Луи Альбер Бэнкс

«Бессмертные песни лагеря и поля: История их создания и вдохновения»

Страница 1 из 4 · 54 913 зн. · 63 мин. чтения

Every attempt has been made to replicate the original as printed. Some illustrations have been moved from mid-paragraph for ease of reading.

(etext transcriber's note)

БЕССМЕРТНЫЕ ПЕСНИ\nЛАГЕРЯ И ПОЛЯ БОЯ

БИТВА ПРИ БАНКЕР-ХИЛЛ\n(С известной картины Трамбулла)

The Burrows Brothers Co.

———

Imperial Press

CLEVELAND

Моей сестре\nЛасибель Эйнсворт Вуд\nс любовью и благодарностью\nпосвящает автор

Page The American Flag 17 Joseph Rodman Drake Adams and Liberty27 Robert Treat Paine Yankee Doodle41 Unknown The Star-Spangled Banner53 Francis Scott Key Hail Columbia67 Joseph Hopkinson Columbia, the Gem of the Ocean77 Thomas à Becket The Flag of our Union87 George P. Morris John Brown’s Body97 Charles S. Hall Dixie109 Dan Emmett The Battle Cry of Freedom125 George F. Root Song of a Thousand Years137 Henry Clay Work Tenting on the Old Camp Ground149 Walter Kittredge The Battle Hymn of the Republic159 Julia Ward Howe Just Before the Battle, Mother171 George F. Root When this Cruel War is Over181 Charles Carroll Sawyer Marching through Georgia193 Henry Clay Work My Maryland205 James Ryder Randall All Quiet Along the Potomac217 Ethel Lynn Beers The Old Folks at Home227 Stephen Collins Foster The Blue and the Gray237 Francis Miles Finch Rule, Britannia249 James Thomson The Watch on the Rhine259 Max Schneckenburger The Marseillaise269 Claude Joseph Rouget de Lisle The Blue Bells of Scotland279 Annie McVicar Grant Recessional291 Rudyard Kipling

Page Thomas à Becket 76 Otto Eduard Leopold von Bismarck-Schönhausen 258 John Brown96 Joseph Rodman Drake16 Daniel Decatur Emmett108 Francis Miles Finch236 Stephen Collins Foster226 Ulysses Simpson Grant216 Joseph Hopkinson66 Julia Ward Howe158 John Wallace Hutchinson148 Francis Scott Key52 Rudyard Kipling290 La Fayette268 Robert Edward Lee204 Abraham Lincoln124 George Pope Morris86 Robert Treat Paine26 Albert Pike118 George Frederick Root170 Charles Carroll Sawyer180 William Tecumseh Sherman192 Charles Edward Stuart, the Pretender278 James Thomson248 George Washington40 Henry Clay Work136

Монумент Банкер-Хилл

Page Battle of Bunker HillFrontispiece Bunker Hill Monumentxii Washington Monumentxiv Mount Hood22 Statue of the Minuteman at Concord, Massachusetts32 Liberty Bell37 Boston Common46 Fort McHenry58 The Capitol72 Statue of Liberty80 West Point Military Academy90 Harper’s Ferry102 Picking Cotton112 Fort Sumter130 The White House142 Moccasin Bend152 Faneuil Hall164 Fortress Monroe176 U. S. Battle-Ship “Maine”186 Sherman burns Atlanta and marches toward the sea198 Plymouth Rock202 The Invasion of Maryland210 Mount Vernon222 “Still longin’ for de old plantation,

And for de old folks at home”232 Grant’s Monument242 The Tower of London254 National Monument, Niederwald264 Vieux Port, Marseilles274 Stirling Castle284 Houses of Parliament296

Монумент Вашингтону

ДЖОЗЕФ РОДМАН ДРЕЙК

АМЕРИКАНСКИЙ ФЛАГ.

When Freedom, from her mountain height,

Unfurled her standard to the air,

She tore the azure robe of night,

And set the stars of glory there!

She mingled with its gorgeous dyes

The milky baldric of the skies,

And striped its pure celestial white

With streakings of the morning light;

Then, from his mansion in the sun,

She called her eagle bearer down,

And gave into his mighty hand

The symbol of her chosen land!

Majestic monarch of the cloud!

Who rear’st aloft thy regal form,

To hear the tempest trumpings loud,

And see the lightning-lances driven,

When stride the warriors of the storm

And rolls the thunder-drum of heaven!

Child of the sun! To thee ’tis given

To guard the banner of the free,

To hover in the sulphur smoke,

To ward away the battle stroke,

And bid its blendings shine afar

Like rainbows on the cloud of war,

The harbingers of Victory.

Flag of the brave! Thy folds shall fly,

The sign of hope and triumph high!

When speaks the signal trumpet tone

And the long line comes gleaming on

(Ere yet the life-blood warm and wet

Has dimmed the glistening bayonet),

Each soldier eye shall brightly turn

To where thy sky-born glories burn,

And, as his springing steps advance,

Catch war and vengeance from the glance.

And when the cannon mouthing cloud

Heaves in wild wreaths the battle shroud,

And gory sabres rise and fall,

Like shoots of flame on midnight’s pall;

There shall thy meteor-glances glow,

And cowering foes shall shrink beneath

Each gallant arm that strikes below

That lovely messenger of death.

Flag of the seas! On ocean wave

Thy stars shall glitter o’er the brave;

When death, careering on the gale,

Sweeps darkly round the bellied sail,

And frighted waves rush wildly back

Before the broadside’s reeling rack,

Each dying wanderer of the sea

Shall look at once to heaven and thee,

And smile to see thy splendors fly

In triumph o’er his closing eye.

Flag of the free heart’s hope and home,

By angel hands to valor given;

Thy stars have lit the welkin dome

And all thy hues were born in heaven!

As fixed as yonder orb divine,

That saw thy bannered blaze unfurled,

Shall thy proud stars resplendent shine,

The guard and glory of the world.

—Joseph Rodman Drake.

Автор стихотворения «Американский флаг» родился в нищете, но благодаря упорному труду получил хорошее образование и изучал медицину под руководством доктора Николаса Ромейна, который очень любил его. Он получил ученую степень и вскоре после этого, в октябре 1816 года, женился на Саре Экфорд, принесшей ему немалое состояние. Два года спустя, когда его здоровье ухудшилось, он отправился на зиму в Новый Орлеан в надежде на выздоровление. Весной он вернулся в Нью-Йорк лишь для того, чтобы следующей осенью, в сентябре 1820 года, умереть в возрасте двадцати пяти лет. Он похоронен на Хантс-Пойнт в округе Уэстчестер, штат Нью-Йорк, где прошли некоторые годы его детства. На его памятнике высечены следующие строки, написанные его другом Фитц-Грином Халлеком,—

“None knew him but to love him,

Nor named him but to praise.”

Дрейк был поэтом с самого детства. Сохранившиеся анекдоты о его ранней юности свидетельствуют о плодовитости его воображения. Его первые рифмы представляли собой загадку, которую он сочинил, когда ему было всего пять лет. Однажды за какое-то детское прегрешение его наказали, заперев в части чердака, отгороженной деревянными решетками. Его сестры украдкой пришли посмотреть на его страдальческий вид и застали его шагающим по комнате с чем-то вроде меча на плече и наблюдающим за какой-то нелепой кучей на полу — в образе Дона Кихота, совершающего ночной дозор у доспехов в церкви. Знакомого мальчика по имени Оскар он называл «Маленьким Фингалом»; его идеи из книг столь рано искали воплощения в живых образах. В том же духе ребенок с огромным наслаждением слушал рассказы старой соседки о Революции. Он отождествлял себя с происходящим, и однажды, когда он весьма энергично пересказал ей прочитанную балладу, она заметила, что это крутая история, на что он быстро ответил глубоким вздохом: «Ах! В тот день нам пришлось туго, мэм».

Дрейк написал стихотворение «Пересмешник» — одно из тех своих произведений, что пережили и переживут его, — будучи совсем мальчиком. Оно демонстрирует не только счастливую легкость, но и необычное понимание способности к подражанию у молодых поэтов его времени.

ГОРА ХУД

«Американский флаг» был написан в мае 1819 года, когда автору не исполнилось еще и двадцати четырех лет. Он остался неизменным, за исключением последних четырех строк. Изначально он завершался так:—

“As fixed as yonder orb divine,

That saw thy bannered blaze unfurled,

Shall thy proud stars resplendent shine,

The guard and glory of the world.”

Эти строки крайне не устраивали Дрейка, и он сказал Фитц-Грину Халлеку: «Фитц, не мог бы ты предложить строфу получше?» После чего блестящий автор «Марко Боццариса» сел и в пылу вдохновения написал четыре заключительные строки:—

“Forever float that standard sheet!

Where breathes the foe but falls before us?

With Freedom’s soil beneath our feet,

And Freedom’s banner streaming o’er us?”

Дрейк сразу же согласился, что это великолепное улучшение прежней концовки, и включил их в свое единственное стихотворение, гарантированно обреченное на бессмертие. Впервые оно было опубликовано в газете «Нью-Йорк ивнинг пост» в серии, известной как «Произведения Крокера», причем «Американский флаг» стал последним в этой серии.

Молодой поэт был совершенно свободен от тщеславия и жеманства и не испытывал болезненной жажды народных аплодисментов. Когда он лежал на смертном одре, доктор Декай по просьбе его жены собрал и скопировал все его стихи, какие только удалось найти, и принес их ему. «Смотри, Джо, — сказал он ему, — что я сделал». — «Сожги их, — ответил он. — Они ничего не стоят».

Импульсивная натур Дрейка, а также сила, экспрессия и при этом простота выражения в сочетании с безыскусными манерами принесли ему множество друзей. Была в нем та природная вежливость, которая проистекает из доброжелательности, — та, что заставила бы его остановиться, чтобы поднять шляпу или костыль старого слуги, или броситься на помощь ребенку. Его знакомство с Фитц-Грином Халлеком началось с романтического случая на Бэттери однажды днем, когда после стихнувшего ливня небо пересекла радуга. Декай и Дрейк были вместе, и Халтек, с которым они познакомились недавно, беседовал с ними; разговор коснулся мимолетного выражения сиюминутных желаний, и Халтек причудливо заметил, что для него сейчас было бы раем прокатиться на этой радуге и почитать Кэмпбелла. Эта идея очень понравилась Дрейку. Он схватил Халтека за руку, и с того самого момента до его преждевременной кончины они были закадычными друзьями.

РОБЕРТ ТРИТ ПЕЙН

АДАМС И СВОБОДА.

Ye sons of Columbia, who bravely have fought

For those rights which unstain’d from your sires had descended,

May you long taste the blessings your valor has bought,

And your sons reap the soil which your fathers defended!

’Mid the reign of mild peace,

May your nation increase,

With the glory of Rome, and the wisdom of Greece.

And ne’er shall the sons of Columbia be slaves,

While the earth bears a plant, or the sea rolls its waves.

In a clime whose rich vales feed the marts of the world,

Whose shores are unshaken by Europe’s commotion,

The trident of Commerce should never be hurl’d

To increase the legitimate powers of the ocean.

But should pirates invade,

Though in thunder array’d,

Let your cannon declare the free charter of trade;

For ne’er shall the sons of Columbia be slaves,

While the earth bears a plant, or the sea rolls its waves.

The fame of our arms, of our laws the mild sway,

Had justly ennobled our nation in story,

Till the dark clouds of faction obscured our young day,

And enveloped the sun of American glory.

But let traitors be told,

Who their country have sold,

And bartered their God for his image in gold,

That ne’er will the sons of Columbia be slaves,

While the earth bears a plant, or the sea rolls its waves.

While France her huge limbs bathes recumbent in blood,

And society’s base threats with wide dissolution;

May peace, like the dove who return’d from the flood,

Find an ark of abode in our mild constitution.

But, though peace is our aim,

Yet the boon we disclaim,

If bought by our sovereignty, justice, or fame;

For ne’er shall the sons of Columbia be slaves,

While the earth bears a plant, or the sea rolls its waves.

’Tis the fire of the flint each American warms:

Let Rome’s haughty victors beware of collision;

Let them bring all the vassals of Europe in arms,

We’re a world by ourselves, and disdain a provision.

While with patriot pride

To our laws we’re allied,

No foe can subdue us, no faction divide;

For ne’er shall the sons of Columbia be slaves,

While the earth bears a plant, or the sea rolls its waves.

Our mountains are crown’d with imperial oak,

Whose roots, like our liberties, ages have nourish’d;

But long ere our nation submits to the yoke,

Not a tree shall be left on the field where it flourish’d.

Should invasion impend,

Every grove would descend

From the hilltops they shaded our shores to defend;

For ne’er shall the sons of Columbia be slaves,

While the earth bears a plant, or the sea rolls its waves.

Let our patriots destroy Anarch’s pestilent worm,

Lest our liberty’s growth should be check’d by corrosion;

Then let clouds thicken round us: we heed not the storm;

Our realm fears no shock, but the earth’s own explosion.

Foes assail us in vain,

Though their fleets bridge the main,

For our altars and laws with our lives we’ll maintain;

For ne’er shall the sons of Columbia be slaves,

While the earth bears a plant, or the sea rolls its waves.

Should the tempest of war overshadow our land,

Its bolts could ne’er rend Freedom’s temple asunder;

For, unmov’d, at its portal would Washington stand,

And repulse with his breast the assaults of the thunder!

His sword from the sleep

Of its scabbard would leap,

And conduct, with its point, every flash to the deep;

For ne’er shall the sons of Columbia be slaves,

While the earth bears a plant, or the sea rolls its waves.

Let Fame to the world sound America’s voice;

No intrigues can her sons from their government sever:

Her pride is her Adams, their laws are his choice,

And shall flourish till Liberty slumbers forever.

Then unite heart and hand,

Like Leonidas’ band,

And swear to the God of the ocean and land,

That ne’er shall the sons of Columbia be slaves,

While the earth bears a plant, or the sea rolls its waves.

—Robert Treat Paine.

СТАТУЯ МИНИТМЕНА В КОНКОРДЕ, ШТАТ МАССАЧУСЕТС

Отец автора песни «Адамс и свобода» (или, как ее чаще называли в более поздние времена, «О сыны Колумбии») — это тот Роберт Трит Пейн, который был одним из бессмертных подписантов Декларации независимости. Родители дали автору этого гимна имя Томас, но поскольку так звали известного в те времена безбожника, он обратился к легислатуре Массачусетса с просьбой дать ему христианское имя; после этого он взял имя своего отца — Роберт Трит Пейн.

Он был очень развитым не по годам и блестящим юношей. Когда ему исполнилось семь лет, его семья переехала из Тонтона, где он родился, в Бостон, и там он подготовился к поступлению в Гарвардский колледж в одной из государственных школ, поступив на первый курс на пятнадцатом году жизни. Один из его сокурсников написал на него стихотворный пасквиль на стене колледжа, и Пейн, посоветовавшись с друзьями и получив совет ответить тем же, сделал это, осознав тем самым свой поэтический дар, которым впоследствии так щедро пользовался. Почти все свои студенческие сочинения он писал в стихах, причем с таким успехом, что ему поручили роль поэта на студенческой выставке осенью 1791 года и на церемонии вручения дипломов в следующем году. Получив диплом, он поступил в контору мистера Джеймса Тисдейла, но вскоре доказал, что его вкусы лежат в другой плоскости. Его часто уносили мечты, и он делал записи в бухгалтерском журнале стихами. Однажды, когда его отправили в банк с чеком на пятьсот долларов, он встретил по дороге литературных знакомых и отправился с ними в Кембридж, проведя там неделю в наслаждении «пиром разума и излиянием душ», после чего вернулся к своим обязанностям вместе с наличными.

В 1792 году молодой Пейн без памяти влюбился в актрису, мисс Бейкер, шестнадцати лет, которая была одной из первых актрис, выступавших в Бостоне. Их выступления поначалу назывались драматическими декламациями, чтобы избежать столкновения с законом, запрещающим «театральные пьесы». Он женился на мисс Бейкер в 1794 году, за что отец незамедлительно выставил его за дверь.

В следующем году, получая степень магистра искусств в Кембридже, он произнес поэму под названием «Изобретение букв». Вокруг этой поэмы тогда поднялось много шума, поскольку в ней содержались строки, отсылающие к якобинству, которые руководство колледжа вычеркнуло, но которые он прочитал в исходном виде. Поэма вызвала всеобщее восхищение, и Вашингтон написал ему письмо с признанием ее достоинств. Она была немедленно опубликована, и разошлись большие тиражи, причем автор получил полторы тысячи долларов в качестве своей доли прибыли, что, без сомнения, стало очень отрадным вознаграждением для поэта с молодой женой и непреклонным отцом. Впрочем, разрыв с семьей впоследствии был улажен.

Мистер Пейн также является автором поэмы «Господствующая страсть», за которую он получил две тысячи двести долларов. Еще одной его знаменитой поэмой были «Кони Аполлона».

В 1794 году он создал свою первую оду «Восстань, Колумбия», которая, пожалуй, стала тем зерном, из которого позже вырос более пространный гимн,—

“When first the sun o’er ocean glow’d

And earth unveil’d her virgin breast,

Supreme ’mid Nature’s vast abode

Was heard th’ Almighty’s dread behest:

‘Rise, Columbia, brave and free,

Poise the globe, and bound the sea.’”

Его самая знаменитая песня «Адамс и свобода» (которая поется на ту же мелодию, что и «Знамя, усыпанное звездами» Ки, или «Анакреон на небесах») была написана четыре года спустя по просьбе Массачусетского благотворительного пожарного общества. От ее продажи он получил прибыль более чем в семьсот пятьдесят долларов. Эти сборы свидетельствовали о мгновенной популярности, которой редко добивались патриотические песни. В 1799 году он произнес речь по случаю первой годовщины расторжения союза с Францией, ставшую великим ораторским триумфом. После публикации автор направил экземпляр Вашингтону и получил ответ, в котором Генерал говорил: «Можете быть уверены, что ничто не доставляет мне большей радости, чем видеть излияния гения представителей подрастающего поколения, что обещает закрепить наш национальный ранг в литературном мире; как я верю, их твердое, мужественное и патриотическое поведение всегда будет достойно поддерживать его и в политическом».

Предпоследняя строфа песни «Адамс и свобода» отсутствовала в ней в первоначальном варианте. Пейн обедал с мажором Бенджамином Расселом, когда ему напомнили, что в его песне нет упоминания Вашингтона. Хозяин заявил, что не наполнит свой бокал, пока ошибка не будет исправлена, после чего автор, подумав секунду, набросал строки, воздающие столь изящную дань уважения Первому Американцу:—

“Should the tempest of war overshadow our land,

Its bolts could ne’er rend Freedom’s temple asunder;

For, unmov’d, at its portal would Washington stand,

And repulse with his breast the assaults of the thunder!

His sword from the sleep

Of its scabbard would leap,

And conduct, with its point, every flash to the deep;

For ne’er shall the sons of Columbia be slaves,

While the earth bears a plant, or the sea rolls its waves.”

Вместо того чтобы быть добавленной к гимну, она была вставлена туда в таком виде, в каком представлена здесь. В недавних публикациях гимна вторая, четвертая и пятая строфы обычно опускаются.

Блестящий гений Пейна был печально затменен крепким алкоголем — этим злейшим врагом многих людей с ярким литературным будущим. Его солнце, взошедшее с таким гордым величием, закатилось преждевременно около начала войны 1812 года.

Колокол Свободы

ДЖОРДЖ ВАШИНГТОН

ЯНКИ ДУДЛ.

Father and I went down to camp

Along with Captain Gooding,

And there we saw the men and boys,

As thick as hasty pudding.

Yankee Doodle, keep it up,

Yankee Doodle Dandy!

Mind the music and the step,

And with the gals be handy!

And there we see a thousand men

As rich as Squire David,

And what they wasted every day,—

I wish it had been savèd.

The ’lasses they eat up every day

Would keep our house all winter,—

They have so much that I’ll be bound

They eat whene’er they’ve a mind to.

And there we see a whopping gun,

As big as a log of maple,

Mounted on a little cart,—

A load for father’s cattle.

And every time they fired it off

It took a horn of powder,

And made a noise like father’s gun,

Only a nation louder.

I went as near to it

As ’Siah’s underpinning;

Father went as nigh agin,—

I thought the devil was in him.

Cousin Simon grew so bold,

I thought he meant to cock it;

He scared me so, I streaked it off,

And hung to father’s pocket.

And Captain Davis had a gun

He kind o’ clapped his hand on,

And stuck a crooked stabbing-iron

Upon the little end on ’t.

And there I saw a pumpkin shell

As big as mother’s basin;

And every time they sent one off,

They scampered like tarnation.

I saw a little bar’el, too,

Its heads were made of leather;

They knocked on it with little plugs,

To call the folks together.

And there was Captain Washington,

With grand folks all about him;

They says he’s grown so tarnal proud,

He cannot ride without them.

He had on his meeting-clothes,

And rode a slapping stallion,

And gave his orders to the men,—

I guess there was a million.

And then the feathers in his hat,

They were so tarnal fine-ah,

I wanted peskily to get

To hand to my Jemima.

And then they’d fife away like fun

And play on cornstalk fiddles;

And some had ribbons red as blood

All wound about their middles.

The troopers, too, would gallop up,

And fire right in our faces;

It scared me a’most to death

To see them run such races.

And then I saw a snarl of men

A-digging graves, they told me,

So tarnal long, so tarnal deep,—

They allowed they were to hold me.

It scared me so I hooked it off,

Nor stopped as I remember,

Nor turned about, till I got home,

Locked up in mother’s chamber.

Воображение страны пленила и удерживала первенство в Америке на протяжении почти полутора веков, безусловно, мелодия «Янки Дудл», а вовсе не слова этой старой песни.

Однако мелодия эта намного старше. На нее претендуют во многих странах. Когда Кошут находился в этой стране, обращаясь с призывом о свободе Венгрии, он сообщил корреспонденту бостонской газеты «Пост», что, когда сопровождавшие его венгры впервые услышали «Янки Дудл» на пароходе, шедшем по Миссисипи, они сразу же узнали в ней один из старых национальных мотивов своей родины, под который танцевали в тех краях, и пустились в пляс и принялись скакать так, как привыкли делать это в Венгрии.

На нее также претендуют в Голландии как на старинную жнивную песню. Говорят, что когда работники получали в качестве жалованья «столько пахты, сколько могли выпить, и десятую часть зерна», они во время жатвы пели на мотив «Янки Дудл» следующие слова:—

“Yanker, didel, doodle down,

Diddle, dudel, lanther,

Yanke viver, voover vown,

Botermilk und tanther.”

БОСТОН-КОММОН\n(Аллейка Бикон-стрит)

Претензии поступают и из Испании. Американский секретарь миссии мистер Букингем Смит писал из Мадрида 3 июня 1858 года: «Знающие музыку люди с самого начала показа моей находки здесь признавали, что мелодия «Янки Дудл» имеет большое сходство с народными напевами Бискайи; а вчера профессор с севера признал в ней сходство с древним танцем с мечами, исполняемым жителями Сан-Себастьяна по торжественным случаям. Он говорит, что в тех провинциях мелодия варьируется. Первые колена идентичны героическому произведению

Франция выдвигает свои претензии, заявляя, что «Янки Дудл» — это старинная застольная песня виноделов из южной части этой виноградной страны; в то время как Италия также претендует на «Янки Дудл» как на свое достояние.

По всей вероятности, она была завезена в Англию из Голландии.

«Янки Дудл» стала американским институтом в июне 1755 года. Генерал Брэддок, постигшая которого печальна участь, собирал колонистов в лагере близ Олбани для нападения на французов и индейцев у Ниагары. Обитатели глубинки явились в лагерь в пестрой смеси костюмов: от оленьих кож и мехов североамериканских индейцев до каких-то диковинных старомодных военных реликвий столетней давности. Британские солдаты сильно насмехались над их рваной одеждой и странной музыкой, под которую они маршировали. Среди этих регулярных войск из Англии находился некий доктор Ричард Шакбург, который не только умел латать человеческие тела, но и обладал большим искусством латать мелодии. Когда эти гротескные провинциалы маршировали в лагерь, этот сообразительный доктор вспомнил старый мотив, распеваемый кавалерами насмешки над Кромвелем, который, как утверждалось, въехал в Оксфорд на маленькой лошадке с единственным пером, закрепленным на подобие узла, который презрительно называли «макарони». Слова были таковыми:—

“Yankee Doodle came to town,

Upon a Kentish pony;

He stuck a feather in his cap,

Upon a macaroni.”

Доктор Шакбург тут же затеял шутку над неотесанными новичками. Он записал ноты «Янки Дудл», присовокупив к ним живую пародию на Кромвеля, и отдал их музыкантам ополчения как новейшую военную музыку Англии. Оркестр быстро подхватил простой и привязчивый мотив, который словно играл сам себя, и через несколько часов он разносился по лагерю под хохот британских солдат. Это была весьма пророческая шутка, которая приобрела значимость несколько лет спустя. Когда сражения при Конкорде и Лексингтоне положили начало Войне за независимость, англичане, гордо наступая, играли по дороге «Боже, храни Короля»; но после того как они были разбиты и совершали свое бедственное отступление, американцы преследовали их с издевательским «Янки Дудл».

Прошло всего двадцать пять лет после шутки доктора Шакбурга, когда лорд Корнуоллис вступил в ряды тех же самых старых потрепанных континетальцев, чтобы сдать свою армию и шпагу под звуки «Янки Дудл».

Фрэнсис Хопкинсон из Филадельфии, один из подписавших Декларацию независимости и отец Джозефа Хопкинсона — автора песни «Хейл Колумбия», переложил слова своей знаменитой баллады «Битва бочонков» на мелодию «Янки Дудл». Дэвид Бушнелл, изобретатель торпеды, в декабре 1777 года пустил ночью по течению большое количество бочонков с порохом, которые должны были взорваться при столкновении с британскими судами на Делавэре. Свою задачу они не выполнили, но, взорвавшись неподалеку, вызвали панику во флоте, который в течение нескольких часов вел непрерывную стрельбу из пушек и стрелкового оружия по каждому предмету на реке. Это и была «битва бочонков».

На мелодию «Янки Дудл» были спеты бесчисленные куплеты, но приводимая здесь баллада — та самая, которая была наиболее известна и чаще всего распевалась во время Войны за независимость. Говорят, что ее сочинил джентльмен из Коннектикута, чье имя не сохранилось. Точная дата ее первой публикации неизвестна, но поскольку эти куплеты пелись в битве при Банкер-Хилле, это должно было произойти не позже 1775 года.

ФРЭНСИС СКОТТ КИ

ЗНАМЯ, УСЫПАННОЕ ЗВЕЗДАМИ.

O say, can you see by the dawn’s early light,

What so proudly we hailed at the twilight’s last gleaming?

Whose broad stripes and bright stars through the perilous fight,

O’er the ramparts we watched, were so gallantly streaming!

And the rocket’s red glare,

The bombs bursting in air,

Gave proof through the night that our flag was still there;

O say, does that star-spangled banner yet wave

O’er the land of the free and the home of the brave?

On that shore, dimly seen through the mists of the deep,

Where the foe’s haughty host in dread silence reposes,

What is that which the breeze, o’er the towering steep,

As it fitfully blows now conceals, now discloses?

Now it catches the gleam

Of the morning’s first beam,

In full glory reflected now shines on the stream;

’Tis the star-spangled banner! Oh, long may it wave

O’er the land of the free and the home of the brave!

And where is that band who so vauntingly swore

That the havoc of war and the battle’s confusion

A home and a country should leave us no more?

Their blood has washed out their foul footsteps’ pollution.

No refuge could save

The hireling and slave

From the terror of flight or the gloom of the grave;

And the star-spangled banner in triumph doth wave

O’er the land of the free and the home of the brave!

Oh, thus be it ever when freemen shall stand

Between their loved homes and the war’s desolation!

Blessed with victory and peace, may the heaven-rescued land

Praise the Power that hath made and preserved us a nation.

Then conquer we must,

When our cause it is just,

And this be our motto—“In God is our trust:”

And the star-spangled banner in triumph shall wave

O’er the land of the free and the home of the brave!

—Francis Scott Key.

Ни у одной песни не мог быть более вдохновляющий источник создания. Ее автор, мистер Фрэнсис Скотт Ки, был молодым юристом, который покинул Балтимор в сентябре 1814 года, когда еще продолжалась война 1812 года, и под парламентским флагом посетил британский флот с целью добиться освобождения своего друга, некоего доктора Бинза, захваченного в Мальборо. Прибыв на флот, он был вынужден оставаться там во время бомбардировки форта Мак-Генри, поскольку офицеры опасались разрешать ему сходить на берег, как бы он не выдал намерения британцев. Мистер Ки провел на палубе всю ночь, наблюдая за каждым снарядом с момента выстрела до падения и с замиранием сердца прислушиваясь, не последует ли взрыв. Незадолго до рассвета стрельба внезапно прекратилась, но из-за положения корабля он не мог понять, капитулировал ли форт или нападение было отменено. Он шагал по палубе до конца ночи в мучительном ожидании, следя с жгучей тревогой за возвращением дня и каждые несколько минут заглядывая в часы, чтобы увидеть, сколько еще придется ждать; и как только забрезжил рассвет и еще не было видно предметов на расстоянии, он навел подзорную трубу на форт, не будучи уверенным, увидит ли там Звезды и полосы или флаг неприятеля. Наконец забрезжил свет, и он увидел, что «наш флаг все еще там»; а по мере того как продвигался день, он обнаружил по движению лодок между берегом и флотом, что английские войска потерпели поражение и что множество раненых везут на корабли. Наконец мистера Ки уведомили, что нападение на Балтимор провалилось, и ему вместе с другом разрешили вернуться домой, в то время как враждебный флот уплыл, оставив развеваться над фортом Мак-Генри Знамя, усыпанное звездами.

В часы томительного ожидания рассвета мистер Ки задумал песню и набросал несколько строк или кратких заметок, которые помогли бы ему освежить их в памяти, на обороте оказавшегося в кармане письма. Он закончил поэму в лодке по пути к берегу и окончательно отредактировал ее, оставив в том виде, в каком она существует ныне, в отеле в ночь по прибытии в Балтимор, сразу же после приезда. На следующее утро он отнес ее судье Николсону, главному судье Мэриленда, чтобы узнать его мнение; тому она настолько понравилась, что он немедленно отправил ее печатнику Бенджамину Эдесу с указанием отпечатать копии в виде листовок. Меньше чем через час после того, как она попала в руки печатника, она разлетелась по всему городу, была встречена с энтузиазмом и сразу заняла свое место среди национальных песен. Первой газетой, напечатавшей ее, стал балтиморский «Американец».

ФОРТ МАК-ГЕНРИ

Мелодия, сыгравшая столь большую роль в приобретении ею известности, также имеет интересную историю выбора. Два брата, Чарльз и Фердинанд Дюранг, были актерами театра на Холидей-стрит в Балтиморе, но также являлись солдатами. Экземпляр поэмы Фрэнсиса Ки попал к ним в лагерь; ее зачитали вслух роте солдат, среди которых находились братья Дюранг. Все прониклись трогательным красноречием песни, и Фердинанд Дюранг немедленно принялся ломать голову над тем, чтобы подобрать к ней мелодию. Отыскав том музыки для флейты, хранившийся в одной из палаток, он с нетерпением насвистывал отрывки мелодии за мелодией, по мере того как они попадались на его быстрый взгляд. Одна из них, под названием «Анакреон на небесах», поразила его воображение и приковала внимание. Нота за нотой слетали с его сложенных губ, пока со вскриком и прыжком он не воскликнул: «Ребята, я нашел!» И подогнав мелодию к словам, впервые зазвучала песня «Знамя, усыпанное звездами». Как же кричали и хлопали мужчины; ибо никогда еще сочетание поэзии с музыкой не рождалось под воздействием столь вдохновляющих стимулов! Получив краткосрочный отпуск, братья Дюранг вскоре исполнили ее публично. Она подхватилась в лагерях, распевалась у костров на бивуаках, насвистывалась на улицах, и когда был объявлен мир и солдаты вернулись по домам, они унесли эту песню в своих сердцах как драгоценнейший сувенир войны 1812 года.

Песня несет в себе свидетельство того конкретного события, которому она обязана своим рождением, и в силу этого подходит далеко не для каждого времени и случая. Чтобы восполнить этот пробел, время от времени сочинялись дополнительные строфы. Пожалуй, самой примечательной из всех них является следующая строфа, написанная Оливером Уэнделлом Холмсом по просьбе одной дамы во время нашей Гражданской войны, поскольку в тексте не было ни одного стиха, намекающего на предательские попытки против флага. Изначально она была опубликована в бостонском издании «Ивнинг транскрипт».

“When our land is illumined with liberty’s smile,

If a foe from within strike a blow at her glory,

Down, down with the traitor who dares to defile

The flag of her stars and the page of her story!

By the millions unchained

Who their birthright have gained

We will keep her bright blazon forever unstained;

And the star-spangled banner in triumph shall wave

While the land of the free is the home of the brave.”

Мотив, выбранный при столь интересных обстоятельствах, о каких мы рассказали, — «Анакреон на небесах», — принадлежит старой английской песне. Во второй половине XVIII века веселое общество под названием «Анакреонтическое» проводило свои праздничные и музыкальные собрания в заведении «Крон и якорь» на Стрэнде. Теперь это «Клуб Уиттингтона», но в прошлом столетии его посещали доктор Джонсон, Босвелл, сэр Джошуа Рейнольдс и другие. Некий Ральф Томлинсон, эсквайр, был в то время президентом Анакреонтического общества и написал слова принятой клубом песни, а Джон Стаффорд Смит положил их на музыку — как утверждается, на старинный французский мотив. Песня была издана композитором и продавалась в его доме по адресу Уорик-стрит, 7, Спринг-Гарден, Лондон, в период между 1770 и 1775 годами. Таким образом, истоки музыки, так долго ассоциирующейся с этой вдохновляющей песней, растворяются в тайне имени Смита.

Флаг форта Мак-Генри, вдохновивший песню, сохранился до наших дней в довольно хорошем состоянии. На сегодняшний день его длина составляет тридцать два фута, а ширина по вертикали — двадцать девять футов. В своих первоначальных размерах он, вероятно, был сорок футов в длину; вражеские снаряды и деятельность охотников за сувенирами вместе уменьшили его протяженность. Своей большой шириной он обязан тому, что имеет пятнадцать полос вместо тринадцати, каждая шириной почти в два фута. На нем имеются — вернее, имелись — пятнадцать пятиконечных звезд, каждая размером в два фута от кончика до кончика, расположенных пятью зубчатыми параллельными рядами по три звезды в каждой горизонтальной линии. Унион располагается на девятой, красной полосе, а не на восьмой, белой полосе, как на нашем нынешнем флаге. В подлинности этого флага не может быть сомнений. Он был сохранен полковником Армстедом, и на его полосах его рукой проставлены его имя и дата бомбардировки. Он всегда оставался в его семье, и в 1861 году его вдова завещала его младшей дочери, миссис Уильям Стюарт Эпплтон, которая спустя некоторое время после бомбардировки родилась в форте Мак-Генри под его сенью. Ее назвали Джорджианой Армстед в честь отца, и в честь ее рождения драгоценный флаг был поднят на флагшток. Миссис Эпплтон скончалась в Нью-Йорке 25 июля 1878 года и завещала флаг своему сыну, мистеру Эбену Эпплтону из Йонкерса, штат Нью-Йорк, у которого он хранится поныне.

«Знамя, усыпанное звездами» вышло из Испанской войны, крещенное неувядаемой славой. На протяжении всей войны оно было превыше всех остальных — в лагере ли, на поле ли боя — песней, вызывавшей наивысший энтузиазм. Во время бомбардировки Манилы оркестр на британском крейсере, стоявшем неподалеку от американского флота, исполнил «Знамя, усыпанное звездами», тем самым недвусмысленно продемонстрировав сочувствие американскому делу. В траншеях под Сантьяго ее снова и снова пели наши солдаты, и это помогало им больше всего остального вдохновляться на подвиги героической доблести. Однажды, когда армия шла вперед в атаку, музыкант, игравший в оркестре на ми-бемольном альте, оставил свое место и бросился вперед вместе с солдатами атакующей колонны. Конечно, место оркестра — в тылу. Но этот человек, не обращая ни на что внимания, вырвался вперед и ушел далеко на холм вместе с цепью атакующих, неся через плечо валторну, висевшую на ремне. Какое-то время он продвигался незамеченным, пока его случайно не увидел один из офицеров. И он сказал ему: «Что ты здесь делаешь? Ты ничего не можешь сделать; ты не можешь воевать; у тебя нет ни ружья, ни шпаги. Это не место для тебя. Убирайся вниз за тот камень». Солдат на минуту отступил назад, наполовину оглушенный, и, чувствуя натяжение ремня на плече, с отчаянием воскликнул: «Я ничего не могу поделать, я не могу воевать». И тогда он укрылся за камнем. Но почти мгновенно он поднял валторну и заиграл «Знамя, усыпанное звездами». Его услышали внизу в долине, и оркестр тут же подхватил мелодию, и посреди этих вдохновляющих звуков армия ринулась в победную атаку.

ДЖОЗЕФ ХОПКИНСОН

ХЕЙЛ КОЛУМБИЯ.

Hail, Columbia! happy land!

Hail, ye heroes! heaven-born band!

Who fought and bled in Freedom’s cause,

And when the storm of war was gone,

Enjoy’d the peace your valor won.

Let independence be our boast,

Ever mindful what it cost;

Ever grateful for the prize,

Let its altars reach the skies.

Firm, united, let us be,

Rallying round our Liberty;

As a band of brothers join’d,

Peace and safety we shall find.

Immortal patriots! rise once more:

Defend your rights, defend your shore:

Let no rude foe, with impious hand,

Invade the shrine where sacred lies

Of toil and blood the well-earn’d prize.

While offering peace sincere and just,

In Heaven we place a manly trust,

That truth and justice will prevail,

And every scheme of bondage fail.

Sound, sound, the trump of Fame!

Let WASHINGTON’S great name

Ring through the world with loud applause,

Ring through the world with loud applause;

Let every clime to Freedom dear,

Listen with a joyful ear.

With equal skill, and Godlike power,

He govern’d in the fearful hour

Of horrid war; or guides with ease,

The happier times of honest peace.

Behold the chief who now commands,

Once more to serve his country stands,

The rock on which the storm will beat;

The rock on which the storm will beat.

But, arm’d in virtue firm and true,

His hopes are fix’d on Heaven and you.

When hope was sinking in dismay,

And glooms obscured Columbia’s day,

His steady mind, from changes free,

Resolved on death or liberty.

—Joseph Hopkinson.

Джозеф Хопкинсон, подобно Фрэнсису Скотту Ки, автору «Знамени, усыпанного звездами», также был юристом. Он начал адвокатскую практику в Истоне, штат Пенсильвания, но вскоре переехал в Филадельфию, где добился высокого признания в адвокатском сообществе. Четыре года он был членом Конгресса, а впоследствии был назначен судьей окружного суда Соединенных Штатов — должность, которую его дед занимал при британской Короне до Войны за независимость и на которую его отец был избран при формировании судебной системы Соединенных Штатов в 1789 году. Он занимал этот пост до самой своей смерти в 1842 году.

Мистер Хопкинсон был еще молодым человеком, всего двадцати восьми лет от роду, когда написал песню, которая прославит его имя до тех пор, пока жива память об американской свободе. Это было летом 1798 года, когда война с Францией казалась неизбежной. Конгресс заседал в Филадельфии, обсуждая целесообразность объявления войны, и враждебные действия уже фактически начались. Англия и Франция уже воевали, и народ Соединенных Штатов разделился на фракции в поддержку то одной, то другой стороны. Одна партия утверждала, что политика и долг требуют от американцев встать на сторону республиканской Франции; другое крыло настаивало на мудрости сближения с Англией, полагая, что она является великой хранительницей современной цивилизации и что ее триумф означает господство правильных принципов и безопасного управления. Оба воюющих государства пренебрегали нашими правами и казалось, толкали нас прочь от справедливой и мудрой политики Вашингтона, заключавшейся в сохранении строгого и беспристрастного нейтралитета между ними. Перспектива разрыва с Францией была крайне неприятна той части населения, которая надеялась на ее успех, а накал партийных страстей достиг крайнего предела.

Как раз в это время популярному в Филадельфии молодому певцу устраивали бенефис в одном из театров. Этот молодой человек был школьным товарищем Джозефа Хопкинсона. Они поддерживали знакомство и после окончания школы, и в одну из субботних послеобеденных пор он зашел к Хопкинсону, чтобы обсудить свой бенефис, объявленный на грядущий понедельник. Он сказал, что имеет все шансы понести убытки вместо того, чтобы получить выручку от выступления; но если бы он смог раздобыть патриотическую песню, положенную на мотив «Президентского марша», бывшего тогда популярной мелодией, у него, несомненно, был бы полный зал. Бедняга был почти в отчаянии по этому поводу, так как поэты театральной труппы пытались справиться с задачей и пришли к выводу, что слова, подходящие к музыке этого марша, сочинить невозможно. Молодой юрист сказал другу, что попробует сделать для него всё от него зависящее. На следующий день он пришел снова, и песня «Хейл Колумбия» была готова. О ней объявили в понедельник утром, и театр был переполнен до отказа, и так продолжалось вечер за вектором до конца сезона. Ажиотаж вокруг нее стал столь велик, что песню не просто вызывали на бис, но и заставляли повторять много раз каждый вечер, причем зрители подпевали в припеве. Ее также распевали по ночам на улицах толпы горожан, среди которых часто находились члены Конгресса и другие видные государственные деятели. Энтузиазм перекинулся на другие города, и песня подхватывалась и отдавалась эхом на всевозможных общественных собраниях по всей территории Соединенных Штатов.

КАПИТОЛИЙ

Целью мистера Хопкинсона при написании песни, помимо совершения доброго поступка для своего друга и товарища по школе, было пробуждение американского духа, который был бы независим от интересов, страстей и политики обоих воюющих государств и стоял бы выше них, заботясь и переживая исключительно о нашей собственной чести и наших правах. По этой причине в тексте не было никаких намеков на Францию или Англию, на бушующую между ними войну или на наше возмущение их отношением к нам. Именно эта осмотрительность обеспечила песне всеобщую популярность. Она снискала одинаковое расположение у обеих партий, ибо ни одна из них не могла отречься от заложенных в ней патриотических чувств. Она была настолько чистокровно американской и ничем иным, что патриотические чувства каждого американского сердца откликались на нее.

«Президентский марш», для которого специально создавалась поэма и к которому она легко адаптировалась, был сочинён в честь президента Вашингтона, проживавшего тогда в Филадельфии по адресу Хай-стрит, 190. Композитором этой популярной мелодии был музыкальный педагог Филип Рот. О нем осталось не так много записей, но утверждается, что он был весьма эксцентричным персонажем, которого все запросто звали «старина Роат». Также говорят, что он неумеренно нюхал табак. Выдвигались претензии и в пользу профессора Филы из Филадельфии, однако свидетельства говорят в пользу Рота.

В течение юбилейного года автограф песни «Хейл Колумбия» экспонировался в музее Зала Независимости в Филадельфии. Эта копия была написана по памяти 22 февраля 1828 года и передана в дар Джорджу М. Кейну, эсквайру, из Рединга в соответствии с его просьбой. Этот интересный манускрипт имеет пометки на полях, одна из которых сообщает нам, что строки:—

“Behold the chief who now commands,

Once more to serve his country stands,

The rock on which the storm will beat;

The rock on which the storm will beat.

But, arm’d in virtue firm and true,

His hopes are fix’d on Heaven and you.

When hope was sinking in dismay,

And glooms obscured Columbia’s day,

His steady mind, from changes free,

Resolved on death or liberty,”

отсылают к Джону Адамсу, который был президентом Соединенных Штатов в момент написания песни «Хейл Колумбия». Мистер Хопкинсон также преподнес генералу Вашингтону автограф своей поэмы и получил от него благодарственное письмо с комплиментами, которое ныне хранится у его потомков.

ТОМАС А БЕКЕТ

КОЛУМБИЯ, ЖЕМЧУЖИНА ОКЕАНА.

O Columbia! the gem of the ocean,

The home of the brave and the free;

The shrine of each patriot’s devotion,

A world offers homage to thee.

Thy mandates make heroes assemble

When Liberty’s form stands in view,

Thy banners make tyranny tremble

When borne by the red, white, and blue,

Thy banners make tyranny tremble

When borne by the red, white, and blue.

When war winged its wide desolation,

And threaten’d the land to deform;

The ark then of Freedom’s foundation,

Columbia, rode safe through the storm:

With her garlands of vict’ry around her,

When so proudly she bore her brave crew,

With her flag proudly floating before her,

The boast of the red, white, and blue,

With her flag proudly floating before her,

The boast of the red, white, and blue.

The winecup, the winecup bring hither,

And fill you it true to the brim;

May the wreaths they have won never wither

Nor the star of their glory grow dim.

May the service united ne’er sever,

But they to their colors prove true,

The Army and Navy forever,

Three cheers for the red, white, and blue,

The Army and Navy forever,

Three cheers for the red, white, and blue.

—Thomas à Becket.

Эта великолепная песня, пожалуй, столь же популярная, как и любой из американских патриотических гимнов, была написана в 1843 году молодым актером по имени Томас а Бекет. В то время он был занят в театре на Честнат-стрит в Филадельфии. К нему обратился его знакомый мистер Д. Т. Шоу, тоже актер, с просьбой написать для него песню на вечер его бенефиса. Мистер Шоу пытался написать ее сам, но потерпел сокрушительную неудачу. Он предъявил некие патриотические строки и попросил мистера а Бекета высказать свое мнение; тот нашел их грамматически неверными и настолько дефектными по размеру, что они совершенно не годились для переложения на музыку. Они отправились в дом общего друга, и там а Бекет карандашом набросал первые две строфы, а затем, сев за пианино в комнате друга, сочинил мелодию. Вернувшись домой в тот вечер, он добавил третью строфу, написал симфонии и аранжировки, сделал чисовую копию чернилами и отдал ее мистеру Шоу, попросив ни у кого не брать и не продавать копий.

СТАТУЯ СВОБОДЫ

Несколько недель спустя мистер а Бекет уехал в Новый Орлеан, а чуть позже был крайне удивлен, увидев изданный экземпляр своей песни под названием: «„Корумбия, жемчужина океана“, написанная, сочиненная и исполненная Дэвидом Т. Шоу, с аранжировкой Т. а Бекета, эсквайра». Вернувшись в Филадельфию, он разыскал издателя мистера Уиллига, который сообщил ему, что приобрел песню у мистера Шоу. Мистер а Бекет предъявил оригинальную рукопись, написанную карандашом, и заявил о своих правах на авторство, которые мистер Уиллиг признал, отпустив несколько суровых замечаний по поводу поведения Шоу в этой истории. Неделю спустя она появилась под своим надлежащим названием: «„Колумбия, жемчужина океана“, слова и музыка Т. а Бекета, в исполнении Д. Т. Шоу». Песня часто издавалась под названием «Красно-бело-синие» и широко известна как «Песня армии и флота» ввиду особой приспособленности к воссоединениям двух крыльев правительственного военного ведомства.

Мистер Е. Л. Девенпорт, выдающийся актер, исполнял эту песню на лондонской сцене каждую ночь в течение многих недель, и там она приобрела огромную популярность. Она печаталась там под названием «Британия, гордость океана». По этой причине некоторые люди полагали, будто английская версия является оригинальной, а наша — лишь ее адаптацией. Сама часть названия — «жемчужина океана» — в большей степени относится к Изумрудному острову, нежели к Колумбии, и кажется более подходящей для обозначения островной державы вроде Великобритании, нежели континентальной державы вроде Соединенных Штатов. Впрочем, дело начинает идти к тому, что у нас самих может появиться изрядное количество островов.

Хотя красный, белый и синий цвета уже давно составляют иерархический порядок цветов британских национальных флагов, у нас синий цвет — синева юниона, небосвод нашего созвездия звезд — претендует на первое место на наших цветах, красный — на второе, а белый — на третье; так что для нас в песне должно было бы звучать:—

«Несомый синим, красным и белым»,—

вместо:—

«Несомый красным, белым и синим».

Эти огрехи объясняются тем фактом, что автор был англичанином по рождению, и было вполне естественно допустить их. Хотя песня и была написана уроженцем Англии, по своему замыслу и происхождению она была абсолютно американской. В уже упоминавшейся английской версии первая строка изменена следующим образом:—

“Britannia, the pride of the ocean.”

В наши дни дружеского общения с Англией американцы вполне готовы разделить свою песню о «красном, белом и синем» со своими кузенами по ту сторону океана.

ДЖОРДЖ ПОУП МОРРИС

ФЛАГ НАШЕГО СОЮЗА.

A song for our banner, the watchword recall

Which gave the Republic her station:

“United we stand—divided we fall!”

It made and preserves us a nation.

The union of lakes, the union of lands,

The union of States none can sever!

The union of hearts, the union of hands,

And the Flag of our Union forever and ever,

The Flag of our Union forever!

What God in his infinite wisdom designed,

And armed with republican thunder,

Not all the earth’s despots and factions combined

Have the power to conquer or sunder.

The union of lakes, the union of lands,

The union of States none can sever!

The union of hearts, the union of hands,

And the Flag of our Union forever and ever,

The Flag of our Union forever!

Oh, keep that flag flying! The pride of the van!

To all other nations display it!

The ladies for union are to a—man!

And not to the man who’d betray it.

Then the union of lakes, the union of lands,

The union of States none can sever!

The union of hearts, the union of hands,

And the Flag of the Union forever!

—George P. Morris.

Автор стихотворения «Флаг нашего Союза» был одним из виднейших журналистов первой половины девятнадцатого столетия в Америке. Он долгие годы являлся редактором журнала «Миррор», который в свое время был лучшим литературным изданием в стране. Такие люди, как Уильям Каллен Брайант, Фитц-Грин Халлек, Натаниэль П. Уиллис, Теодор С. Фэй и Эпес Сарджент, находили на его страницах возможность выразить поэзию, романтику и философию, струившиеся из-под их блестящих и изящных перьев.

Моррис был автором множества песен и стихов, ставших крылатыми фразами по всей стране. Кто не помнит,—

“Woodman, spare that tree!

Touch not a single bough!

In youth it sheltered me,

And I’ll protect it now.

’Twas my forefather’s hand

That placed it near his cot:

There, woodman, let it stand,

Thy ax shall harm it not!”

И эти другие строки из столь же известного стихотворения «Библия моей матери»,—

ВОЕННАЯ АКАДЕМИЯ ВЕСТ-ПОЙНТ\n(Северо-восточный угол казарм кадетов)

“This book is all that’s left me now:—

Tears will unbidden start—

With faltering lip and throbbing brow,

I press it to my heart.

For many generations past

Here is our family tree:

My mother’s hand this Bible clasped;

She, dying, gave it me.”

И какой школьник четвертьвековой давности не помнит песню «Козодой», первые строки которой неизменно пробуждали его сочувственный интерес?—

“Why dost thou come at set of sun,

Those pensive words to say?

Why whip poor Will?—what has he done—

And who is Will, I pray?

“Why come from yon leaf-shaded hill

A suppliant at my door?—

Why ask of me to whip poor Will?

And is Will really poor?”

Моррис довольно много путешествовал за границей по тем временам, но вместо того, чтобы отучить его от родной земли, это сделало ее для него еще дороже. Он изложил это в известной песне под названием «Я снова с вами», которая настолько точно передает чувства тысяч преданных американских путешественников, что ее стоит повторить здесь:—

“I’m with you once again, my friends,

No more my footsteps roam;

Where it began my journey ends,

Amid the scenes of home.

No other clime has skies so blue,

Or streams so broad and clear,

And where are hearts so warm and true

As those that meet me here?

“Since last, with spirits wild and free,

I pressed my native strand,

I’ve wandered many miles at sea,

And many miles on land;

I’ve seen fair realms of the earth,

By rude commotion torn,

Which taught me how to prize the worth

Of that where I was born.

“In other countries when I heard

The language of my own,

How fondly each familiar word

Awoke an answering tone!

But when our woodland songs were sung

Upon a foreign mart,

The vows that faltered on the tongue

With rapture thrilled the heart.

“My native land! I turn to you

With blessing and with prayer,

Where man is brave, and woman true

And free as mountain air.

Long may our flag in triumph wave,

Against the world combined,

And friends a welcome—foes a grave,

Within our borders find.”

В этой песне мы видим дух, в котором создавался «Флаг нашего Союза». За десять лет до Войны за объединение, когда предвестия надвигающейся бури уже витали в воздухе, этот поэт и путешественник, для которого флаг его страны служил таким источником вдохновения во время странствий по чужим краям, излил свое сердце в этом гимне Флагу. Музыку к нему написал Уильям Винсент Уоллес, и песня пользовалась огромной популярностью в военное время. Она достойна популярности до тех пор, пока развевается Флаг Союза.

ДЖОН БРАУН

ТЕЛО ДЖОНА БРАУНА.

John Brown’s body lies mouldering in the grave!

His soul is marching on.

Glory, glory hallelujah!

His soul is marching on.

The stars of heaven are looking kindly down!

On the grave of old John Brown!

He’s gone to be a soldier in the army of the Lord!

His soul is marching on.

John Brown’s knapsack is strapped upon his back!

His soul is marching on.

—Charles S. Hall.

Ни один пророк не способен предсказать, что завоюет народные симпатии. Оригинальная песня о Джоне Брауне, написанная мисс Эдной Дин Проктор, безусловно, куда более связна и понятна, нежели строки, ставшие маршевой песней для более чем миллиона человек и сохранявшие свои позиции на протяжении целого поколения. Ее стоит повторить здесь:—

“John Brown died on the scaffold for the slave;

Dark was the hour when we dug his hallowed grave;

Now God avenges the life he gladly gave,

Freedom reigns to-day!

Glory, glory hallelujah,

Glory, glory hallelujah.

Freedom reigns to-day!

“John Brown sowed and the harvesters are we;

Honor to him who has made the bondsman free;