«Журнал Чемберса, № 22, май 1884 года»

ЖУРНАЛ ЧЕМБЕРСА ПОПУЛЯРНОЙ ЛИТЕРАТУРЫ, НАУКИ И ИСКУССТВА.

CONTENTS

НАША СЫСКНАЯ ПОЛИЦИЯ. У ЛУГОВ И РУЧЬЕВ. КОЛЛЕКЦИИ АШБЕРНЕМА. ЭТЮД ИЗ ОКНА МОЕГО КАБИНЕТА. ИНТЕРЕСНЫЙ ОСТРОВ. МЕСЯЦ: НАУКА И ИСКУССТВА. РАЗНЫЕ ЗАМЕТКИ. «ТОЛЬКО КУЗИНЫ, РАЗВЕ НЕ ВИДИШЬ?»

№ 22.—Том I.

Цена 1½ пенса.

СУББОТА, 31 МАЯ 1884 ГОДА.

НАША СЫСКНАЯ ПОЛИЦИЯ.

Количество убийств, произошедших в Лондоне и его окрестностях за последние несколько месяцев, и крайне малая доля убийц, представших перед судом, во многом опровергают утверждение о том, что столица Англии является «самым безопасным городом в мире» для проживания. И если к списку преступлений против жизни, которые не были и вряд ли когда-либо будут раскрыты, добавить бесчисленные кражи, взломы и прочие посягательства на чужую собственность, остающиеся безнаказанными из-за того, что преступников никогда не находят, едва ли можно отрицать, что мы нуждаемся в новых подходах к нашей детективной системе по той простой причине, что в ее нынешнем виде практические результаты этой системы весьма далеки от удовлетворительных.

Мне довелось, по причинам, о которых здесь нет нужды распространяться, довольно близко познакомиться с французской детективной системой и методами, используемыми для раскрытия преступлений в Париже. Эти две системы — лондонская и парижская — кардинально отличаются друг от друга. У нас все обстоит так, будто генерал, командующий армией на поле боя, отправляет шпионов в лагерь неприятеля, заботясь лишь о том, чтобы те были одеты и вели себя так, дабы каждый сразу понял, кто они такие. С другой стороны, французская детективная система основана на том принципе, что враг — а именно преступники, среди которых агентам приходится собирать сведения, — никогда не должен догадаться, кто эти шпионы. Поистине, имея в своем распоряжении пятьдесят-шестьдесят детективов, доведенных до совершенства в искусстве маскировки, разве не намного проще обнаружить следы преступления и личность преступников, чем это возможно при нашей системе? Наши детективы известны любому сколько-нибудь опытному лондонцу, и мы вправе полагать, что преступному миру они знакомы точно так же, будто носят форму. Более того, в весьма полезном труде под названием «Уголовный кодекс и руководство по уголовному праву», составленном миром Говардом Винсентом, четко указано, что «представление о том, будто детектив для эффективной работы в районе должен быть никому не известен, в подавляющем большинстве случаев ошибочно, поскольку тогда он не сможет отличить честных людей, которые помогли бы известному должностному лицу, от прочих».

Мне кажется — как, должно быть, кажется и всем, кто изучает этот вопрос, — что в этом кроется наша фундаментальная ошибка, и именно поэтому раскрытие преступлений у нас столь несовершенно. У нас нет шпионов в лагере врага. Наши сыщики — это просто полицейские в твидовых пиджаках и котелках. Большая преступная армия знает их так же хорошо, будто они одеты в свои синие мундиры. Французский детектив не имеет абсолютно никакого отношения к аресту преступников. Он не охотник, стреляющий в птицу, а всего лишь гончая, указывающая, где искать дичь. Французские полицейские агенты, или детективы — многие из которых бывали в Англии по делам и хорошо знакомы с нашей системой, — говорят, что наша регулярная полиция, поддерживающая порядок на улицах, — лучшие стражи мира и порядка, но наша детективная система — худшая и практически самая бесполезная в Европе. И никто из сведущих людей не сможет сказать, что они неправы. Даже самые поверхностные читатели газет не могут не отметить два факта, связанных с преступностью в Лондоне. Во-первых, бдительность рядовой полиции настолько велика, что, как правило, они задерживают огромное количество преступников и добиваются наказания множества правонарушений. Но, с другой стороны, если убийца, взломщик или иной нарушитель общественного порядка умудряется скрыться окончательно и бесповоротно, его ловят редко, если вообще когда-либо ловля увенчивается успехом. Полиция — то есть, разумеется, сыскная полиция — неизменно «нападает на след» в том или ином деле; и на этом все обычно заканчивается. Раскрытие преступлений явно не относится к числу искусств, культивируемых в Англии.

Французский детектив — это человек, в котором любой, кто не знает его лично, никогда не заподозрит связь с полицией. На самом деле он обычно изо всех сил старается скрыть свою истинную профессию даже от самых близких друзей. Подобно нашему лондонцу, занимающемуся «кое-какими делами в Сити», он принимает неопределенное наименование un employé du gouvernement; но в каком именно управлении он «служит» и в чем заключается его «работа», он умалчивает. Как правило, это тихий, скромный человек, который не ищет внимания, но и не избегает его. Искусные навыки перевоплощения в любые образы и то, как блестяще он играет взятую на себя роль, нужно увидеть воочию, чтобы в это поверить. Как правило, ему требуется некоторое время на завершение расследований, но в конечном итоге он редко ошибается и обычно ухитряется добыть разыскиваемую дичь.

Наш английский сыщик — полная противоположность своему французскому собрату (confrère). Он не носит форму, но вполне мог бы ее носить, поскольку его внешность и одежда выдают его с головой, столь же явно, как если бы он щеголял в форме констебля X142. Он благонамеренный и смышленый малый; но как отсутствие надлежащей подготовки, так и система, в которой ему приходится работать, совершенно не приспособлены для раскрытия преступлений, окутанных тайной. Я помню, как несколько лет назад гостил в загородном доме, где у одной из гостьй украли шкатулку с драгоценностями. Вещь была в полной сохранности, когда владелица закончила одеваться к обеду; но пару часов спустя ее горничная хватилась пропажи и подняла тревогу. Были проведены поиски — излишне говорить, что безуспешные. Дом был полон гостей, многие из которых привезли с собой собственных камердинеров и горничных, не говоря уже о многочисленной прислуге самого хозяина дома. На следующее утро в Скотленд-Ярд была отправлена телеграмма; и в назначенный час из Лондона прибыли два сыщика. Они осмотрели комнату, откуда пропала шкатулка; допросили и, как следствие, перессорили между собой всю прислугу дома, а также слуг различных гостей; навели справки на близлежащей железнодорожной станции о пассажирах, уехавших за последние несколько дней; и, наконец, удалились, оставив дела ровно в том же положении, в каком они находились — в каком пребывают и по сей день, и в каком, судя по всему, останутся во веки веков.

В сравнении с вышесказанным могу упомянуть очень похожий случай, свидетелем которого мне довелось стать в Париже. Один мой друг, проживавший с женой, дочерью и двумя слугами (мужчиной и женщиной) au second [на втором этаже] большого старинного дома, однажды утром обнаружил, что у него украли все серебро. Накануне вечером перед сном оно было в полной сохранности; но наутро исчезло. Он обратился в полицию, и в дом был направлен пожилой джентльмен, похожий на управляющего или старшего клерка банка. Ни консьерж, ни кто-либо другой не имел ни малейшего представления о том, кем являлся этот человек. Он пришел якобы по делу к моему другу и поведал о настоящей сути этого дела только ему. Он заглянул снова на следующий день и в течение четырех или пяти последующих дней, специально подстраивая свои визиты на то время, когда мой друг и все его домочадцы отсутствовали. Это давало ему повод в ожидании их возвращения беседовать со слугами или тратить по четверть часа в каморке консьержа. Ему удалось расположить к себе последнего; и в течение следующих нескольких недель, продолжая изредка наведываться якобы к моему другу, он весьма сблизился с прислугой. Все закончилось тем, что в один прекрасный день консьержа арестовали по обвинению в краже серебра. Это стало возможным отчасти благодаря тому, что детектив заметил в комнате консьержа, но главным образом из-за услышанного в месте, где собирались по делам скупщики и посредники краденого, куда детектив отправился под видом вора. Таким образом преступление было раскрыто, а вор по заслугам наказан.

Я упоминаю эти два случая — из немалого числа тех, что мне известны, — чтобы в некоторой степени проиллюстрировать совершенно разные принципы, по которым работают сыщики Англии и Франции. В последней стране, как и во всяком другом государстве Европы, Лондон считается преступным миром благодатным охотничьим угодьем для воров и мошенников всех мастей. Я прекрасно осознаю, что многие англичане сочли бы французский метод сыска скрытным и подлым, и стали бы возражать против подобных «закулисных» методов. Но неужели при обсуждении столь масштабного вопроса, как раскрытие преступлений, власти должны руководствоваться исключительно сентиментальными соображениями? Убийцы, взломщики, воры, мошенники и прочие злодеи не колеблются использовать самые эффективные средства ради достижения успеха. Почему же мы должны поступать иначе? Преступность всех видов день ото дня становится все более изощренной и научной в своих действиях; почему бы нам не воспользоваться каждым возможным преимуществом, которое имеют в своем арсенале преступники? Совершенно очевидно одно: если мы не сменим курс в том, как пытаемся раскрывать преступления, преступные элементы очень скоро приберут все к рукам. Как однажды заметил мне один французский полицейский агент, каждое нераскрытое преступление служит стимулом для дюжины новых того же рода.

Что касается крайне сильного неприятия, испытываемого некоторыми людьми к чему-либо вроде тайной полиции — или, вернее, к замаскированным полицейским агентам, действующим в качестве шпионов в лагере преступного мира, — не следует забывать, что ровно такие же предрассудки существовали полвека назад против «новой полиции» или «пилеров», как их называли, когда те сменили ночных сторожей («чарли») времен наших дедов. Если власти проявят достаточно мудрости, чтобы сформировать и поддерживать действительно эффективную систему тайных полицейских агентов взамен того, что мы ныне называем «офицерами в штатском», результат окажется примерно таким же, как при замене старых сторожей регулярной столичной полицией. Но если это столь необходимое изменение будет затягиваться и дальше, мы станем свидетелями того, как преступный мир будет год от году набираться сил, пока справиться с ним не станет так же трудно, как в некоторых западных штатах Америки. Тайная полиция, точнее говоря, некоторое число законспирированных полицейских агентов, организованных по французской системе — вот что мы должны учредить в скором времени, и чем раньше за это возьмутся, тем лучше. Те, кто нуждается в их услугах, без колебаний прибегают к помощи «частных сыскных бюро» и прочих подобных заведений; почему же правительство должно отказываться от самой мысли о создании такого ведомства, какое здесь отстаивается? Если бы кто-нибудь из влиятельных и авторитетных людей нашей страны мог присутствовать на «деловой» встрече английских, французских и нескольких немецких воров в каком-нибудь из грязнейших притонов «иностранного Лондона», эффективная система тайной сыскной полиции была бы незамедлительно создана в том, что глупо именуют «самым безопасным городом в мире».

В Англии укоренилось странное, но глубоко ошибочное мнение, будто полицейский в штатском вместо форменного костюма способен полностью разобраться в любом совершенном преступлении. Большего заблуждения и представить нельзя. Не только для «преступного мира», но и для почти каждого лондонца, обладающего хоть капелькой наблюдательности по отношению к окружающим, агенты в штатском, как называют наших сыщиков, известны так же четко, как если бы они носили шлем, синий мундира и черный кожаный пояс рядового полисмена. Во Франции все обстоит иначе. Французский детектив, как мы уже отмечали, не имеет абсолютно никакого отношения к вручению повесток или ордеров. Он никогда не арестовывает преступников, но указывает регулярной полиции, где их искать. Лишь в крайне редких случаях он выступает в качестве свидетеля против обвиняемого; а когда это происходит, он в дальнейшем меняет одежду и общий вид до неузнаваемости по сравнению с тем, как выглядел прежде. Французский детектив, не способный замаскироваться так, чтобы его родная мать не узнала, не заслуживает своей зарплаты. Он испытывает величайшую профессиональную гордость в этом искусстве. Одним словом, французские сыщики — это лазутчики, засылаемые армией закона и порядка для выведывания всего о неприятеле, который непрерывно ведет войну против жизни и собственности. В Англии нет аналогичной категории людей, и каковы же последствия? А то, что если убийца, взломщик или иной преступник не пойман с поличным либо не оставляет после себя слишком явных следов того, кто он такой или где его искать, преступления у нас, как правило, остаются нераскрытыми. Рано или поздно, несмотря на наши национальные предрассудки против всего тайного и скрытного, нам придется перенять систему раскрытия преступлений по образцу той, что столь успешно действует во Франции; и чем раньше мы это сделаем, тем лучше, если мы не хотим превратить Англию в целом и Лондон в частности — в еще большей степени, чем сейчас — в благодатное пристанище для всех негодяев Европы. Все французы, посещавшие нашу страну, утверждают, что наша рядовая полиция — лучшая в мире; то, как они поддерживают порядок на улицах, выше всяких похвал, и они правы. И нельзя сказать ни единого дурного слова о характере, честности или помыслах наших сыщиков. Но система, по которой они обучены, в корне порочна. Они — не те люди на не том месте, квадратные колышки в круглых отверстиях.

У ЛУГОВ И РУЧЬЕВ.

ГЛАВА XXX.—ЛЮБОПЫТНО.

«Я иду в деревню, Ада, к мистеру Бичему, но вернусь скоро»,— сказал Рентам своей жене.

Она со своей бледной, изящной миловидностью подходила в качестве пары такому человеку, как Рентам, примерно так же, как газель в компании бенгальского тигра. Но она любила его, верила в него и была счастлива в замужестве не меньше большинства своих соседей. Более того, она считала себя куда счастливее многих из них. Что касается домашних дел, он был образцовым мужем: ни во что из этого не вмешивался. Редко ворчал: с невозмутимым видом съедал свою котлету или стейк, независимо от того, были ли они пережарены или недожарены (разумеется, он не считал нужным упоминать о тех трапезах, которыми баловал себя в «Гоге и Магоге»); и даже обувал пару нечищеных ботинок, не произнося ни слова вслух. Какая женщина не оценит такого мужа?

Миссис Рентам ценила его и была ему предана. Она принесла ему несколько сотен фунтов, которыми ее снабдил отец — сельский лавочник, и из этих денег Рентам, по его словам, сумел бы сделать целое состояние. Ради этой цели большая часть его времени проходила в Сити; и она часто сокрушалась, что бедный Мартин так рьяно стремится «ковать железо, пока горячо» — как он это называл, — что буквально загоняет себя до смерти.

— Ничего, дорогая,— бывало, говорил он: — нет времени лучше настоящего для создания запасов; и у нас будет досуг насладиться жизнью, когда мы сколотим небольшое уютное состояние.

— Но если тем временем ты убьешь себя, Мартин!

— Ерунда, Ада; я слишком крепкий малый, чтобы меня так легко было угробить.

Затем он весело отправлялся в Сити (или на тотализатор). Она вздыхала и садилась ждать счастливого времени, когда это маленькое состояние будет наконец сколочено.

Разговаривая с ней, мужчина был вполне искренен; но в лихорадочном азарте своих спекуляций он напрочь забывал и о жене, и о доме.

В настоящий момент он чувствовал себя непринужденно, поскольку не собирался уходить дальше «Кингс Хед». Поэтому он делал маленькую женщину совершенно счастливой своей изливающейся нежностью и еще больше — известием о том, что она может не ложиться спать и ждать его возвращения. Какое более приятное известие могла получить любящая жена?

Деревня погрузилась во мрак, так как газовое освещение еще не добралось до Кингсхоупа. Слабенький огонек свечи то тут, то там казался тусклым светлячком, старающимся поддержать видимость жизни. Полудюжина лавок с их масляными лампадами выглядела чуть светлее домов, но самые их дальние углы оставались темными и загадочными. Даже «Кингс Хед» и «Черри Три» носили на своих фасадах такие вуали, что незнакомец прошел бы мимо, не догадываясь, что это постоялые дворы, в воротах которых можно найти добрый приют для человека и зверя, и где в базарные и ярмарочные дни гремят шумные гулянья.

В одном из самых темных уголков улицы виднелось маленькое окошко, освещенное единственной «чахлой» свечкой; эта свечка выхватывала из полумрака мешанину сластей, дешевых, кричащих игрушек и копеечных книжек с картинками. Жаждущие взоры группы детей обнаружили там дворец чудес и восторга, полный предметов наивысшего интереса и вожделения. Там был деревянный меч, который юный Ходж почитал более могущественным, чем отцовская лопата и кирка; там красовался золоченый пряничный человечек в треуголке, на которого смотрели с затаенным восхищением как на точную модель Принца Уэльского во всем великолепии королевского убранства. Возникло короткое обсуждение: не должна ли треуголка быть золотой короной, которая несомненно подобает венценосному принцу. Впрочем, спор разрешила крошечная девочка, предположившая, что треуголку принц носит, когда отправляется на прогулку, а корону — когда находится во дворце.

Следующим по силе притяжения была зеленоватая бутыль, полная мятных шариков; при взгляде на нее у детей текли слюнки. Обед лорд-мэра показался бы пустяком по сравнению с тем окном, заваленным сладостями и игрушками.

— Разве вам не хотелось бы получить что-нибудь из этих прекрасных вещей? Как бы мы были счастливы, если бы вся жизнь состояла из золоченых пряников и мятных леденцов!

Именно об этом они и думали, и ошеломленное молчание пало на маленькую группку, когда они обернулись, чтобы поглазеть на фокусника, который прочитал их желание через затылки. Но все они знали доброе лицо джентльмена, так приятно смотревшего на них. Они не заметили тени грусти и жалости в его глазах. Лица младших детей расплылись в улыбках ожидания; старшие же слегка повесили головы — смущенные, сомневающиеся, надеющиеся и смутно опасающиеся, что их застали за каким-то дурным делом.

Мистер Бичем погладил по голове одного из них — ребенка лет шести.

— Положим, у тебя есть шесть пенсов, Тотти, что бы ты сделала?

— Купила бы весь магазин.

— А потом?

— Съела бы всё, — последовал незамедлительный и решительный ответ.

— Как! Разве ты не поделишься с друзьями?

Тотти оглянулась на своих друзей, которые тревожились за ее следующий ответ.

— Их тут целая куча, — изрекла она с некоторой угрюмой жадностью.

— Ну что ж, шести пенсов не хватит на весь магазин; но я отдам их твоему брату, и он должен потратить их на то, что можно легко разделить на равные части, чтобы вы все могли поделиться поровну.

Подарок был принят молча; но стоило ему отойти всего на несколько шагов, как поднялся гам детских голосов, гневно споривших о том, что следует купить на их богатство. Он обернулся и уладил их спор. Пока он был занят этим, его посетила неприятная мысль о том, что наши желания доставляют нам меньше хлопот, чем то, чем мы владеем. Эти дети были счастливы, разглядывая то, на что не надеялись и рассчитывать. В воображении каждый мог выбрать то, что ему или ей больше по вкусу. Затем он явился среди них подобно злого гению и своим пустяковым подарком посеял раздор. Если бы он скупил всё, что было в магазине, неудовольствие все равно осталось бы.

— Коммунизм никогда не приживется,— пробормотал он, удаляясь после того, как по мере сил успокоил своих маленьких подопечных; — эгоистичный индивидуум всегда окажется сильнее него. Мастер Филипп совершает ошибку.

— Тот еще штучка,— прокомментировал это мистер Рентам, наблюдавший за инцидентом снаружи небольшого полукруга света, исходившего из окна кондитерской. — Впал в детство?.. Нет. Я мог бы так подумать, если бы мы не проводили вместе несколько вечеров. Человек, умеющий разыграть партию в «нап» так, как он, вовсе не дурак, каким бы пройдохой он ни был. Впрочем, и не пройдоха... Интересно, с чего это Хадлеру так любопытно узнать про него?

Его первое движение из темноты, где он стоял, выдавало намерение немедленно поприветствовать мистера Бичема; но он передумал, закурил сигару и неспешно поплелся следом. У него возник новый интерес к незнакомцу, проистекавший из глубокого уважения к мистера Хадлеру, ибо он был убежден, что каждое слово этого джентльмена и уж тем более каждый его поступок являются результатом тщательного осмысления и проницательного дальновидения. Тот не стал бы делать ничего без четкого расчета на собственную выгоду. Рентам намеревался разделить эту выгоду. Но поскольку он пока не представлял, в чем она заключается, и действовал в полной темноте, лишь надеясь разобраться во всем по ходу дела, он счел за благо действовать с осторожностью, сохраняя вид услужливого слуги.

Он был уверен, что довольно точно прощупал глубины характера мистера Бичема; однако расспросы мистера Хадлера и сцена с детьми рисовали две столь противоположные грани, что Рентам мог сделать вывод лишь о том, что одна из них неверна. Мистер Хадлер посеял подозрение, что у Бичема есть какой-то замысел, раскрытие которого принесло бы пользу; сцена же с детьми возвращала Рентама к первоначальному впечатлению: перед ним простой в мыслях, но прозорливый джентльмен, готовый время от времени безропотно проигрывать в карты несколько фунтов стерлингов.

У мистера Бичема было так мало гостей в его деревенском жилье, что он еще не находил нужным давать персоналу «Кингс Хед» неприятное, но часто неизбежное указание отвечать «дома нет». Поэтому по прибытии Рентама его имя немедленно передали хозяину. В ответ было передано, что если мистер Рентам будет столь любезен и подождет несколько минут, мистер Бичем будет готов его принять.

Когда его наконец провели в комнату, мистер Бичем как раз запечатывал большой конверт, который положил на стол, чтобы пожать руку гостю. По обе стороны от письменного стола стояли яркие лампы с белыми абажурами, направляя свет ровно на оставленный документ. Рентам без труда смог прочитать адрес.

— Надеюсь, я не мешаю. Вернулся рано и вздумалось заглянуть сюда, покурить сигару и поболтать. Если вы занят, я удеру.

— Никакой необходимости. Мне нужно было лишь подписать конверт другу с вложениями, и это сделано. Добро пожаловать сегодня вечером, хотя вряд ли нам удастся поболтать, поскольку я пригласил молодежь на представление с фокусами.

— Боюсь, я покажусь вам неблагодарным гостем,— смеясь, сказал Рентам,— ибо я твердо нацелился провести вечер тихо с вами наедине, а к фокусникам я не питаю симпатии — все их трюки до ужаса избиты.

— Этот человек покажется вам особенно забавным. Он остер на язык и искусен руками, а также обладает замечательными манерами, хотя вы, возможно, удивитесь, узнав, что он всего лишь уличный артист. Мне следовало бы умолчать об этом, пока вы его не увидели. Впрочем, моя главная радость — и, уверен, ваша тоже — будет заключаться в том, чтобы видеть, как дети наслаждаются чудесами фокусника. Мистер Таппит говорит, что никогда не получает столько удовольствия от работы, как при общении с молодой аудиторией. Для представления мы отвели большую столовую, и все обещает пройти блестяще. Вы должны остаться.

При упоминании имени фокусника Рентам сделал странное движение, словно что-то уронил — на деле это всего лишь пепел с сигары упал ему на рукав. Он стряхнул его в каминную решетку.

— Хотел бы я погружаться в подобные вещи так же, как вы,— с восхищением улыбаясь энтузиазму мистера Бичема, произнес он,— но не могу. Не думаю, что вы смогли бы сделать это сами, если бы у вас на руках была тяжелая и тревожная работа. Но вы принадлежите к счастливчикам, успешно перешедшим Рубикон жизни. Вы уже намолотили своего хлеба и можете развлекаться, не думая о завтрашнем дне. Мне же никогда не позволяют выкинуть завтрашний день из головы.

— Большинство людей так говорят,— ответил мистер Бичем с одной из своих тихих улыбок,— и я всегда думаю, что это происходит потому, что мы растрачиваем сегодняшний день на мысли о завтрашнем.

— Снова в точку,— с открытым смехом воскликнул Рентам.— Полагаю, вы правы; но все мы не можем быть философами. Природа играет наибольшую роль в нашем формировании, какую бы долю ни вносило воспитание. Где черт побери вы подцепили свою философию? На востоке, западе, севере или юге? Путешествовали ли вы ради удовольствия или по делам? Где вы побывали? Что сделали, дабы неизменно зреть солнечную сторону жизни? Вот вам целый ряд вопросов. Не утруждайте себя ответами на них, хотя мне и хотелось бы по возможности узнать, как вы стали таким, каков вы есть — столь невозмутимым и счастливым.

Все это было произнесено столь добродушно — так, будто являлось плодом не более чем праздного любопытства, — что Рентам вообразил, будто весьма искусно обратил проходное замечание себе на пользу. Хозяин теперь просто не мог не поделиться с ним кое-какими прямыми сведениями о своем прошлом.

Мистер Бичем казался позабавленным — не более того.

— Я путешествовал во многих направлениях компаса, отчасти по делам, отчасти ради удовольствия. Везде я находил, что хотя декорации различаются, люди остаются прежними. Те, кому состояние досталось в готовом виде, тратят его — разумно или неразумно, как придется; те же, у кого его нет, борются или желают бороться за то, чтобы сотворить его самим. Кто-то преуспевает, кто-то терпит неудачу: но условия счастья в обоих случаях одинаковы — те, кто легче довольствуется малым, счастливее всех.

«Победил», — подумал Рентам. «Какой же умный хитрюга, отвечает на самые прямые вопросы туманными общими фразами». Вслух же он произнес:

— Полагаю, состояние вам досталось по наследству, и вы могли смотреть на вещи проще?

— Мне кое-что оставили, но, к счастью, недостаточно для того, чтобы позволить себе бездельничать. Не могу сказать, что я работал до седьмого пота, но я работал в правильном направлении, и результат оказался удовлетворительным — по крайней мере, что касается денег.

— Хотел бы я, чтобы вы вырвали страницу из своей книги: это могло бы и меня направить на верный путь.

— Когда-нибудь вы прочтете всю книгу, мистер Рентам, и я буду рад, если она окажется вам полезной.

— Но в какой сфере вы подвизались? Мне бы хотелось узнать.

— Узнаете, узнаете — со временем. Вы позволили своей сигаре погаснуть. Попробуйте одну из этих «ларраньягас»; и извините меня на минуту — я хочу отправить это.

Он взял пакет, замеченный ранее Рентамом на столе, и вышел из комнаты.

«Хотел бы я раскусить его», — размышлял Рентам, закуривая сигару и стоя у очага спиной к огню, обводя комнату цепким взглядом в поисках чего-нибудь, что могло бы удовлетворить его любопытство. «Может, здесь и вовсе нечего раскусывать... Но зачем ему отправлять письма Мэдж Хиткоут в столь поздний час? Я достаточно ясно видел адрес, и это письмо предназначалось ей... Тут есть что выяснить».

(Продолжение следует.)

КОЛЛЕКЦИИ АШБЕРНЕМА.

В 1763 году мистер Гренвилл, занимавший тогда пост Первого лорда казначейства и Канцлера казначейства, привлек к упорядочению бумаг и прочим делам джентльмена, знакомого с древним письмом. Мистер Томас Эстл выполнил работу столь успешно, что два года спустя был назначен генеральным получателем Цивильного листа; впоследствии последовательно занимая должности главного клерка в Архивной службе и хранителя записей в Тауэре. Эстл был усердным и осмотрительным собирателем рукописей; помня о своем долге перед родом Гренвиллов, он завещал по окончании дел передать свою ценную библиотеку маркизу Букингэму за пятьсот фунтов. Этот нобелиат с радостью принял условное завещание и с почестями разместил сокровища бывшего хранителя в Стоу. По мере появления возможностей он и его преемник пополняли собрание Эстла книгами и документами, пока не собрали массу первоисточников по истории трех королевств, не имеющую себе равных среди прочих частных коллекций.

В середине нынешнего столетия Стоу лишился былой славы, и в 1849 году его знаменитые рукописи были выставлены на публичные торги; однако грозившее им рассеивание было счастливо предотвращено графом Ашбернемом, выкупившим всю коллекцию целиком и пополнившим ею собственную обширную библиотеку, богатую произведениями ранней европейской и английской литературы. К моменту смерти графа он являлся обладателем четырех отдельных собраний, известных как Стоу, Барруа, Либри и Приложение. Последнее из них, представляющее собой его случайные приобретения, состояло из двухсот пятидесяти томов, включая богато иллюминированные миссалы и Часословы, отборные копии произведений Чосера, Уиклифа, Гауэра, Данте; английские хроники, монастырские реестры и отдельные рукописи исключительной редкости и ценности. Коллекция Барруа, насчитывавшая семьсот две рукописи, отличалась образцами древних переплетов, иллюминированными рукописями и памятниками ранней французской литературы; тогда как раздел Либри выделялся древнейшими рукописями, списками «Комедии» Данте, творениями ранней итальянской литературы, редкими автографами и письмами выдающихся французских деятелей науки.

В 1879 году все эти сокровища были предложены нынешним графом Ашбернемом попечителям Британского музея за сто шестьдесят тысяч фунтов; однако на их просьбу отделить рукописи от печатных книг граф дал понять, что, раз уж он изначально продешевил со своей библиотекой, за одни лишь рукописи он потребует сто шестьдесят тысяч фунтов; либо пятьдесят тысяч за коллекцию Стоу и пятьдесят тысяч за коллекцию Приложения, если попечители пожелают приобрести только их; на этом переговоры завершились. Осенью 1882 года руководство Музея вновь обратилось к лорду Ашбернему и выяснило, что он согласится продать коллекцию лишь целиком по первоначально названной цене. Хранитель отдела рукописей отправился в Ашбернем-Плейс, изучил собрание том за томом и привез с собой более девяти сотен отборнейших томов и папок с бумагами для осмотра самими попечителями; те пришли к выводу, что, взвесив все обстоятельства, коллекция стоит запрошенных денег, и порекомендовали Казначейству выкупить ее, предоставив попечителям право передать определенные части коллекций Либри и Барруа — как утверждалось, похищенные из публичных библиотек Франции — французскому правительству в обмен на выплату двадцати четырех тысяч фунтов. Казначейство не согласилось на это предложение, не будучи готовым выкупить коллекцию en bloc [единым блоком].

Тогда лорд Ашбернем согласился продать Музею разделы Стоу и Приложения за девяносто тысяч фунтов. Казначейство предложило семьдесят тысяч; после чего граф потребовал возвратить находившиеся у попечителей Музея рукописи на их законное место. Преисполненные решимости предотвратить то, что они почитали невосполнимым национальным бедствием, попечители предложили восполнить нехватку двадцати тысяч путем сокращения ежегодных ассигнований на Музей на четыре тысячи фунтов в течение следующих пяти лет. «Их светлости» были непреклонны, граф оставался тверд; и разочарованным попечителям Музея не оставалось ничего иного, кроме как удалиться, выразив сожаление по поводу плачевного исхода их усилий по спасению драгоценных рукописей от возможного изгнания за рубеж. Неделю или две спустя, впрочем, они были обрадованы устным известием от стража государственной казны о том, что правительство готово приобрести коллекцию Стоу, если ее удастся заполучить за сорок тысяч фунтов. Лорд Ашбернем не захотел снижать цену до такой степени, но согласился принять сорок пять тысяч. Сделка состоялась, Палата общин проголосовала за выделение средств, и столь много обсуждавшиеся рукописи стали достоянием нации.

Каковой бы ни была финансовая ценность коллекции Стоу, хранители нашей великой библиотеки могут по праву радоваться приобретению ее девяти встам девяноста шести томов хартий и картуляриев; древних миссалов и ритуалов; староанглийских хроник; старинных статутов; отчетов о громких процессах; хозяйственных книг; отчетов о королевском гардеробе; папских булл и индульгенций; исторических, юридических и церковных документов; дипломатической, политической и частной переписки; а также бумаг, представляющих большую или меньшую ценность для антиквара, генеалога и общего исследователя. По правде говоря, тематика этой массы рукописей настолько разнообразна, что почти проще перечислить то, чего в ней нет, нежели то, что в ней отыщется. Мы не станем пытаться делать ни того, ни другого, ограничившись перечислением лишь некоторых раритетов коллекции.

Первым среди них идет том англосаксонских хартий, обложка которого украшена фигурами святых и мучеников, а также изображением распятия, выполненным иглой цветными шелками и золотой нитью. Первая хартия в томе представляет собой шесть строк, коими Витред, король Кента, пожаловал определенные земли монахиням Лиминга; при этом Его Величество, «будучи неграмотным», поставил крест напротив своего имени. Еще одной реликвией англосаксонских времен является реестр Хайдского аббатства в Винчестере, большая часть которого, как предполагается, была написана в царствование Канута. На первой странице помещены портреты этого монарха и его королевы «Эльгивы» в парадных одеждах. На четвертом листе содержатся заметки о возведении Завоевателем дворца в Винчестере и о сожжении города в 1140 году Робертом, графом Глостерским. За копией завещания Альфреда следует описание мест захоронения англосаксонских королей и святых, различные формы благословений, список реликвий, хранящихся в Хайде, и календарь святых. На одной из страниц находится фрагмент пасхального гимна exultet, распевавшегося в Великую субботу в монастыре, с музыкальными нотами, состоящими из линий и точек, проставленных над слогами и указывающих своими формами на высокие и низкие тона, коими эти слоги надлежало петь.

Исторический интерес представляют: подлинный протокол судебного процесса над «Жанной д’Арк», датированный 7 июля 1456 года и должным образом подписанный и заверенный нотариами; оригинальная декларация восьми епископов в поддержку притязаний Генриха VIII на власть в церковных делах, в коей они провозглашают, что христианские государи могут издавать церковные законы; а также два маленьких томика — один размером около трех дюймов в квадрат, содержащий различные календари и таблицы, написанные на пергаментных листах, с пометой на форзаце рукой герцога Сомерсета: «Страх Господень есть начало мудрости: уповай на Господа всем сердцем своим; не мудрствуй лукаво пред самим собою, но бойся Господа и беги зла... 1551. Е. Сомерсет». Второй томик размером около дюйма в квадрат, переплетен в золото, покрыт черной эмалью и снабжен двумя маленькими золотыми колечками, с помощью которых его можно было подвешивать к поясу владельца. Он состоит из ста девяноста шести страниц пергамента, на которых записаны семь покаянных псалмов. Это был один из даров Генриха VIII Анне Болейн, подаренный ею — как утверждает Горас Уолпол — ее фрейлине миссис Уайет, когда прекрасная королева прощалась с миром на Тауэрском холме.

Среди других оригиналов политического значения можно отметить отчет о взыскании корабельного сбора, представленный сэру Питеру Темплу, верховному шерифу Бакс, от прихода Грейт-Кимбл, с именами тех, кто заявил об отказе констеблям и оценщикам; имена упомянутых констеблей и оценщиков фигурируют в списке протестующих, во главе которого стоит имя Джона Хэмпдена. Чуть более поздним временем датируется секретная статья договора, заключенного в 1654 году между Людовиком XIV и Протектором Англии об изгнании из Франции Карла II, герцога Йоркского и восемнадцати роялистов, причем Кромвель в обмен брал на себя обязательство изгнать из Англии определенных французов. Этот документ подписан со стороны французского короля де Бордо, а со стороны Содружества — Финнесом, Лислом и Стриклендом. Собственная подпись Короля-Солнце стоит под приказом, адресованным коменданту Бастилии — предписанием разрешить графине де Бюсси ночевать с мужем.

Имеются два литературных раритета в виде трагедии в пяти актах Баула, епископа Оссорийского, скончавшегося в 1563 году; и комедии неизвестного автора, предназначавшейся для представления при дворе Елизаветы на забаву ей и ее приближенным; причем последняя завершается следующими строками, обращенными к королеве Бесс:

May you have all the joys of innocence,

Injoyinge too all the delights of sense.

May you live long, and knowe till ye are told,

T’ endeare your beauty, and wonder you are old;

And when heaven’s heate shall draw you to the skye,

May you transfigured, not transfigured dye!

В первоначальном наброске посвящения, предназначавшегося для неких опер Перселла, Драйден говорит: «Музыка и поэзия всегда признавались сестрами, которые, шагая рука об руку, поддерживают друг друга. Подобно тому как поэзия есть гармония слов, музыка есть гармония нот; и как поэзия возвышается над прозой и ораторским искусством, так музыка есть возвышение поэзии. Каждая из них может преуспевать по отдельности, но несомненно они наиболее великолепны в союзе, ибо тогда ни одной из их совершенств не недостает, поскольку предстают они подобно остроумию и красоте в одном лице». В конце экземпляра «Эссе» Бэкона, преподнесенного миссис Ньюшем в 1725 году «ее слугой А. Поупом», помещен сонет собственной руки поэта, озаглавленный «Пожелание миссис М. Б. на день рождения, 15 июня». Он содержится в его собрании сочинений, развернутый в двадцатистрочное «Послание мисс Марте Блаунт на день рождения».

«Проклятия марокканского императора против двух его старших сыновей, взятые из оригинала, написанного его собственной рукой в реестре главной церкви в Марокко» — вещь курьезная, если едва ли литературная; то же самое можно сказать об образце французского чистописания — серии портретов времен Людовика XIV, выполненных с такой легкостью, будто они созданы единым непрерывным росчерком пера. К каждому портрету прилагается песня с нотами, а завершается том музыкальным произведением работы самого Руссо, сочиненным им в Париже в 1776 году.

Письма — как оригиналы, так и копии, — вошедшие в коллекцию, столь многочисленны, что вдаваться в подробности о каждом не представляется возможным; они охватывают все царствования от Эдуарда III до Георга III, и сколь-нибудь заметных англичан, чьих следов здесь не нашлось бы, поистине единицы; в то время как послания, написанные столь прославленными иностранцами, как дож Андреа Контарини, Франциск I, кардинал Мазарини, Людовик XIV, мадам де Ментенон, Вольтер, Фридрих Великий, Мирабо, Лафайет и Наполеон Великий, красуются в каталоге оглавления.

Мы обязаны упомянуть, что среди сокровищ, приобретенных нацией, находится множество рукописей на ирландском языке, а также рукописей, касающихся истории и древностей Ирландии; помимо этого, здесь присутствует переписка Артура Капела, графа Эссекса, лорда-лейтенанта Ирландии при Карле II. Поскольку правительство решило передать рукописи на ирландском языке и те, что имеют более или менее прямое отношение к ирландской истории и литературе, в бессрочное пользование Королевской ирландской академии для нужд исследователей и широкой публики, большая часть вышеперечисленного будет потеряна для Блумсбери — и насколько велика эта часть, выяснится лишь тогда, когда представители Британского музея и Ирландской академии уладят этот вопрос между собой.

ЭТЮД ИЗ ОКНА МОЕГО КАБИНЕТА.

Их было трое: маленькие, бледные девочки с серьезными глазами, безошибочно узнаваемые как лондонки по отсутствию здорового румянца и крепких членов, кои отличали бы деревенских детей их лет. Старшей было, пожалуй, одиннадцать; младшим — соответственно восемь и шесть; и было одновременно трогательно и мило наблюдать за той преждевременной материнской заботой, с которой старшая сестра — которую малышки звали «Герти» — опекала крошечную крошку, чьей ответственной защитницей она казалась.

Когда я впервые заметил их, они чинно прогуливались по гравийной дорожке сквера, на которую выходило окно моего кабинета. У каждой в руках свободно покачивалась скакалка; младшие, судя по всему, были увлечены каким-то серьезным рассказом, слетавшим с уст их сестры. Вскоре они подошли по верхней стороне сада к моему окну, и мне впервые довелось разглядеть их лица. Каждое по-своему, в детском ключе, было миловидным. Старшая, высокая для своего возраста, стройная и смуглая, отличалась правильными чертами лица и мягкими карими глазами, чье от природы жалостливое выражение усиливалось глубоким траурным платьем и шляпкой с креповой отделкой, которые они все носили одинаково. Две младшие девочки казались менее примечательными на вид: вторая, как мне показалось, была обычной веселой, с ямочками на щеках малышкой, которую — не омрачай ее дух какое-то временное облачко — мне было бы куда легче представить резвящейся вдоволь с другими маленькими завсегдатаями нашего сада; а самая младшая, подобно Гертруде, — задумчивым младенцем с удручающе прозрачным цветом лица и хрупкой фигурой, выдававшей врожденную болезненность. Столо лето; и когда они проходили под моим широко распахнутым окном, я два-или три раза расслышал слово «мама», произнесенное Гертюшей сдержанно и важно; и по благоговейному выражению трех маленьких лиц и их глубокому трауру я заключил, что она освежает в памяти своих подопечных детские воспоминания о недавно ушедшем из жизни родителе.

Я определенно никогда прежде их не видел, иначе бы, при всей моей любви к детям, непременно узнал. Всех остальных ребятишек в саду — от Томми, фамилия неизвестна, двух лет от роду, питавшего слабость к липким сладостям и не любившего нянек, до мисс Милдред Холфорд, подбиравшейся к сладким семнадцати годам и колебавшейся между приступообразной благопристойностью и врожденными замашками сорванца — я знал прекрасно, по крайней мере в лицо; и в своих праздных размышлениях о маленьких незнакомках я сгоряча пришел к выводу, впоследствии подтвердившемуся, что они переехали в один из больших пустующих домов, выходивших фасадом на мой с противоположной стороны нашего сквера.

С того дня я видел их часто, обычно, как и в первый раз, одних: старшая присматривала за младшими, иногда в сопровождении высокой дамы, тоже в глубоком трауре, к которой они обращались «тетя»; иногда со строгой на вид няней-матроной, несшей на руках сверток из белых кружев, в котором, как я полагал, скрывался младенец первых недель от роду. Этот младенец был любимой игрушкой трех маленьких сестер. Ничто на свете не привлекало их внимания, когда присутствовал их крошечный братик; и было любопытно наблюдать за гордостью и восторгом двух старших девочек, когда няня позволяла каждой по очереди отнести укутанную в белое кроху на несколько шагов в сторону и обратно. Не была обделена привилегией побыть нянькой и крошка Этель, младшая из троицы. Слишком слабая и хрупкая, чтобы ей можно было со спокойной совестью доверить драгоценную ношу, она находила высшее наслаждение в том, чтобы сидеть тише мыши на краю парковой скамейки, нашептывая что-то и сюсюкая с бессознательным комочком на коленях, пока няня и старшие девочки караулили в нескольких ярдах от них, причем их удаление явно было непременным и высоко ценимым условием этой невинной «игры в доверие».

Утро за утром, на протяжении первой недели их проживания в нашем сквере, этот распорядок повторялся: младшие то предавались бегу с обручами рядом с Гертрудой, то развлекались куклами или скакалками, то снова слушали, как тетя или Гертруда читают им вслух. Но в субботний утренний час они не появились, как обычно, и я поймал себя на том, что откровенно скучаю по их компании и ломаю голову над туманными догадками, объясняющими их отсутствие. Даже за столь короткий срок мое сердце прикипело к маленьким девочкам, оставшимся без матери, и я начал бессознательно выстраивать фантастические теории об их прошлой и нынешней жизни, чтобы объяснить милую серьезность и не по возрасту женственные манеры старшей девочки, а также ее влияние на младших — ибо в ее поведении не было и следа притязаний на старшесестринские прерогативы, — влияние, которым она явно обладала и умело пользовалась. Право или нет, я так и не узнал, но представлял их себе детьми родителей, между которыми лежала большая разница в возрасте, но которых связывали прочные узы доверия и привязанности. Церемонный вид Гертруды наводил на мысль, что она была скорее компаньонкой, чем игрушкой для своей матери; а то, что материнское влияние было нежным и свободным от капризов, явствовало из кроткой серьезности девочки и из беспрекословного внимания, с которым младшие сестры прислушивались к малейшему ее намеку или упреку. Слова «Мама бы этого не одобрила» или «Папе бы это не понравилось», слетавшие с ее губ, в мгновение ока пресекали редкие капризы Эдит или осушали готовые пролиться слезы Этель; в то же время доверие, царившее между всеми тремя, ясно показывало, что излишний фаворитизм никогда не порождал между ними ревности. Бескорыстная до крайности, Гертруда всегда уступала в любом вопросе чисто личных предпочтений, но она ни на йоту не отступала от того, что считала «маминым» желанием или образцом поведения, а апелляции от ее мнения к тете или няне случались поистине редко.

Таковы были некоторые мои грезы об этих малышках в то субботнее утро. Наступил и миновал час ланча — без каких-либо вестей; и я провел все утро в таком праздном беспокойстве из-за нелепого интереса, который питал к неявке моих маленьких подруг, что, вопреки обыкновению, был вынужден отложить свой полувыходной и снова засесть за работу. Внезапно, оторвавшись от книги в тысячный за тот день раз, я заметил приближающуюся маленькую троицу. Они выглядели менее серьезными, чем обычно, и были явно озабочены, о чем судилось по частым взглядам, которые все до единой бросали на входную калитку в дальнем углу сквера. Наконец причина стала очевидна. Кавитка распахнулась, и пожилой джентльмен в глубоком трауре быстро вошел в сад. Его заметили мгновенно; и с радостным криком «Папа!» все трое детей помчались ему навстречу. Субботний полувыходной «папы» явно был главным событием недели для его маленьких девочек, оставшихся без матери; и впервые с тех пор, как я ее видел, туча печали сошла с глаз Гертюши и на несколько часов растворилась в свете неподдельного счастья. Под началом «папы» они затеяли веселые детские игры, смеясь и резвясь так, как я до того и представить себе не мог; а когда кроткая малышка Этель устала и больше не могла играть, для каждой из младших любимиц нашлось по колену, а для Гертруды — место рядом с отцом, причем было очевидно, что он травит байки и напрягает мозги в поисках волшебных сказок, каждая из которых вознаграждалась единодушными аплодисментами и новыми требованиями проявить память или изобретательность. Так прошел счастливый праздничный день, мирная идиллия в великом прозаическом фолианте лондонской жизни; и когда наконец отец поднялся с места и, зажав по крошечной ручке в каждой из своих, медленно двинулся домой, мне показалось, что краски поблекли в летнем вечере и серые будничные тучи снова начали смыкаться надо мной.

Так пролетали июльские дни, не принося в жизнь моих трех маленьких девочек никаких иных перемен, кроме мерного чередования серьезных утренних прогулок и веселых субботних забав после полудня. Они казались застенчивыми и не стремились заводить друзей среди жизнерадостных юных соседей; а другие дети, казалось, тушевались и сдерживали свои порывы перед лицом мрачного крепа и степенного вида новоприбывших. Время от времени предпринимались робкие попытки сблизиться, в основном по отношению к Эдит, второй из сестер, чьи пухлые щечки внушали больше надежд на успешный исход переговоров, чем чинные лица ее сестер; но подобные попытки случались редко, и, как правило, мой собственный тайный интерес оставался единственным вниманием, уделяемым их делам, так что они преспокойно предавались своему тихому распорядку.

Вскоре подошло время моего отпуска, и я оставил жару и суету Лондона ради деревенского отдыха. К моему возвращению дни заметно коротились, солнце лишилось половины своего блеска, садовые деревья сбрасывали листву, и осенние туманы с зимними морозами стремительно надвигались. Там, как обычно, в первое же утро после возвращения к работе, сидели маленькие леди. Но больше не было тихих часов поджидания солнца на лавочках, и большая часть степенных разговоров словно улетучилась вместе с летним антуражем. Время делало свое привычное дело — рассеивало тучи и облегчало сердца. «Мама» стала не столько свежей реальностью, сколько милым эпизодическим воспоминанием, и молодая кровь младших сестер требовала более активных движений, нежели та степенная прогулка, которой они довольствовались прежде.

Но по мере того как осень переходила в зиму и лондонское небо облачалось в привычную свинцовую униформу, камин вытеснил привлекательность подоконника, и, не считая редких мимолетных взглядов, случайно бросаемых при проходе мимо окна, я потерял из виду мою маленькую триаду девочек.

Весна 187- года наступила необычайно поздно. Солнце упорно отказывалось пробиваться сквозь пелену тумана и мглы; почки словно противились сбрасыванию внешних оболочек и развертыванию своей нежной зелени навстречу опасностям заморозков и губительного восточного ветра. Трава в нашем саду все еще пестрела пятнами и была сырой, а разносчик, казалось, забыл о клиентах в нашем сквере — столь вяло он оглашал окрестности хриплым распевом о своем товаре: «Все в цвету и в росту!» Хотя календарь настойчиво утверждал, что мы вступили в «веселый месяц май», камин оставался абсолютной необходимостью для комфорта, и я долго не решался подкатить письменный стол к окну и занять позиции для хорошей погоды. Наконец перестановка состоялась; и первой группой, бросившейся мне в глаза при переведении взгляда с работы на внешний мир, оказалась уже знакомая мне «серьезная семейка». Но они больше не были одни: рядом с ними шагала дама средних лет с точным и исполненным достоинства видом, для опознания которой в качестве гувернантки требовалось лишь самое поверхностное знакомство с женской природой. Малышки тоже изменились. Гертруда и Эдит заметно выросли. Первая, ставшая еще красивее и скромнее, чем прежде, вытянулась в высокую тоненькую девушку, сулившую грациозность фигуры и осанки, хотя пока еще угловатую и нескладную от слишком быстрого роста. Эдит выглядела более озорной и чуть менее пухлой, чем раньше, и в ней явно угадывался неиссякаемый запас энергии, жаждавшей вырваться на свободу. Но Этель! Увы! Ярче прежнего на милом личике и в неестественно глубоко посаженных глазах читались несомненные признаки болезненности. За долгую суровую зиму она не окрепла, а лишь сдала позиции. Попытки участвовать хотя бы в тихих играх сестер явно превышали ее силы, и поистине горько было улавливать то терпеливое, безнадежное выражение, с которым она ссылалась на усталость как на довод против бездумных детских уговоров Эдит.

Вскоре я заметил, что она оставила попытки присоединиться к играм; да и сама Эдит была вынуждена признать ее доводы и искать компаньонок для резвости среди прочей малышни в садах, со многими из которых она к тому времени успела перезнакомиться. Со временем даже ежедневная прогулка стала непосильной для хрупкого тельца, и была придумана миниатюрная коляска, в которой она, под постоянной и любящей опекой старшей сестры, проводила часы на свежем воздухе. Множество долгих молчаливых утр коротала она под деревьями с младенцем на коленях, пока неиссякаемо терпеливый нежный детский голос ее преданной сестры читал ей книжки или рассказывал сказки. Не раз я прерывал работу, чтобы понаблюдать за этой печальной драмой чистой бескорыстной любви. Не один субботний полдень провел я у окна, не в силах оторваться от простой, но величественной сцены, разыгрывавшейся в том заурядном лондонском сквере, ради поисков радости и развлечения среди шумных мест у реки или в парке.

Те субботние полувыходные перестали быть радостными праздниками для отца и детей. Его приход был столь же неизменным и ожидаемым, как и прежде, но теперь не было радостного бега навстречу у калитки, веселых шалостей, в которых он был младшим ребенком среди компании. Он слишком ясно видел, и Гертруда тоже давным-давно осознала неизбежность медленно, но неуклонно приближающейся разлуки, и трогательную преданность и родителя, и сестры поистине тяжело было видеть. Прошло еще немного времени, и яркое летнее солнце, падающее на сад и резвящиеся группы детей, перестало целовать бледную щечку. Я видел внезапную паузу в играх и беготне, когда обе сестры появлялись по обыкновению на утреннюю прогулку. Я видел, как играющие спешили к ним, и мог вообразить жадные расспросы о маленькой страдалице, взгляды и слова детской симпатии, предлагавшиеся с искренней, хотя и мимолетной увлеченностью, прежде чем они отворачивались, чтобы возобновить игры, увлекая Эдит в качестве компаньонки и оставляя бедную Гертруду одну с ее печальными думами. Пока наконец не настал день, когда расспросы стали бессмысленны. Шторы в доме напротив сквера были плотно опущены; привычная прогулка в саду отменилась; ибо чистая невинная душа младшей сестры отошла в вечный покой; и еще до того, как траурные платья, надетые по матери, были сняты, малютка Этель отправилась присоединиться к ней в лучшем мире, а у Гертруды появилось еще одно светлое воспоминание, хранящееся в юном сердце, еще одно тяжкое горе, добавляющее пронзительности ее мягким карими глазам.

Прошло немало месяцев, прежде чем мне удалось хотя бы мимоходом взглянуть на юных плакальщиц. Сад хранил слишком много ассоциаций с прошлым, чтобы оставаться местом для игр Эдит или ежедневных прогулок Гертруды; и лишь когда мне случалось случайно встретить детей на улице или издалека заприметить их в садах Темпла, ставших теперь их излюбленным прибежищем, я мог судить о том, как моя любимица возвращает себе бодрость духа, или восхищаться ее хрупкой красотой, росшей вместе с ней. Она оправдывала надежды своего детства и расцветала в тихой задумчивой красоте, образуя еще более разительный контраст с жизнерадостной младшей сестрой, чей щебет и веселый смех струились по обителям Темпла, привлекая немало оборонительных взглядов со стороны обремененных синими папками парней, шагавших через эти тихие дворы. Затем последовал долгий перерыв в моем отношении к нашему скверу. Долг позвал меня из Англии на несколько лет, и по возвращении к знакомым местам я обнаружил, что восстановить прежние нити ассоциаций невозможно, как и разглядеть в повзрослевших юношах и девушках, игравших в лаун-тенис в хорошо знакомом саду, тех малышек, за играми которых под присмотром нянь и гувернанток я наблюдал на тех газонах в студенческие годы. Я был вынужден заводить новый круг знакомств на глаз среди другого поколения детей и тщетно искал среди жизнерадостных теннисистов кого-то, кто напомнил бы мне одетых в черное сестер, в детских радостях и печалях которых я научился принимать столь глубокое участие.