз я видела его в гостевом доме, «Отеле Международный», в Петрограде. Он только что вернулся из Финляндии после тюремного заключения там и лежал больной в постели. Мне сообщили, что Джек один и за ним некому ухаживать, и я поднялась, чтобы поухаживать за ним. Он был в плохом состоянии, весь опухший и с неприятной сыпью на руках — результат недоедания. В Финляндии его кормили почти исключительно сушеной рыбой и в остальном обращались отвратительно. Он был очень больным человеком, но дух его оставался прежним. Как бы радикально ни расходился кто-либо во мнениях с Джеком, нельзя было не любить его широкую, щедрую душу, и вот он умер, отдав свою жизнь на служение Революции, как он верил.

Прибыв в Москву, я сразу же отправилась в гостевой дом «Деловой двор», где останавливалась Луиза Брайант, жена Джека. Я застала ее в страшном расстройстве; она обрадовалась человеку, так хорошо знавшему Джека. Мы говорили о нем, о его болезни, его мучениях и безвременной кончине. Она была сильно озлоблена тем, утверждала она, что Джека отправили в Баку на Съезд народов Востока, когда он уже был очень болен. Он вернулся умирающим. Но даже тогда его можно было спасти, окажи он квалифицированную медицинскую помощь. Он пролежал в своей комнате неделю, прежде чем врачи смогли определиться с характером его недуга. Потом было уже поздно. Я вполне понимала чувства Луизы, хотя и была убеждена, что для Рида было сделано всё человечески возможное. Я знала, что что бы еще ни говорили против большевиков, нельзя обвинить их в пренебрежении к тем, кто им служит. Напротив, они щедрые хозяева. Но Луиза потеряла самое дорогое для нее.

Во время разговора она расспросила меня о моих впечатлениях, и я рассказала ей о внутренней борьбе, о тех отчаянных попытках найти выход из хаоса, которые я предпринимала, и о том, что теперь туман рассеивается и я начинаю различать большевиков и Революцию. С самого приезда в России я начала ощущать, что с большевистским режимом не всё ладно, и чувствовала себя словно пойманная в ловушку. «Как жутко!» Луиза вдруг схватила меня за руку и уставилась безумными глазами. «“Поймана в ловушку” — именно эти слова Джек повторял в бреду». Я поняла, что бедный Джек тоже начал видеть подоплеку событий. Его душа была свободной, непреклонной, стремящейся к истинным ценностям жизни. Она неизбежно тосковала, будучи связана догмой, провозглашающей себя неизменной. Проживи Джек дольше, он, вне сомнений, до конца цеплялся бы за то, что поймало его в ловушку. Но перед лицом смерти разум человека порой озаряется светом: он видит вспышкой то, что при нормальном состоянии человека остается туманным и скрытым от него. Мне вовсе не казалось странным, что Джек чувствовал то же, что и я, — то, что обязан чувствовать в России каждый не фанатик: что он пойман в ловушку.

ГЛАВА III СНОВА В ПЕТРОГРАДЕ

Экспедиция должна была отправиться в Петроград на следующий день, но Луиза умоляла меня остаться на похороны. В воскресенье, 23 октября, несколько друзей поехали с ней в Дом союзов, где тело Рида было выставлено для прощания. Я сопровождала Луизу, когда траурная процессия двинулась к Красной площади. Были речи — много холодных, стереотипных деклараций о ценности Джека Рида для Революции и Коммунистической партии. Всё это звучало механически, бесконечно далеко от духа умершего человека, лежащего в свежей могиле. Лишь один оратор говорил о настоящем Джеке Риде — Александра Коллонтай. Она уловила душу художника, бесконечно более глубокую и прекрасную, чем любая догма. Она воспользовалась случаем, чтобы предостеречь своих товарищей. «Мы называем себя коммунистами, — сказала она, — но являемся ли мы ими на самом деле? Не высасываем ли мы жизненную сущность из тех, кто приходит к нам, а когда они перестают быть нужными, мы позволяем им кануть в лету, заброшенным и забытым? Наш коммунизм и наше товарищество — пустой звук, если мы не делимся самими собой с теми, кто в нас нуждается. Давайте остерегаться такого коммунизма. Он убивает лучшее в наших рядах. Джек Рид был среди лучших».

Искренние слова Коллонтай пришлись не по душе высокопоставленным партийцам. Бухарин нахмурил брови, Рейнштейн ерзал на месте, другие ворчали. Но я была рада словам Коллонтай. Не только потому, что сказанное ею выражало сущность Джека Рида лучше, чем всё остальное, произнесенное в тот день, но и потому, что это приближало ее ко мне. В Америке мы неоднократно пытались встретиться, но безуспешно. Когда я прибыла в Москву в марте 1920 года, Коллонтай была больна. Я виделась с ней лишь недолго перед возвращением в Петроград. Мы говорили о вещах, которые меня тревожили. В ходе беседы Коллонтай заметила: «Да, в России много скучного». «Скучного, — переспросила я; — и только?» На меня произвело неприятное впечатление то, что показалось мне довольно поверхностным взглядом. Но я успокоила себя тем, что несовершенный английский язык Коллонтай заставил ее назвать «скучным» то, что для меня было полным крушением всего идеализма.

Среди прочего Коллонтай тогда говорила, что я могу найти широкое поле для деятельности среди женщин, поскольку до того момента предпринималось очень мало усилий для их просвещения и расширения кругозора. Мы расстались дружелюбно, но я не почувствовала в ней того же тепла и глубины, которые нашла в Анжелке Балабановой. Теперь же, у свежей могилы Рида, ее слова стали мне ближе. Она тоже переживала глубоко, подумала я.

Луиза Брайант упала в обморок и лежала ничком на сырой земле. После значительных усилий мы подняли ее на ноги. В состоянии истерики ее отвезли в ожидающем автомобиле в гостиницу и уложили в постель. На улице небо было затянуто серыми тучами и проливалось слезами на свежую могилу Джека Рида. И вся Россия казалась одной большой свежей могилой.

Находясь в Москве, мы нашли объяснение внезапной смене тона коммунистической прессы по отношению к Махно. Большевики, прижатые Врангелем, искали помощи у украинской повстанческой армии. Между советским правительством и Нестором Махно готовилось заключение военно-политического соглашения. Последний должен был всемерно содействовать Красной Армии в борьбе против контрреволюционного врага. Со своей стороны, большевики приняли следующие условия Махно:

(1) Немедленное освобождение и прекращение преследований всех махновцев и анархистов, за исключением случаев вооруженного выступления против Советского правительства.

(2) Полнейшая свобода слова, печати и пропаганды для махновцев и анархистов, однако без права призывать к вооруженным восстаниям против Советского правительства и с подчинением военной цензуре.

(3) Свободное участие в выборах в Советы; право махновцев и анархистов быть кандидатами и участвовать в пятом Всеукраинском съезде Советов.

Соглашение также предусматривало право анархистов созвать съезд в Харькове, и велись приготовления к его проведению в октябре месяце. Многие анархисты готовились принять в нем участие и были воодушевлены открывавшимися перспективами. Но моя вера в большевиков подверглась слишком многим испытаниям. Я не только не верила, что съезд состоится, но видела в нем большевистскую уловку, чтобы собрать всех анархистов в одном месте и уничтожить их. Тем не менее фактом оставалось то, что несколько анархистов, среди них известный писатель и лектор Волин, уже были освобождены и теперь находились на свободе в Москве.

* * *

Мы выехали в Петроград, чтобы доставить в музей вагон с ценными материалами, собранными нами на Юге. Еще более ценным был опыт, которым обогатились члены экспедиции благодаря личным контактам с людьми самых разных взглядов или вовсе без таковых, а также впечатления от разворачивавшейся день за днем социальной панорамы. Это было сокровище, неизмеримо превосходящее любые бумажные документы. Но более глубокое понимание ситуации усиливало мою внутреннюю борьбу. Мне хотелось закрыть глаза и уши — лишь бы не видеть указующего перста, который обличал слепые ошибки и сознательные преступления, душившие революцию. Мне не хотелось слышать непреложный голос фактов, заглушить который личные привязанности уже не могли. Я знала, что революция и большевики, провозглашаемые одним и тем же, на самом деле противоположны, их цели и стремления враждебны друг другу. Корни революции уходили глубоко в жизнь народа. Коммунистическое государство базировалось на схеме, насильственно навязанной политической партией. В этой борьбе революция погибала, но и палач уже задыхался. Находясь в Америке, я знала, что интервенты, блокада и заговор империалистов разрушают революцию. Но чего я тогда не знала, так это той роли, которую в этом процессе играли большевики. Теперь я осознала, что они были могильщиками.

Я с гнетущей силой сознавала тот огромный долг, который у меня был перед рабочими Европы и Америки: я должна рассказать им правду о России. Но как я могла говорить откровенно, когда страна все еще была осаждена на нескольких фронтах? Это означало бы играть на руку Польше и Врангелю. Впервые в жизни я воздержалась от разоблачения тяжких социальных язв. Мне казалось, что я предаю доверие масс, особенно американских рабочих, чью веру я так горячо лелеяла.

Прибыв в Петроград, я временно поселилась в гостинице «Интернациональ». Я намеревалась найти комнату где-нибудь в другом месте, твердо решив не принимать никаких привилегий из рук правительства. «Интернациональ» был полон иностранных гостей. Многие из них не имели ни малейшего представления о том, зачем и почему они приехали. Они просто стекались в страну, которую считали раем для трудящихся. Я помню свой случай с одним парнем из «Индустриальных рабочих мира». Он привез в Россию небольшой запас провизии, иголок, ниток и прочих подобных предметов первой необходимости. Он настаивал, чтобы я делила с ним. «Но ведь тебе все это самому пригодится до последней крошки», — сказала я ему. Конечно, он знал, что в России свирепствует страшный голод. Но пролетариат у власти, и как рабочий он получит все необходимое. Или он «получит клочок земли и построит усадьбу». Он пятнадцать лет состоял в движении «вобблис» и «не возражал против того, чтобы остепениться». Что тут ответить такому наивному человеку? У меня не хватило духу разочаровывать его. Я знала, что он и сам скоро все поймет. Хотя было жалко видеть, как такие люди наводняют голодающую Россию. И все же они не могли причинить ей того вреда, который наносили другие — существа со всех четырех концов света, для которых революция представляла собой золотую жилу. Таких в «Интернационале» было немало. Все они приезжали с байками о чудесном росте коммунизма в Америке, Ирландии, Китае, Палестине. Подобные рассказы были бальзамом для алчущих душ стоявших у власти людей. Они приветствовали их так, как старая дева приветствует лесть своего первого ухажера. Они отправляли этих самозванцев обратно на родину, хорошо обеспеченных финансово и снаряженных для того, чтобы воспевать хвалу Рабоче-Крестьянской Республике. Было одновременно и трагично, и комично наблюдать за этой породой, надутой от осознания своих «важных конспиративных миссий».

Я принимала у себя в комнате множество гостей, среди них мою маленькую соседку по «Астории» с двумя детьми, коммуниста из французской секции и нескольких иностранцев. Моя соседка выглядела больной и изнуренной с тех пор, как я видела ее в последний раз в июне 1920 года. «Вы больны?» — поинтересовалась я как-то раз. «Не совсем, — ответила она; — я почти все время голодна и истощена. Лето выдалось тяжелым: как инспектор детских домов, я много хожу пешком. Домой возвращаюсь совершенно обессиленной. Моя девятилетняя девочка отправлена в детскую колонию, но я не рискнула отправить туда своего младшего сына из-за того, что с ним было в прошлом году, когда за ним так не ухаживали, что он чуть не умер. Мне пришлось продержать его в городе все лето, что сделало мою жизнь вдвойне тяжелой. И все же было бы не так плохо, если бы не субботники и воскресники (коммунистические добровольные дни труда по субботам и воскресеньям). Они высасывают из меня все силы. Вы же знаете, как они начинались — как пикник, с трубами и песнями, маршами и празднествами. Все мы были вдохновлены, особенно когда видели, как наши ведущие товарищи берут кирку и лопату и включаются в работу. Но все это уже в прошлом. Субботники стали серыми и безрадостными, превратившись в обязанность, навязываемую без учета склонностей, физической формы или объема другой работы, которую человеку приходится выполнять. В нашей бедной России никогда ничего не удается. Если бы только я могла выбраться в Швецию, в Германию, куда угодно, подальше от всего этого». Бедная маленькая женщина, она была не единственной, кто хотел покинуть страну. Именно любовь к России и горькое разочарование заставляли большинство людей стремиться бежать.

Несколько других знакомых мне петроградских коммунистов были озлоблены еще сильнее. Во время каждого визита ко мне они повторяли о своем твердом намерении выйти из партии. Они задыхались, по их словам, в атмосфере интриг, слепой ненависти и бессмысленных преследований. Но чтобы выйти из партии, которая абсолютно контролирует судьбы более чем ста миллионов человек, требуется изрядная сила воли, а у моих гостей-коммунистов ее не хватало. Однако это не уменьшало их страданий, которые сказывались даже на их физическом состоянии, хотя они получали лучшие пайки и обедали в эксклюзивной столовой Смольного. Я помню свое удивление, когда впервые обнаружила, что в Смольном было две отдельные столовые: в одной здоровая и достаточная пища подавалась важным членам петроградского Совета и Третьего Интернационала, тогда как другая предназначалась для рядовых служащих партии. Одно время их было даже три. Кронштадтские матросы как-то узнали об этом. Они явились в полном составе и закрыли две из этих точек питания. «Мы совершили революцию ради того, чтобы все делилось поровну», — заявили они. Какое-то время работала только одна столовая, но позже открыли вторую. Однако даже в последней обеды были намного лучше тех, что давали в столовых Советских для «простого народа».

Некоторые коммунисты возражали против такой дискриминации. Они видели просчеты, интриги, разрушение человеческих жизней во имя коммунизма, но у них не хватало сил и мужества протестовать или отмежеваться от партии, ответственной за несправедливость и жестокость. Они часто изливали мне душу по поводу вещей, которые не смели обсуждать в собственном кругу. Так я узнала многое о внутренней кухне партии и Третьего Интернационала, что тщательно скрывалось от внешнего мира. Среди прочего была история о так называемом финском белогвардейском заговоре, который привел к убийству в Петрограде семи ведущих финских коммунистов. Я читала об этом в советских газетах, когда находилась на Украине. Я помню охватившее меня чувство возобновившегося раздражения на саму себя за то, что я критикую большевистский режим в то время, когда контрреволюционные заговоры все еще столь активны. Но от своих гостей-коммунистов я узнала, что опубликованный отчет был ложным от начала и до конца. Никакого белогвардейского заговора не было, а была борьба между двумя группировками большевиков: умеренными финскими коммунистами, контролировавшими пропаганду, которая велась из Петрограда, и левым крылом, работавшим в Финляндии. Умеренные были сторонниками Зиновьева, и он поставил их во главе этой работы. Левые неоднократно жаловались в Третий Интернационал на консерватизм и соглашательство своих товарищей в Петрограде и на тот вред, который они наносят движению в Финляндии. Они просили сместить этих людей. Их жалобы проигнорировали. 31 августа 1920 года левые приехали в Петроград и направились в штаб-квартиру умеренных. На заседании последних они потребовали, чтобы Исполнительный комитет ушел в отставку и передал им все книги и отчеты. Получив отказ, молодые финские коммунисты открыли огонь, убив семерых своих товарищей. Это происшествие было преподнесено миру как контрреволюционный заговор белых финнов.

Третья годовщина Октябрьской революции отмечалась 7 ноября (25 октября по старому стилю) на площади Урицкого. Я видела столько официальных демонстраций, что они потеряли для меня всякий интерес. И все же я пошла на площадь в надежде, что прозвучит какая-то новая нота. Мероприятие оказалось лишь перепевом того, что я слышала уже много раз. Театрализованное представление наглядно продемонстрировало идейную нищету коммунистов. Керенский и его кабинет, Чернов с Учредительным собранием и штурм Зимнего дворца снова использовались в качестве марионеток, чтобы рельефно подчеркнуть роль большевиков как «спасителей революции». Это было сыграно из рук вон плохо, бездарно поставлено и провалилось. Для меня это празднество выглядело скорее похоронами революции, чем ее рождением.

Весь ноябрь в Петрограде прошло под знаком большого волнения. Ходило множество слухов о забастовках, арестах и столкновениях между рабочими и военными. Докопаться до фактов было трудно. Но чрезвычайная сессия, созванная партией в Первом доме Советов, свидетельствовала о серьезности положения. Днем вся площадь перед «Асторией» была заставлена автомобилями влиятельных коммунистов, вызванных на специальное совещание. На следующее утро мы узнали, что петроградское собрание во исполнение московского декрета решило мобилизовать ряд ответственных работников-большевиков на фабрики и заводы. Тремстам членам партии, некоторые из которых занимали высокие государственные посты, а другие — ответственные должности в Петросовете, было немедленно приказано отправляться на работу, чтобы доказать пролетариату, что Россия действительно является рабочим правительством. Ожидалось, что этот план смягчит растущее недовольство пролетариев и нейтрализует влияние на них других политических партий. Зорин был одним из этих трехсот.