Клэр Шеридан

«Мой американский дневник»

Страница 1 из 9 · 55 840 зн. · 64 мин. чтения

МОЙ АМЕРИКАНСКИЙ ДНЕВНИК

КЛЭР ШЕРИДАН

(Фотография Фрэнсиса Брюгьера)

МОЙ АМЕРИКАНСКИЙ ДНЕВНИК КЛЭР ШЕРИДАН Автор книги «ОТ МЭЙФЭРА ДО МОСКВЫ» БОНИ И ЛИВЕРАЙТ ИЗДАТЕЛИ : НЬЮ-ЙОРК

ПОСВЯЩЕНИЕ

Тем, кого я встретила в этой стране и кто меня не понял неправильно.

СПИСОК ИЛЛЮСТРАЦИЙ

Clare Sheridan Frontispiece

George Gray Barnard, describing his cloisters to Clare Sheridan 72

Lady Randolph Churchill 154

Margaret, who is being brought up in England, like a conventionally proper little girl 226

Dick sailing his battleship in the turbulent Mexican river 272

The “Russian Castle” in the “Land of Make-Believe” 302

“Charlie” in his dressing-gown on his Moorish sunbathed veranda 340

“Charlie” tells Dick the story of the wrecked ship on the beach 348

ВВЕДЕНИЕ

Публикация американского дневника не требует ни извинений, ни объяснений, особенно когда он представляет собой скорее хронику, чем критику. К тому же «лучшие люди», кажется, именно так и поступают. У меня на столе лежит старый том под названием «Путешествие по Соединенным Штатам и т. д. в 1849 и 1850 годах» леди Эммелин Стюарт Уортли. Он с некоторым пафосом посвящен «графине Честерфилд от ее нежно любящей кузины-авторши». По странному стечению обстоятельств мы, судя по всему, прошли одними и теми же путями, и порой наши впечатления совпадают. Ее опыт путешествий в 1850 году с маленькой дочкой во многом схож с моим опытом путешествий в 1921 году с маленьким сыном. Она описывает свои визиты в Нью-Йорк, Вашингтон, Филадельфию, Питтсбург и т. д., а затем отправляется в Веракрус, Мехико, Пуэблу и многие другие места. Ей присуща бессознательная высокомерность благовоспитанной аристократки; она описывает людей, которых встречает, и пишет о них как о «леди и джентльменах», а не как о «мужчинах и женщинах». Для нее не существует богемы, и ее не тревожат вопросы мировых движений. Тем не менее она проявляет глубокий интерес к России, и некоторые ее замечания не лишены ценности даже по сей день.

Полагаю, я позволю леди Эммелин выразить ее собственным средневикторианским языком некоторые из моих собственных мыслей. Ее снисходительность, отсутствие чувства юмора и наивность обладают обаянием, с которым я не могу соперничать.

Начиная с Нью-Йорка, она говорит: «Американцы нравятся мне все больше и больше: они либо удивительным образом исправились в последнее время, либо критика в их адрес была жестоко преувеличена. Они исключительно вежливы и предупредительны и, кажется, с милой готовностью стремятся к тому, чтобы иностранцы увезли с собой благоприятное опечаление о них. Что до меня — я полна решимости не поддаваться предрассудкам, а судить о них именно такими, какими я их нахожу; и я буду упорнейшим образом продолжать хвалить их (если не увижу веских причин изменить свое нынешнее скромное мнение). Я стала свидетелем лишь очень немногих единичных случаев тех удивительных привычек, которые обычно им приписывают; высшие классы здесь почти всегда обладают прекрасными манерами, большой долей подлинного и естественного, а также благоприобретенного изящества, а кроме того, часто (чему, пожалуй, не поверят в щепетильной Англии) выглядят чрезвычайно изысканно».

Это написало в духе ее времени и задумывалось как крайне лестный отзыв. Мне приятно отметить, что я уже бессознательно подтвердила ее слова о том, что: «Американцы, по моему мнению, очень музыкальный народ — куда более от природы, как мне кажется, чем мы, британцы».

Она рассказывает о встрече с мистером Прескоттом в Бостоне: «Прескотт — один из самых приятных людей, каких я когда-либо встречала, такой же восхитительный, как его собственные восхитительные книги... Он говорит мне, что никогда не бывал ни в Мексике, ни в Перу. Я удивлена, что интерес к его собственным непревзойденным трудам не побудил его поехать в обе эти страны».

Я согласна с ней, это и вправду кажется странным.

Но по-настоящему меня интересует отступление, в котором она пускается в рассуждения о России. Она пишет: «Здесь, в Нью-Йорк, судя по всему, немного русских гостей; однако меня поражает видимое согласие и сердечность (entente-cordiale), существующие между Россией и Соединенными Штатами. Кажется, действует какой-то необъяснимый инстинкт симпатии, некий таинственный магнетизм, который постепенно сближает эти две могучие нации. Наполеон, как мы знаем, предсказывал, что мир вскоре станет либо казацким, либо республиканским... Я не могу удержаться от того, чтобы немного остановиться на этой интересной теме: Россия, безусловно, является великим представителем деспотических принципов, тогда как США — представителем демократических. Как получается, что эти антагонистические принципы, воплощенные в стольких могучих правительствах, позволяют им быть столь дружественными и сердечными по отношению друг к другу?.. Россия и США — две молодые нации-гиганты этого мира... Левиафаны суши!... Эти две великие молодые нации сильны в беге и свежи для славного состязания. Далеко в будущем, спустя века и эпохи после нынешнего часа, лежит кульминационная точка. То, что для других наций может быть трудом и работой, для них — лишь, так сказать, оздоравливающий отдых, разминка их мамонтоподобных членов, ускорение могучего течения их бурной и бьющей через край жизни, осознанное наслаждение собственной неисчерпаемой жизнеспособностью. Словом, положение этих двух огромных держав во многом схоже... У нее (России) впереди предостаточно времени — она может наблюдать и может ждать...»

Если бы у леди Эммелин была американская мать, которая помогла бы ей быть чуть менее англичнкой и чуть менее классово озабоченной, она вполне могла бы вырасти в эмансипированного мыслителя!

Я не могу не пожалеть, что она тоже не вела дневник, вместо того чтобы компилировать свою книгу из писем, «добавив кое-что, чтобы придать им обычную повествовательную форму», как она выражается в предисловии. В результате теряется множество мелких деталей, зачастую иллюстративных или человечных, зафиксировать которые способно только ежедневное дневниковое повествование. Прослеживая ее путешествие, я вижу, что в Веракрусе она, вероятно, остановилась в том же отеле: «На большой площади, почти вплотную к прекрасному старому собору». По сравнению с нашим опытом в Веракрусе ее опыт был не так уж отличен. Они «попали в „норд“», что избавило их от ожидавшейся жары, но «несмотря на все наши предосторожности, ночью двери на балкон распахнулись от ветра, и мы с дочкой чуть не улетели вместе с кроватями».

Ее поездка в Мехико проходит на дилижансе: «недалеко от этого места начинается железная дорога, которая, по словам американцев, возможно, будет достроена через 500 лет. Предполагается довести ее до Мехико». Несомненно, на это ушло бы 500 лет, если бы английская компания не «вмешалась», благодаря чему менее чем 100 лет спустя я получила привилегию путешествовать в Мексику по этой железной дороге. Для сравнения можно лишь сказать, что ее неудобства были более долгими.

Прибыв в Мексику, мы испытываем нечто похожее при посещении замка Чапультепек: «Комендант вышел вперед и очень любезно спросил, не хотим ли мы посмотреть виды с плоской крыши замка... Какой райский мир мы увидели... и т. д.», и мы обе видели одно и то же и думали об одном и том же, только разными словами. У леди Эммелин более изысканный стиль. Она временами пытается описать виды, превосходящие простые слова: «Но дело в конце концов не столько в самом пейзаже, сколько в великой и безграничной истории, которую воображение неизменно ему придает; ибо пробужденная душа, взволнованная и трепещущая при виде этого величественного пейзажа, делает его в десять тысяч раз более славным...» Там еще много подобного.

По дороге в Пуэблу она описывает, как «вскоре мы увидели удивительную и огромную пирамиду Чолула, построенную ацтеками; предполагается, что это теокалли. Раньше на ней стоял храм Кецалькоатля, но теперь ее венчает христианская часовня, посвященная Мадонне... Что касается этой необыкновенной пирамиды, я считаю, что люди, хватило бы смелости стать строителями гор на глазах у этих колоссальных вулканов Попокатепетль и Истаксиуатль и стольких других могучих гор, заслуживают большой похвалы за их почти возвышенную дерзость...»

Это были точно мои чувства, и я должна поблагодарить леди Эммелин за то, что она избавила меня от необходимости писать собственное введение. Я делаю реверанс ее очаровательному призраку, и мое величайшее сожаление заключается в том, что наши пути расходятся. Я не могу следовать за ней в Перу, куда она отправляется из Мексики; а она не может сопровождать меня в Лос-Анджелес или пожимать руку Чарли Чаплину.

МОЙ АМЕРИКАНСКИЙ ДНЕВНИК

2 февраля 1921 года. «Биллмор», Нью-Йорк.

Какая забавная жизнь! Я не узнаю себя и то, кем стала, и все же, когда я смотрю в зеркало, я все та же.

Кажется, я стала машиной — у меня нет души; я стремительно теряю всякий рассудок.

С утра до вечера газетные репортеры задают мне вопросы, мне говорят, что я должна подчиняться — если бы я проявила нетерпение или раздражение, они написали бы что-нибудь гадкое. Так что я любезна! Я продолжаю говорить все ту же чепуху о Ленине и Троцком! Как они смеялись бы, если бы могли меня услышать!

Меня фотографировали в этой комнате бессчетное количество раз: со вспышкой, при электрическом свете, при дневном свете. В повседневном плавании, в вечернем платье, в русском головном уборе, в рабочем платье, с ребенком, с розами и так далее!

Я отправляюсь с репортером на ланч в такси — и что это за ланчи: дамские ланчи на Пятой авеню! Прекрасные женщины с обнаженной белой грудью, жемчугами и тюлевыми рукавами — никогда не видела таких нарядов — и, судя по всему, все исключительно для себя. Там нет ни одного мужчины. Они даже делают друг другу комплименты. Интересно, могут ли они быть счастливы? Сегодня я обедала с Роуз Пост, которая является прекрасной, доброй душой. Справа от меня сидела очень приятная женщина, а слева — миссис Батлер, чей муж является президентом Колумбийского университета. Она не захотела со мной разговаривать — она не выносила даже смотреть на меня. Полагаю, она думала, что я большевичка. Оттуда я отправилась навестить миссис Отто Кан. Она приняла меня среди ботичелли и гобеленов. Это была прекрасная комната, и возникало ощущение покоя. Деньги могут купить красивые вещи, но они не могут купить атмосферу, а ее она создала сама. Там было очень умиротворенно; какое-то время я словно побывала в Италии...!

Она высадила меня у редакции Vanity Fair, и я поднялась на пятнадцатый этаж к мистеру Крауншилду и мистеру Конде Насту, редакторам Vanity Fair и Vogue соответственно. Я знала их по Лондону.

Там находился мистер Хейвуд Броун, театральный критик. Казалось, ему был свойственен тот самый латинский юмор, который называют «мокер».

Все они были очень остроумны, а в данный момент, что касается меня, есть над чем проявить остроумие!

«Крауни» был просто ангелом; он и мистер Наст решили устроить в мою честь обед. «Веселый» обед, состоящий сплошь из людей, которые что-то «делают», из тех, кого он назвал «канатоходцами» и «прыгунами с вышки» — никаких светских тузов! Он предлагает мне тихую комнату, чтобы писать, адвоката для защиты и денежные авансы! Поистине у меня хорошие друзья!

В шесть, когда я вернулась в «Билтмор», ко мне ворвался Колин Агню, чья фирма устроила мне выставку в Лондоне в прошлом году, — завтра он уплывает в Англию на «Аквитании»; он говорит, что я могу пожить в квартире фирмы на 55-й восточной улице до апреля! Какая манна небесная: уединенное место, где можно приклонить усталую голову, и дом для Дика. Как я буду счастлива! Колин говорит, что единственная беда — время от времени барахлит отопление. Это хорошая новость, потому что от центрального отопления просто задыхаешься. Если я открываю окна, то замерзаю, а если закрываю, то задыхаюсь. Дик целыми днями пьет ледяную воду и говорит, что любит Америку!

В половине одиннадцатого вечера мне позвонил мужчина, который представился русским и членом некоего художественного кружка, и спросил, не может ли он сию же минуту приехать за мной, чтобы отвезти меня в клуб, поскольку члены общества были бы счастливы меня видеть, да и мне самой, по его мнению, это было бы интересно...! Я ответила, что в такой час никуда не поеду на такси с каким-то незнакомцем!

4 февраля 1921 г.

Я обедала с Розенами, там же был Макэвой, а еще мистер Луис Уайли, управляющий «Нью-Йорк таймс». Я ушла поспешно, чтобы вовремя добраться до Эолиан-холла. Лекция начиналась в половине девятого. На месте меня ждал мистер Хейвуд Броун. Он согласился представить меня и произнес очень очаровательную и лестную речь, что я, будучи здесь чужой, чрезвычайно оценила. Американская аудитория очень быстро соображает и обладает прекрасным чувством юмора. Они схватывают мысль еще до того, как ты успеваешь сам до нее добраться.

Я начала с того, что указала на всю сложность ситуации. Прежде всего, сказала я, в зале присутствует мой самый строгий критик, он уже слышал мои выступления и настоял на том, чтобы прийти сегодня, — ему пять лет, и если он уснет, я пойму, что лекция была скучной! (Все обернулись к Дику!)

Когда я рассказала о своем приезде в Москву и о том, как миссис Каменева встретила нас и отчитала его, — мне вовсе не дали закончить фразу. Весь зал рассмеялся, и смех все не умолкал, а над моим смущением смеялись только пуще! Когда смех стиг, я продолжила: я сказала, что она упрекала его за то, что он привез художника через пол-Европы делать портреты в столь критический момент, на что Каменеев ответил, что он с ней просто не согласен.

Конечно, в зале было немало радикально настроенной публики, поэтому меня приняли хорошо; они сочувствовали. Сначала я не поняла, что это радикалы, и приняла все за проявление сочувствия со стороны добрых жителей Нью-Йорка. Какими бы ни были их взгляды, они проявили терпимость и поддержку. Когда я заговорила о Троцком, я забыла про аудиторию и увлеклась; казалось, я коснулась магнитного кабеля, ведущего прямо в Москву, прямо к Троцкому! Я описывала этого человека — умного, пламенного, гениального, — я говорила о нем как о Наполеоне мира! И тут, внезапно спохватившись, я взяла себя в руки, замялась и сказала, что больше ничего не стану говорить о Троцком! Раздались крики: «Продолжайте!» Это, должно быть, исходило от радикальной части аудитории, но я была слишком взволнована и лихорадочно возбуждена, чтобы думать о политике.

Когда все закончилось, Дик под бурные аплодисменты поднялся ко мне на сцену — люди подходили к рампе, а я опускалась на колени, чтобы поговорить со знакомыми, стоявшими у самого края. На выходе меня окружили десятки людей всех мастей. Одна женщина с трагическим и волевым лицом произнесла: «Позвольте поблагодарить вас за такую объективность и непредвзятость. Я коммунистка, я еще не отбыла свой срок...» Ее лицо было искажено эмоциями и следами страданий... есть такие фанатики-мученики.

Чем больше я оглядываюсь на то, что натворила, тем сильнее мне становится страшно. Удивляюсь, как это мне удавалось так балансировать на тонком льду.

5 февраля 1921 г.

Переехали в квартиру. Здесь неуютно, но я все обустрою. Нас трое, а кроватей всего две, Дику приходится спать на диване в моей комнате. Телефон отключен, а отопление, кажется, не работает, но за эти два последних пункта можно только порадоваться!

Гриффин Барри, бывший российский корреспондент лондонской газеты Daily Herald, заехал за мной и отвез меня бог знает куда — в студию мисс Бесси Битти, написавшей книгу о русской революции. Там было много народу, но из всех я знала только мистера и миссис Буллит; он бывал в России, а она очень красива. Я познакомилась с миром Кеннетом Дурантом, который временно руководит советским представительством в отсутствие Мартенса. У него необычайно интересная, несколько фавническая голова. Мы все уселись по комнате с тарелками на коленях и стали ужинать. Это было примитивно, но идея крайне удачная, и я обязательно возьму ее на замерку, если вдруг захочу закатить в своей студии вечеринку побольше, чем позволяет площадь стола.

После этого зашел разговор о политике, в который я не смела ввязываться. В консервативных кругах я не смею говорить о политике из страха прослыть большевичкой. В кругах большевиков я молчу из страха, что они обнаружат, как мало я знаю! Дурант ушел рано, и мне так и не представилось возможности с ним поговорить. У него довольно загадочная улыбка, и говорит он очень мало.

Воскресенье, 6 февраля 1921 г.

Большую часть дня мы с Диком провели в Йонкерсе у нашего кузена Траверса Джерома-младшего и его жены Джо, очень симпатичной женщины. Мальчик у них именно такого типа, как мои дети и ребенок Шейна Лесли, так что, полагаю, это все сказывается джеромовская кровь! Моя американская родня кажется мне очень милой. Мама часто хотела поговорить о них, но мы ей никогда не позволяли!

Я обедала с Максин Эллиотт; по одну руку от меня сидел мистер Джордж Крилл, а по другую — мистер Своуп. Последний является редактором The World, но я узнала об этом не сразу, иначе я, пожалуй, не стала бы говорить кое-что из того, что сказала. Ну и тип американца! Какая сила, какая энергия («динамичный», — сказала я о нем кому-то. «Нет — циклонический!» — поправили меня)! Когда мне удалось вставить слово, я спросила его, как ему удается восстанавливать силы, ведь он, кажется, расходует их в колоссальных объемах. Он ответил, что черпает их во мне, в окружающих, что отдает и получает обратно — получается некий замкнутый круг. Он был настолько полон энергии, что мое сердце затрепетало от волнения, словно я выпила шампанского, хотя я его не пила! Он говорит много, но говорит хорошо, скучно с ним не бывает...

В Англии колеблешься — принимать ли приглашение на обед, если точно не знаешь, кто там будет. Здесь можно идти наугад: пусть все будет чуждым, пусть непонятным, но скучно не бывает никогда! Интересно, дело тут просто в новизне первых недель в Америке или в самом удовольствии от непрерывного открытия новых людей —?

Понедельник, 7 февраля 1921 г. 13 Ист, 55-я стрит.

Мистер Уайли прислал своего секретаря и машину, чтобы отвезти меня в редакцию Times. Мы пообедали прямо там, в здании, и я оказалась единственной женщиной в компании семерых мужчин, причем каждый из них был по-своему интересен (куда приятнее, чем на Пятой авеню в окружении семерых женщин!). Мистер Миллер, мистер Окс, мистер Огден и так далее — было немного боязно, но зато мне подарили орхидеи. Мне задавали множество вопросов о России, в том числе экономических, и я так жаждала суметь на них ответить, проклиная свой ум за то, что он работает не в том направлении. Мне говорили, что России нечем торговать: золотой запас ограничен, меха изъедены молью, зерно сгнило, а алюминий сплошь в сплавах. Я не могла опровергать эти утверждения, ничего в этом не смысля, но мне оставалось только смеяться, и это, казалось, положило конец спору! После обеда мне показали печатные машины — невыразимо чудесные и сложные. Уму непостижимо, как газета может печататься за один день. Наверху, в отделе иллюстраций, я вдруг увидела свое лицо на медной пластине. Я никак этого не ожидала. Мне сделали оттиск, и он вылез оттуда со сгибами и еще совсем горячий с другого конца. Просто удивительно!

Я ужинала на большом обеде, который дали в мою честь в Клубе кофейни мистер Крауниншилд и мистер Конде Наст. Я сидела рядом с Полом Маншипом, чье творчество хорошо знаю уже давно. Напротив сидели мистер Буллит и миссис Уитни, скульптор. За моим столом были Максин Эллиотт и писатель мистер Харрисон Роудс, которого мне описывали как «precieux», но он мне нравится. Он более европеец, чем кто-либо из тех, кого я здесь встретила. Зал был полон — целых четыре огромных стола, а после были речи. Мистер Крауниншилд произнес очень смешную речь ровным, тихим голосом.

Лопухова, та восхитительная маленькая русская танцовщица, которую обожает Лондон, говорила по-русски. Она сказала, что верит в Россию и верит в меня! После ужина они играли в шарады. Мы с мистером Крауниншилдом изображали Троцкого. Сценка должна была состоять из трех актов. Сначала я играла рысака, а он правил мной. Во втором акте мы катались на лыжах и падали. В третьем он должен был произносить пламенную речь перед Красной армией, а я — бросаться ему на шею и страстно обнимать, но Максин угадала задумку уже во втором акте, так что мистер Крауниншилд остался без своего «троцкистского» поцелуя.

Вторник, 8 февраля 1921 г.

Пол Маншип заехал за мной и отвез в свою студию, которая находится недалеко от Вашингтон-сквер в переулке, где раньше располагались конюшни. Стоило свернуть в этот переулок, как оказываешься вне Нью-Йорка! У него прекрасная студия и дом, а его работы — в современном и архаичном стилях — отличаются потрясающим чувством композиции. Мне было интересно узнать, как он добивается такой фактуры и ощущения резного камня; оказывается, это достигается за счет работы по гипсу. Весной у него пройдет выставка в Лондоне, в галереях Лестера. Мне будет очень интересно узнать о ее результатах. Жаль художника, который едет отсюда в Лондон, а не из Лондона сюда.

Я обедала у мистера Арчера Хантингтона в совершенно восхитительном доме. Настоящий мужской дом, никаких безделушек. Там были полотна Гойи, которые сразу привлекали к себе внимание.

Собралось лишь небольшое общество, или же дом был настолько велик, но все мы держались по-английски сдержанно, разговаривали тихо, и вокруг царил покой, совсем не похожий на нью-йоркский. Я заметила, что хозяин относится ко мне примерно так же, как Ленин, — с улыбкой и легкомысленно, как будто я нечто несерьезное. Но судя по всему, он все же принимает меня всерьез, поскольку устраивает мне выставку в Музее Американского нумизматического общества.

Среда, 9 февраля 1921 г.

День выдался спокойным, так как на этот день была назначена лекция. Я так сильно переживаю заранее, что к началу почти истощена.

Поскольку лекция была дневной, аудитория собралась совсем другая. Женщин было больше, а радикалов — меньше. Они были менее легкими на подъем и более серьезными. Я замечаю, что перенимаю настроение аудитории, а психология публики, похоже, изменчива. Мистер Эдвин Маркхэм, поэт, написавший «Человека с мотыгой», представил меня публике и во время лекции сидел рядом со мной на сцене. Лицом он несколько напоминает Лонгфелло.

После лекции некоторые зрители спустились в гостиную; Лопухова, которая там присутствовала, сказала, что я выступила отлично, и весьма эмоционально меня обняла. Мне было приятно услышать такое мнение с ее стороны. Люди подходили и задавали самые разные вопросы, а одна женщина устрашающего вида в кожаном пальто поинтересовалась, поддерживаю ли я установление здесь тех же порядков, что и в Москве. Я сильно возмутилась и сказала, что она не имеет права задавать мне столь прямолинейные политические вопросы, что это недопустимо. Она извинилась и растворилась в толпе. Тогда Траверс Джером с матерью спасли меня и быстренько увезли куда-то выпить чаю.

Удивительное дело, как не обладающие воображением люди могут подстерегать тебя и по пути на лекцию, и после нее, пытаясь договориться о какой-нибудь встрече. По дороге туда ты поглощена мыслями о том, что будешь говорить. А на обратном пути ты слишком устала, чтобы напрягать ум для подобных вещей.

И все же люди очень добры. Не знаю, любят ли они меня или просто интересуются Россией. Пожалуй, ни то, ни другое.

Мистер Ливрайт, мой издатель, заехал за мной и отвез в «Риц», где мы ужинали с мистером Пулитцером, мистером и миссис Своуп и мистером Б. М. Барухом. Мистер Пулитцер выглядит слишком молодо для владельца The World и лицом напоминает благородного англичанина. У мистера Баруха (чью фамилию я сначала расслышала как «Брук») белые волосы, тонкие черты лица, а рост составляет целых шесть футов четыре дюйма. Из общего разговора я поняла, что беседую с человеком, о котором мне следовало бы знать, и, не припомнив никакого другого выдающегося Брука, кроме поэта Руперта Брука, я спросила, не родственник ли он ему. И тогда мистер Барух с легким упреком по буквам назвал мне свою фамилию. В ту же секунду в уголке памяти мелькнули слова «Уолл-стрит», и мне припомнилось, будто в Лондоне я слышала, что он друг Уинстона. Он оказался человеком интересным и непредвзятым. Большинство этих блестящих мужчин лишены предрассудков насчет России, когда беседуешь с ними с глазу на глаз. В Англии все точно так же.

Меня повели на премьеру «Полуночного безумства». Казалось, это театр, который не закрывается никогда. Ему с трудом удавалось выплевывать людей, только что посмотревших вечернее представление, и одновременно протискиваться впускающим тех, кто прибыл на полуночное шоу. Странное место — этакий танцевально-ужинно-ресторанный зал, где выкатывается сцена, а артисты прогуливаются, танцуют и поют «по-свойски» среди гостей. Полагаю, мужчинам это безумно нравится. Подобное заведение имело бы огромный успех в Лондоне. Актрисы были хорошенькие, изысканно одетые, и шоу сменяли друг друга в стремительном калейдоскопе, отчего кружилась голова и захватывало дух. Мы пробыли там до глубокой ночи, но когда мы уходили, веселье все еще было в самом разгаре. Интересно, это сюда ли отправляется занятой американский деловой человек, когда дневные труды позади? Если так, он напоминает мне предложенного Чичериным секретаря, который «работает днем, так что свободен по ночам...»

Четверг, 10 февраля 1921 г.

Обедала с мистером и миссис Уигем. Он — редактор журнала Town and Country, шотландец по происхождению. Это был один из самых милых приемов, на каких мне доводилось бывать, — просто бальзам на душу. Я сидела рядом с Джо Дэвидсоном, с которым давно хотела познакомиться; там была миссис Уитни, Макэвой, мистер Харрисон Роудс, а также певец и художник Гуардиабассе. Все сплошь люди дела.

Мистер Дэвидсон меня поразил. Я ожидала увидеть типичного американца, но он выглядит как чернобородый большевик, говорит по-французски как француз (причем предпочитает именно его) и много лет прожил в Москве. Самый настоящий космополит. У него тонкое чувство юмора, светские манеры и та самая американская быстрота мышления. Я обнаружила, что разговариваю с ним так, будто мы знакомы всю жизнь. Смеясь, он сказал, что читал мой дневник в Times и возненавидел меня с первой же секунды. Возненавидел за то, что я это сделала! Он заявил, что, конечно, и сам бы так поступил, выпади ему шанс, но мы сошлись на том, что это был шанс именно для женщины. Троцкий никогда не раскрылся бы ни с кем другим, кроме меня! Мы подумываем вернуться туда вместе, рука об руку.

Я ушла вместе с Макэвоем, и по дороге в лифте он обронил: «Какой прекрасный был прием, совсем как в Англии!» Я согласилась, а едва сдерживаемое хихиканье лифтера заставило меня добавить специально для него, что мы имели в виду комплимент. Интересно, не был ли лифтер часом ирландцем!

11 февраля 1921 г.

В одиннадцать у меня был репортер из Christian Herald, а в двенадцать — двое из American Hebrew. Все они оказались людьми с интеллектом. Затем, прямо посреди всего этого, объявился Хьюго К., и я просто бросила представителей еврейской прессы. Я взяла Х. пообедать с мистером Ливрайтом и двумя господами из киноиндустрии. Полагаю, им хотелось взглянуть на мое лицо. Я не считаю, что оно годится для съемок, к тому же я слишком высокая, но все равно было интересно с ними познакомиться и взглянуть на вещи под новым углом.

Я обедала у мисс Купер Хьюитт, дочерей Абрама Хьюитта, некогда бывшего мэром Нью-Йорка. Атмосфера там царила совершенно особенная, ни на что в Нью-Йорке не похожая. Самый настоящий старый свет; большинство гостей расспрашивали меня о моей семье, вспоминали дедушку и, казалось, очень любили моих тетушек.

12 февраля 1921 г.

В часу часу дня закончила вступление к «От Мейфэра до Москвы», пока в прихожей его ждал курьер мистера Ливрайта.

В восемь я обедала у мистера Уайли и обнаружила собственную фотографию в рамочке, висящую между портретами Ленина и Троцкого. Изящный комплимент, который я оценила, и которого больше никто не заметил! Среди гостей были Жерары, полковник с миссис Хаус, Уолтеры Росены, Артур Поллен, английский военно-морской эксперт, и кое-кто еще. Поллен довольно долго удерживал всеобщее внимание рассуждениями о разоружении и позиции Англии, причем держался несколько догматично. Спорить было невозможно, так как он повышал голос и, казалось, болезненно воспринимал любые возражения. Я сидела рядом с мистером Жераром и чувствовала, что он все тот же видный, заметный посол США в Берлине образца 1916 года — но он как прочитанная книга о войне: интерес к нему пропал. Впрочем, он рассказал нам, что мистер Гардинг говорил ему о своем намерении пригласить европейских премьер-министров в Вашингтон для обсуждения вопросов мира. Все сошлись на во мнении, что это великолепная идея; все также согласились, что было безумием так до основания разрушить Центральные державы. Общее настроение по отношению к Франции было критическим.

Мистер Поллен был прав насчет рушащейся Европы и необходимости всеобщего мира и согласия.

После ужина я немного поболтала с полковником Хаусом, который показался мне человеком очень здравомыслящим в отношении России.

Он согласился со мной в том, что я правильно поступила, не ввязываясь в политические споры, поскольку, по его словам, от этого не будет никакой пользы, а меня лишь неправильно поймут.

13 февраля 1921 г.

Я обедала с «Зимородком» — так мы называем в Лондоне миссис Корнелиус Вандербильт! Ее палаццо на Пятой авеню меня несколько разочаровало: оно не идет ни в какое сравнение с особняком Отто Кана и лишено той атмосферы. В одной из гостиных висел прекрасный Тернер, а в галерее было полно Коро и Милле, однако особого интереса или декоративности они не представляли, а может, их просто было слишком много. Я сидела рядом с хозяином дома, чья аккуратная бородка и непроницаемое, почти не улыбающееся лицо напомнили мне один из большевистских типов, что я то и дело видела за кремлевским table d’hôte. Ему недоставало лишь поношенной одежды и чуть менее ухоженной бороды. Это заставило меня задуматься о том, как хорошо выглядели бы некоторые большевики, стань они миллионерами.

После обеда, когда женщины вышли из столовой, кто-то бросил реплику в том духе, что в просторных комнатах приятно находиться, когда в них никого нет. Наша хозяйка заметила, что разделяет эту мысль, считая, что большой дом должен быть полон людей и радовать как можно больше народу. «Всем, что у меня есть, я хочу делиться», — заявила она, а затем, повернувшись ко мне: «Пожалуйста, передайте это большевикам...» Я спросила, с какой стати мне передавать подобные послания, — она, очевидно, приняла меня за вестницу богов. Внезапно разговор переключился на меня и мои планы. Меня спросили, собираюсь ли я по возвращении жить в Ирландии, ведь у моего отца там было имение? Я ответила, что живу там, где есть работа, а потому могу остаться здесь или уехать в Россия. Миссис Вандербильт выглядела несколько удивленной и поинтересовалась, платит ли Россия лучше любой другой страны. Этого я не знала, но совершенно точно то, что любая страна платит больше, чем Англия! Эта тема денег внезапно ее взволновала — дрожащим, сварливым голосом, пока остальные женщины молча сидели вокруг, она устроила мне перед камином допрос с пристрастием насчет этого жалованья. Кто мне платил? Платили ли мне Ленин и Троцкий? Что я называю государственными деньгами? Чьи это деньги и откуда они берутся? Я ответила, что не знаю, и в душе у меня даже возникло сильное желание все объяснить, раз уж она так заинтересовалась — но как я могла рассказать, откуда взялись деньги, за которые я должна была расписаться перед «Всероссийским центральным исполнительным комитетом Советов...» чеком, подписанным Литвиновым (бюст которого я не ваяла), с выплатой через стокгольмский банк?

Миссис Вандербильт сочла это ужасным и заявила, что я ее очень расстроила. Она добавила, что правительство мистера Вильсона никогда не занималось и не могло бы заниматься подобными вещами! Мне пришло в голову, что между методами правительства мистера Вильсона и русского Совнаркома общего, пожалуй, немного, но в конце концов кто вообще докажет, что вильсоновская форма правления правильна?

В общем, вышло довольно неприятно, и я ушла при первой же возможности, всю дорогу до дому размышляя о том, зачем только она пригласила меня к себе.

Боюсь, я раздражала ее с самого начала: когда она пригласила меня на обед, на ее карточке не было указано ни адреса, ни телефонного номера в справочнике; так что, отвечая, я подписала конверт как смогла: «Миссис Корнелиус Вандербильт, Нью-Йорк», добавив приписку: «Пожалуйста, уважаемый почтальон, доставьте это куда-нибудь на Пятую авеню».

14 февраля 1921 г. Отель «Уильям Пенн», Питтсбург

Рут Джирлофф, мой секретарь, разбудила меня телефонным звонком, сообщив, что без двадцати семь. Как же я терпеть не могу это американское «без двадцати» (of), особенно когда я еще не проснулась и приходится делать над собой усилие, чтобы сообразить, означает ли это «до» или «после». Приведя себя в чувство и осознав, что на часах двадцать минут седьмого, я разбудила Луизу, которая приготовила мне завтрак. Дика я будить не стала и даже обрадовалась, что его сон дает мне повод не прощаться с ним. Так проще. Я оставила их в квартире совершенно одних, всего эту дворочку. Если бы Луиза умерла ночью, откуда бы кто узнал и как бы Дик выбрался наружу или дозвался хоть кого-нибудь? О таком лучше не думать. Провидение, я знаю, позаботится обо мне до самого конца.

Мы доехали до железнодорожного вокзала, похожего на оперный театр, причем отапливаемого. Какая цивилизация —! Думаю, бедняки приходят туда спасаться от холода. Наверное, не разрешают; или же они, как и я, предпочитают свежий воздух. Мы сели на поезд до Питтсбурга в 8:05. Десятичасовое путешествие. Поезд оказался очень комфортабельным, большую часть пути я проспала и ничего не ела, радуясь передышке от еды. Почти все время я читала «Люди и сталь» Мэри Хитон Ворс, выпущенную моим издателем. Книга очень мощная, ее сила — в величайшей простоте и чеканности стиля. Она произвела на меня колоссальное впечатление, но я пожалела, что прочла ее: она формирует мое мнение еще до того, как я куда-либо прибыла.

Вот лишь некоторые факты: «72% всех сталелитейщиков находятся за чертой, определяемой правительственными экспертами как минимальный уровень комфорта для семьи из пяти человек», что означает: три четверти рабочих стальной отрасли не могут заработать на американский уровень жизни. «В 1919 году нераспределенная прибыль составила 493 048 201,93 доллара, что на 13 000 000 долларов превышает общие расходы на заработную плату и жалование» корпорации U. S. Steel. Мне не дано постичь экономику; вздумай я обсуждать это с каким-нибудь капиталистом, мне в голову полетели бы опровергающие статистические данные, а я бы все равно ничего не поняла. И все же мне интересно, почему это я — пусть наивно и невежественно — всегда инстинктивно разделяю точку зрения рабочих, а не работодателей.

В 6:50 по прибытии меня встретили мистер и миссис Робинсон с сыном, управляющие фирмы Heinz Pickles («57 сортов»!). Эмиль Фухс, работающий над мемориалом Хайнца, передал им, что я приеду. Они прислали машину и отвезли меня в отель «Уильям Пенн». Я отклонила их приглашение на ужин, так как чувствовала себя довольно уставшей. После ужина в мой номер зашли репортеры. О, как же мне надоели одни и те же вопросы о Ленине и Троцком! Как бы мне хотелось осмелиться рассказать им, что я думаю на самом деле.

15 февраля 1921 г.

Миссис Робинсон заехала за мной в десять утра и сначала покатала по городу, а затем отвезла на фабрику Хайнца. Город построен в месте слияния двух рек, поэтому он может расти только ввысь, а не вширь. Солнце с трудом пробивалось сквозь туман копоти, поднимающейся от фабричных труб. Миссис Робинсон извинялась за некрасивый вид города. Она ошибалась: он был страшно красив. Все выглядело словно на картине Уистлера, но, конечно, здесь нет красок, нет живой природы, а по ним через какое-то время начинаешь сильно тосковать.

Приехав на фабрику Хайнца, мы сначала вошли в административное здание; холл отделан мрамором, с мраморными колоннами, фонтаном посередине, мраморными бюстами на постаментах по всему периметру и фреской работы английского художника, изображающей различные этапы производства Хайнца. Подошел мистер Робинсон и приставил к нам гида, чтобы провести нас повсюду. Это первая фабрика на моем веку, оказавшаяся интересной. Поистине удивительно видеть, как плоский лист жести попадает в машину, становится круглым и спаивается, движется дальше, чтобы к нему прикрепили донышко, и, не останавливаясь, несется наверх и вниз на следующий этаж, где его механически наполняют запеченной фасолью и закрывают крышкой. С той минуты, как лист жести попадает в машину, и до момента, когда банка запечатана и наполнена, проходит четыре с четвертью минуты. Цех по производству жестянок был восхитителен: яркие, блестящие, сияющие баночки неслись, катились и прыгали, казалось, повсюду — наверху и кругом, танцуя сказочный танец под музыку и гул механизмов. Пространство над головой было заполнено ими; они неслись в разных направлениях с разной скоростью на разных уровнях по небольшим железным желобам. Сам процесс меня заинтересовал, но, поняв его суть, я просто встала посреди зала и отдалась общему впечатлению, и от этого мне вдруг захотелось рассмеяться в голос — до того это было нелепо и радостно.

Сын мистера Робинсона, работающий мастером в одном из цехов, подвел меня к окну и указал на небольшой одноэтажный дом, в котором когда-то жил Троцкий и где у него была типография. Должно быть, Троцкий провел здесь немало времени, раз в США столько домов, претендующих на то, что он в них жил!

Было без двадцати час ночи. Я только что вернулась с потрясающего вечера на Сталетрубном заводе Чальфонта. Я обедала с мисс Чальфонт. Она спросила меня, хочу ли я большой прием или нет. Я ответила, что предпочла бы побывать на самом производстве, поэтому она распорядилась, чтобы никто не наряжался к ужину, и мы вчетвером отправились сначала в «резиденцию», где живут соцработники (очень милый дом — там висели три репродукции картин Гейнсборо и Рейнольдса с изображением «красивой миссис Шеридан»), потом в кинотеатр для рабочих, а затем на сам завод.

Я уходила оттуда с чувством полной растерянности... шум, мощь, жар, люди, казавшиеся неважными, управляли механизмами, казавшимися живыми.

Было жутко, когда рычаг открывал дверцу печи и гигантская раскаленная труба, похожая на орудийный ствол, мягко, но неуклонно подталкивалась железными пальцами в пасть огня, после чего дверца захлопывалась. Это было неумолимо — как рука Судьбы. Когда цилиндр выходил с другого конца и проходил сквозь струю холодной воды, столкновение холода с жаром порождало взрывные звуки, похожие на пальбу из тяжелых орудий в бою, и нам приходилось уворачиваться от брызг искр.

Рабочие выглядели странно — в основном словаки и итальянцы. Чальфонты гордятся добрыми отношениями, сложившимися между ними и рабочими. Я не заметила на лицах озлобленности, но мне было неприятно чувствовать себя в их глазах праздной любопыткой — знали бы они...!

16 февраля 1921 г. Питтсбург

Побывала в Музее Карнеги, где куратор, мистер Дуглас Стюарт, быстренько меня провел. Устроить такой галопом по Европам тур было с моей стороны очень по-американски, но не по-американски — проявить столько поверхностности. По правде говоря, у меня была назначена встреча на три пятнадцать в Женском пресс-клубе, где я должна была стать почетной гостьей. Музей оказался очень интересным, и мне страшно хотелось остаться подольше. Больше всего мне запомнилась мраморная ваза с резными фигурами работы Барнарда. Это тот самый скульптор, который выполнил статую Линкольна, вызвавшую столько споров в Англии. Там были прекрасные картины: Уистлер («Человек со скрипкой»), Орпен, завоевавший золотую медаль! «Керцогиня Ратленд» кисти Бланша, по поводу которой мистер Стюарт высказался довольно забавно: он находился в отпуске и ничего не знал о приобретении обществом картин за рубежом; представьте его изумление, когда он получил телеграмму: «Герцогиня Ратленд полностью застрахована — Ллойдс». В архитектурном зале я увидела великолепные слепки с фасадов французских соборов, но мне пришлось уйти и спешить в Женский пресс-клуб. Это был ужасный момент, когда я вошла в ресторан Маккрири и обнаружила там около сорока женщин, сидевших в торжественном кругу. Меня со всеми перезнакомили, а затем объявили, что от меня ждут «пары слов».

Почти два часа после этого меня донимали вопросами, на которые я отвечала изо всех сил. Иногда вопросы меня интересовали, — они почти всегда были умными.

Я обедала с мистером Робинзоном, который после этого отвез меня посмотреть стекольный завод Хайнца.

Четверг, 17 февраля 1921 г. Питтсбург.

Мистер Робинсон заехал за мной в половине второго, и мы вместе с управляющим металлургическим заводом Карнеги отправились на машине в Дюкейн. Дорога заняла около трех четвертей часа — этот район показался еще более деловым и ощетинился куда большим количеством башен доменных печей, чем даже Питтсбург.

Почти три часа мы ходили по этим цехам. Наш проводник был эрудированным и интересным человеком, но я тщетно пыталась уследить за процессами. У меня осталось лишь смутное представление.

Сначала мы увидели печь, куда заливают железную руду, где она плавится и превращается в расплав. Она вытекает по широкому желобу жидкого огня, который изливается в железный чан. Шлак, более легкий и остающийся на поверхности, задерживается ситом и отводится в другой желоб; так они разделяются. На выброшенном шлаке образовалась семимильная полоса — огромные валы, на которых проложили железнодорожную колею. Пока мы там находились, отверстие печи засорилось, и огненный поток иссяк. Мы наблюдали, как рабочие с огромными длинными кочергами, сдвинуть которые могли только трое мужчин, пытались пробить отверстие. Через несколько минут извлеченная кочерга оказалась настолько короткой, что с ней мог управиться один человек. Это повторялось несколько раз. Вместе работали великолепные чехословаки и темнокожий мужчина. Их прилипшие, пропитавшиеся насквозь рубашки облегали их молодые, сильные, натренированные тела. С них лился пот. Они работали ритмично и почти неторопливо, словно этот процесс длился вечно и потому спешить было некуда. Они напоминали драматических актеров пантомимы, они не произносили ни слова. Шум шипящей, брызжущей, визжащей печи заглушал любые звуки человеческих усилий. Редко когда устье печи оставалось засоренным так долго, как это. Я удивлялась, почему мы так долго ждем, хотя ничего не происходит, но наш гид, знавший, чего мы ждем, не пытался увести нас прочь. Тем временем рабочие безуспешно тыкали своими железными инструментами. Мне это казалось каким-то гигантским существом, которое визжит и протестует против того, что что-то идет не так. Вдруг, пока мы там стояли, раздался мощный рев, шипение и извержение, и с великим напором хлынул поток оранжевого жидкого огня. Когда поток двинулся по своему руслу, вверх взмыли и заплясали в воздухе фейерверочные искры — искры, которые взрывались, сказочно, призрачно и почти нагло-легкомысленно. Ночью это должно быть поистине захватывающе. Но мне отказали в ночном посещении, и даже когда я пришла днем, мне сказали, что я первая женщина, допущенная сюда за десять лет——!

Мы продолжили прослеживать путь жидкости через остальные процессы — хотя и не все, ибо по прошествии трех часов мы не закончили. Но у меня кружилась голова от звуков и зрелищ, казалось, будто провел полдня в дантовом «Аде». Более того, мои ноги устали не меньше головы, и хотя я собиралась вернуться в пять, было уже шесть, когда я шла по отелю «Уильям Пенн»! Внимание, которое я, судя по всему, привлекала, заставило меня задуматься, не настигла ли меня за эти несколько часов слава в прессе, но когда я добралась до своего номера и увидела в зеркале свое черное лицо, я поняла, какую бурю подняла в лифте!

Пресса, казалось, решительно была настроена против меня. Несмотря на все мои старания быть любезной и интересной с репортерами, приходившими брать у меня интервью, в печати не появлялось ничего достаточно значительного, чтобы привлечь хоть малейшее внимание к моему существованию или моей лекции. То ли дело было в антибританских настроениях, то ли, что более вероятно, в том, что индустриальный капиталистический Питтсбург не испытывал ни малейшего желания слышать что-либо о Ленине или Троцком, что не носило бы бранного характера.

С глубокой усталостью, полным унынием и некоторым страхом перед аудиторией, поистине в совершенно превратном состоянии духа меня везли в машине Робинсонов в сопровождении отца и сына в Институт Карнеги к восьми часам.

Очаровательный профессор истории Джеймс из Питтсбургского университета представил меня наполовину пустому, холодному и безразличному залу!

Я предваряла лекцию просьбой к аудитории позволить мне для собственного удовлетворения выразить несколько слов признательности Питтсбургу, прежде чем я начну свой рассказ о Москве. Я сказала:

«Я в этой стране всего две недели, но провела время maravillosa (прекрасно). Что же касается Питтсбурга, я здесь всего три дня, но меня приняли столь гостеприимно, что за это время я многое успела впитать».

«Я видела в Питтсбурге то, что обычный питтсбуржец воспринимает как должное и в чем не замечает красоты. Я видела город днем и ночью, похожий на картину Уистлера. Я слышала ночью звуки, похожие на шум прибоя о берег, и это был гул непрекращающихся машин. Я видела печи и раскаленную добела сталь; я видела машины с руками и пальцами, казалось бы, обладающие способностью человека к рассуждению».

«Я боготворю силу как стихию, силу и энергию в людях, силу и мощь в механизмах. Вы сочтете меня эмоциональной и глупой, если я скажу, что вышла из оглушающего грохота стального завода с тем же чувством, какое испытываю после прослушивания органной музыки в соборе. Вы никогда не чувствовали, видя что-то очень прекрасное, что оно почти слишком прекрасно, чтобы его воспринять? Бывают и моменты счастья, когда чувствуешь, что недостаточно велик, чтобы вместить их».

«Питтсбургские заводы подобны большевизму — это нечто столь грандиозное, что мой разум не в силах постичь. И это возвращает меня к моей теме: в конце концов, вы пришли сюда не для того, чтобы слушать мои впечатления о Питтсбурге, а чтобы составить собственные впечатления о Москве...»

Затем я принялась рассказывать холодной малочисленной аудитории запинающимся голосом, то и дело многое забывая, историю своей поездки в Москву. И поскольку это походило на разговор с замкнутым, неотзывчивым человеком, я чувствовала себя парализованной — мне хотелось остановиться, я спотыкалась на фразах и у меня провалами исчезала память! В моей лекции не было жизни. К тому же я устала, а в голове шумели доменные печи... Это было страшное испытание, и я обрадовалась, когда все закончилось.

Вместе с Рут Джирлофф я села на поезд, мистер Робинсон провожал нас на вокзале. Он был так добр.

Поезд был ужасен. Наконец-то мне есть на что пожаловаться! Как роскошный, избалованный американец терпит свой ночной спальный вагон — для меня загадка. Вот уж чему им стоило бы поучиться у Европы. В Англии, Франции и Италии гораздо комфортнее. Моя ночь не поддается описанию. Кровать за занавеской — это все, что получаешь, ни квадратного фута уединения, чтобы встать и раздеться. Мне пришлось вылезать из одежды, сидя или лежа на постели. Затем, всякий раз, когда кто-нибудь проходил по проходу вагона (а они проходили), они задевали мои занавески, которые раздвигались настолько (несмотря на пуговицы), чтобы впустить полоску электрического света, которая меня будила. К тому же люди шли по проходу и свистели, а рано утром, когда на небе еще сияли звезды, пассажиры, собиравшиеся выходить на следующей остановке, собирались вместе и громко разговаривали... я не могла сомкнуть глаз, пока двое мужчин обсуждали деловые вопросы. Какими бы усталыми мы ни были, сон не мог бороться с такими условиями.

Пятница, 18 февраля 1921 года. Нью-Йорк.

Утомленная развалина, в полдень я прибыла в Нью-Йорк, и, к моему удивлению и радости, Хьюго Келер привез Дика встретить меня на вокзал. Затем я отправилась в Нумизматическое общество, где обнаружила свою выставку полностью устроенной и готовой к открытию в два часа. Там уже находились несколько представителей прессы.

Переставлять почти ничего не пришлось. Сотрудники «Нумизматического» должны были работать как сверхъестественные существа. Мистер Бертелли, литейщик по бронзе, подретушировал патину и сотворил чудеса. Я была в восторге.

Это очень волнительно — видеть собственную выставку —

Суббота, 19 февраля 1921 года.

Мы с Хьюго отправились на ланч к миссис Гарри Пэйн Уитни в ее студию. Я сидела рядом с миром Бобом Ченлером, с которым раньше не встречалась. У него голова великого французского ученого и голос вроде бычачьего рева. Когда-то он был женат на Кавальери! По другую сторону от меня сидел мистер Чилде Хассам, художник; напротив — мистер —— и Джо Дэвидсон. Там было множество незнакомых мне людей, и среди них я встретила кузена Шеридана по имени Питтман. Симпатичный и милый, я была рада признать в нем родственника. Пол Маншип заглянул позже; мы с ним, Дэвидсоном и Бобом Ченлером, не вынеся шума или духоты, в конце ланча поднялись наверх в студию и танцевали под граммофон. Мистер Ченлер, слегка сумасшедший и оттого привлекательный, поцеловал меня в минуту душевного подъема! Это очень по-американски. Они могут целоваться публично,——!

После ланча Рут Дрейпер показала несколько пародий. Это чистейший талант.

Было трудно оторваться от такой привлекательной компании. Мне нравится миссис Уитни и ее разрыв с условностями. Кажется, ей удается воплотить истинный богемный дух. Я помню, как Джон Нобл рассказывал мне о ней много лет назад — она добрая фея для борющихся за существование художников.

Джо Дэвидсон и Пол Маншип приехали на мою выставку в машине Хьюго. Было мило с их стороны приехать; скульпторы в Англии не так любезны друг к другу, как здешние ко мне. Здесь царит какой-то другой дух. У меня выдалось сумасшедшее время: хотелось поговорить со всеми друзьями, которые появились.

Я вернулась домой как раз вовремя, чтобы переодеться, и Джо Дэвидсон заехал за мной и отвез в Манхэттен-опера-хаус. У нас не было времени пообедать. Это была моя первая поездка в оперу со времен Москвы. Зал был полон и очень восторжен. Партер, казалось, состоял в основном из любителей музыки иностранного происхождения, причем в большинстве своем не в вечерних туалетах. Это было очень демократично и гармонично. Мне понравилось.

После этого Хьюго заехал за нами, и мы отправились на квартиру Гуардиабассе на ужин. Он сам приготовил макароны, и я помогала ему. Он поет и рисует, и кажется очень полезным человеком в хозяйстве!

Мы были шумной компанией, и снизу неоднократно раздавались просьбы шуметь потише! Что показалось мне странным для квартиры-студии. Американская вечеринка всегда шумная. Я не могу понять, почему нельзя услышать собственный голос. Думаю, дело в том, что они разговаривают на более высоких тонах, чем мы. У них развито чувство товарищества, и когда они собираются вместе, чтобы «хорошо провести время», это ошеломляет. Интересно, что они думают о нас? Полагаю, мы кажемся им смертельно скучными.

Воскресенье, 20 февраля 1921 года. Нью-Йорк.

Вчера ночью внезапно пошел снег, и к утру его нанесло на дюймы. Дик был в восторге. Хьюго Келер повел нас на ланч в отель «Сент-Реджис» напротив, а на обратном пути Дик остановился, чтобы порыться в снегу вместе с пожилой женщиной, которая счищала сугробы перед своим домом. Я наблюдала за ними несколько минут, и старушка сказала Дику: «Подумать только! Какая будет помощь папочке в один прекрасный день». Дик совершенно будничным голосом ответил: «У меня нет папочки, его убили». «О-о... — произнесла женщина, — в эту ужасную войну, полагаю?» «Да, — ответил Дик, — в эту войну — и мы ведь ничего от этого не выиграли...» Из уст пятилетнего ребенка это прозвучало жутковато. Наконец я оставила его там с лопатой, и его лицо было восхитительно розовым. Луиза могла наблюдать за ним из окна, а мы с Хьюго спустились на подземку к «Нумизматическому». Я впервые ехала на метро и с удивлением увидела, что призыв «Не плевать» написан на трех языках. Один из них, конечно, итальянский, а другой — идиш!

Сегодня вечером у меня был первый вечер дома. Я решительно отказалась идти на ужин, на который согласилась у миссис У. Хьюго хотел, чтобы я пошла, но я не стала. Я заставила его выполнить его обеденное обязательство, а сама поужинала с Луизой. У каждой было по яйцу и чашке кофе. Это был рай, и я легла спать пораньше.

Понедельник, 21 февраля 1921 года.

Гриффин Барри заехал за мной и отвез меня на ланч на Вашингтон-Плейс в странное полуподвальное заведение, где нас угостили отменной итальянской едой. Там были Мэри Хитон Ворс, автор книги «Люди и сталь», и Кеннет Дюран.

Я обсуждала «Людей и сталь» и Питтсбург с Мэри Хитон Ворс; она увидела красоту и величие заводов так же, как и я. Я сказала, что, по моему мнению, основа трудовых конфликтов здесь заключается в том, что рабочая сила является чужеродной и не только подвергается эксплуатации, но и любая попытка чужеродного труда взбунтоваться не терпится. Когда в Питтсбурге я спросила, выиграл ли рабочий класс что-нибудь от своей Стальной забастовки 1919 года, мне категорически ответили: «Нет» — на что я возразила, что английский рабочий человек выигрывает что-то каждый раз, когда бастует! Мне привели следующий аргумент: «Им необязательно работать на заводах, если они не хотят——». «Нет, — сказала я, — но разве вы можете обойтись без них?» «Нет——».

Мэри Ворс говорит, однако, что я неправа насчет того, будто эксплуатируют именно чужеродную рабочую силу. Она утверждает, что с американским фермером на западе обращаются ничуть не лучше.

Все они, однако, признали, что в Питтсбурге нет такой нищеты или плохих жилищных условий, как, например, в Лондоне, Халле, Ньюкасле и т. д. Английские трущобы, пожалуй, самые трагические в мире.

После ланча я отправилась с Барри и Дюраном в его офис. Ощущение было такое — чисто Москва! Я так хорошо знаю этот тип клерков в подобных конторах. Я познакомилась со всем персоналом и увидела гранки, предназначенные для публикации в следующем номере журнала «Советская Россия».

Интересно, что старая филадельфийская семья с Риттенхаус-сквер произвела на свет Кеннета: аскетичного большевика с архаичным лицом. Лицо, принадлежащее лесам, и душа, принадлежащая трудящимся мира. Не всегда рабочий класс и условия труда порождают революционеров и мировых реформаторов. Их порождает реакция. Интеллектуальный вольнодумец и свободный наблюдатель вопреки самому себе вытесняется из собственной сферы — человеческое сочувствие, чувство справедливости вкупе с отвращением к узким предрассудкам, к глубокой тупости социальной буржуазной прослойки.

Общество, которое чисто светское и не интеллектуальное, скучно во всем мире. В некоторых странах его монотонность разнообразится пороком. В этой стране оно менее порочно (по-видимому) и более скучно, менее интеллектуально и более чрезмерно консервативно. Ни один человек с воображением или духом не мог не отшатнуться от этого. Мы с Кеннетом — реакционеры!

Из бесцельного и столь же консервативного мира я неожиданно попала в Россию. Там я широко открыла глаза на новое, борющееся, стремящееся человечество. Что бы я из этого ни поняла — а признаюсь, поняла я немногое, — было очевидно, что этот новый мир преследует ИДЕЮ. Правы они или нет, они жили самоотверженно и были готовы на любые жертвы. Раньше я не встречала людей, готовых чем-то пожертвовать ради идеала. Возможно, я встретила бы их и не ездя в России, но в кругу, которым я была окружена, они не существовали. В России я осознала, что огромная масса угнетенных людей поднялась на борьбу за свет. Я была впечатлена. Я была признательна, а через некоторое время воодушевлена. Именно потом, когда я вышла из России, мой собственный мир пробудил во мне реакцию бунта. Предельная глупость, а также узколобость моего собственного класса сделали свое дело.