«Вчерашние дни с авторами»

Я читала «Жизнь Маргарет Фуллер». Какая трагедия от начала до конца! Она должна была быть отвратительной в Бостоне, несмотря на ее силу и ее сильное чувство долга, с которым я всегда сочувствую; но в Нью-Йорке, где она уменьшилась от сивиллы до «львицы», начинаешь любить ее больше, а в Англии и Париже, где она не была даже такой, еще больше; так что человек подготовлен к глубокому интересу последней половины тома. Конечно, ее пример должен был нанести большой вред девушкам ее окружения. Конечно, также, она — Зенобия дорогого мистера Готорна. Удивляешься, на что была бы похожа ее книга.

Мистер Беннет прислал мне «Нильские заметки». Нам нужно будет обсудить их, а я их еще не читала, так как не испытываю особого восторга от путешествий по Востоку или, вернее, уже устала от них. Ах, как печально будет, когда я не смогу сказать: «Мы поговорим»! Надеюсь, мистер Уэбстер не собирается затевать спор с Англией! Это было бы бедствием; ведь если наши народы не будут дружить, то кто тогда? Что имеют в виду наши министры, никто не знает — полагаю, они и сами едва ли понимают. Вся моя надежда была на мистера Уэбстера. Что ж, это для разговора. Да благословит вас Бог, дорогой друг.

Всегда искренне ваша, М.Р.М.

7 августа 1852 г. Ура! Дорогой и добрый друг, я нашла ту строку без чьей-либо помощи или подсказки. Вчера вечером мне пришло в голову, что она была в каком-то прологе или эпилоге, а поскольку моя маленькая книжная комната очень богата драматическими произведениями, я просмотрела многие сотни этих рифмованных отрывков и наконец сделала открытие, которое, если и не принесет другой пользы, то по крайней мере «очистит мою голову от Корсики», как сказал Джонсон Босуэллу; ибо никогда великий биограф не был так одержим мыслью о Паоли, как я — этой строкой. Она встречается в эпилоге Гаррика, произнесенном при уходе со сцены в июне 1776 года, когда спектакль давался в пользу больных и престарелых актеров.

A veteran see! whose last act on the stage

Entreats your smiles for sickness and for age;

Their cause I plead, plead it in heart and mind,

A fellow-feeling makes one wondrous kind.

То, что я не нашла ее процитированной у Джонсона, убедило меня в том, что она, вероятно, была написана после публикации «Словаря», и в конечном итоге привела меня в нужное место. Удивительно, что эпилоги были как раз исключены при первой постановке одной из моих пьес, «Фоскари», а прологи — при другой, «Риенци».

У меня есть лишь минутка, чтобы ответить на ваше любезное письмо, потому что я была занята гостями, или, вернее, прервана гостями с самого утра, но вы меня простите. Ничто не принесло мне столько пользы, как ваш визит. Мое единственное утешение — надежда на ваше возвращение весной. Тогда, надеюсь, я буду достаточно здорова, чтобы самой показать мистеру Готорну все укромные уголки. Передайте ему это. Я уже собираюсь изучать судебные отчеты и довести до совершенства все, что может помочь в работе над романом. Для меня будет трудом любви выполнить для него небольшую и скромную роль — собрать факты и книги, подготовить палитру для великого живописца.

Кстати, об артистах: в воскресенье здесь был один, который вчера собирался в Аптон. Его целью было зарисовать каждое место, упомянутое в моей книге. Многие места (например, те, что вокруг Таплоу) он уже зарисовал, и К. говорит, что он зарисовал этот дом, и трость, и Фаншон, и, вероятно, ее саму. Я, к несчастью, ушла провожать дорогих гостей, которые радуют меня ежедневно и которых я так хочу вам показать.

Да благословит вас всех Бог, дорогие друзья.

Всегда искренне ваша, М.Р.М.

Swallowfield, September 24, 1852

Мой очень дорогой мистер Филдс: я начинаю очень беспокоиться о вас и слишком часто думаю не только о ширине Атлантики, но и о ее опасностях. Однако я должна скоро получить известия, и я пишу сейчас, потому что жду вашего земляка, мистера Томпсона, американского художника, который рассчитывал застать вас еще в Англии и которому здесь рады, как, полагаю, были бы рады всему Бостону... Люди не стали любить вас меньше, дорогой друг, оттого что скучают по вам.

Я пишу вам сегодня утром, потому что мне нужно кое-что сказать и кое о чем попросить. Во-первых, мне лучше. Мистер Харнесс, который, да благословит его Бог, покинул этот Храм Искусства, Дипден, и восхитительные беседы мистера Хоупа, чтобы приехать и позаботиться обо мне, пробыл в Суоллоуфилде три недели. Он нашел себе приличную квартиру, которую сохранил за собой, и обещает вернуться в ноябре; сейчас он снова в Дипдене. Ничто не могло быть более разумным, чем его образ жизни; он приходил в два часа дня в мой коттедж, и мы вместе ездили на прогулку; затем он уходил обедать к себе, чтобы дать мне три часа полного покоя; в восемь часов он и Расселы встречались здесь за чаем, и он читал Шекспира (в мире нет такого чтеца) до самого сна. При таком лечении неудивительно, что мне стало лучше, но легкая лихорадка не отступает; сделав немного больше, чем следовало, я почувствовала себя хуже еще до его отъезда, и с тех пор мне стало хуже. Однако в целом я чувствую себя гораздо лучше.

Теперь к моей просьбе. Вы, возможно, помните, как я говорила вам об экземпляре моих «Воспоминаний», который зимой был в процессе иллюстрирования. Мистер Холлоуэй, крупный торговец эстампами с Бедфорд-стрит, Ковент-Гарден, занимается им с тех пор и во вторник принес мне показать первый том. Это порадовало бы душу дорогого доктора Холмса. Моя книга будет переплетена в шесть, семь или восемь томов кварто, как получится; и хотя я не чужда библиотечных роскошеств, я не могла поверить в количество и богатство жемчужин, нанизанных на столь тонкую нить. Редчайшие и прекраснейшие портреты, часто по нескольку штук одного человека, и всегда самые лучшие — от великолепных голов великих старых поэтов, от Карлов и Кромвелей до Спрата и Джорджа Фолкнера из Дублина, о которых думали, что их не существует, пока этот эстамп неожиданно не обнаружился в дополнительном томе лорда Честерфилда; для мистера Холлоуэя нет ничего слишком странного. Есть цветная гравюра Георга III — в полный рост, которая действительно оживляет старого короля, настолько поразительно сходство, и множество театральных деятелей: Манден, Эллистон и Кемблы. Есть два портрета «славного Джона» в «Пенраддоке». Затем любопытные старые гравюры старинных домов. У них есть не только двухсотлетняя гравюра замка Доррингтон, но и сам рисунок, с которого она была сделана; и они невероятно богаты изысканными рисунками пейзажей, выполненными современными художниками специально для разных мест, упомянутых в книге. Кроме того, есть всевозможные характерные автографы (отличный автограф Поупа); короче говоря, нет ничего, чего нельзя было бы достичь при неограниченных расходах (мистер Холлоуэй сказал мне, что его наниматель, крупный городской купец с безграничным состоянием, постоянно призывал его не жалеть средств, чтобы достать все, что можно купить за деньги), в сочетании со вкусом, мастерством и опытом. Конечно, количество имен собственных и названий мест стало одним из поводов оказать моей книге честь, о которой я и не мечтала; но, кроме того, есть энтузиазм по поводу моих сочинений со стороны миссис Диллон, супруги владельца, для которой она предназначена в качестве подарка на день рождения. Теперь я хочу попросить вас достать для мистера Холлоуэя как можно больше автографов и портретов американских писателей, которых я назвала — дорогого доктора Холмса, Готорна, Лонгфелло, Уиттьера, Прескотта, Тикнора. Если кто-нибудь из них добавит пару строк своего письма к своему имени, это было бы любезностью, и если, раз уж они за это возьмутся, они пришлют еще два простых автографа, ибо я слышала о двух других экземплярах, находящихся в процессе иллюстрирования, и ожидаю, что их владельцы обратятся ко мне со дня на день. Мистер Холлоуэй писал по торговым связям в Филадельфию, но, вероятно, потому, что обратился не по адресу и не к тому человеку, и потому, что ограничил своего корреспондента во времени, результатов не получил. Если есть гравюра дома профессора Лонгфелло, тем лучше, или любые другие автографы американцев, упомянутых в моей книге. Простите за беспокойство, дорогой друг. Вы, вероятно, увидите эту работу, когда приедете в Лондон весной, и тогда поймете, какой интерес я проявляю к ней как к великой книге искусства. Также мой дорогой старый друг, леди Морли (корреспондент Гиббона), которая в свои восемьдесят три года увлекается новыми книгами и полна энтузиазма, как девушка, поручила мне разузнать о вашей новой писательнице, авторе ——, кто она и все о ней. Что касается меня, я еще не закончила книгу и никогда не закончу. Помимо моей полной неприязни к ее болезненности, однобокости и преувеличениям, я замечаю, что та популярность, которую она приобрела в Англии, а вероятно, и в Америке, определенно плохая, того рода, которая не может и не будет длиться — крик, который всегда по существу односторонен и обычно ошибочен...

Всегда искренне и преданно ваша,

М.Р.М.

5 октября 1852 г. ДОРОГОЙ МИСТЕР ФИЛДС: Вы подумаете, что я преследую вас, но я узнала, что мистер Диллон, для которого мистер Холлоуэй так великолепно иллюстрирует мои «Воспоминания», собирается отправить тома переплетчику 1 ноября. Поэтому я пишу, чтобы умолять, в случае если вы еще не отправили американские автографы и портреты, переслать их непосредственно мистеру Холлоуэю, 25 Бедфорд-стрит, Ковент-Гарден, Лондон. Очень глупо не подождать, пока будут собраны все материалы, но это задумано как подношение миссис Диллон, и я полагаю, что приближается какая-то годовщина. Мистер Диллон — большой любитель и хранитель прекрасных гравюр; его коллекция, одна из лучших частных коллекций в мире, оценивается в шестьдесят тысяч фунтов. Он друг дорогого мистера Беннока, который, когда я рассказала ему о комплименте, сделанном моей работе крупным городским человеком, сразу сказал, что это может быть только мистер Диллон. Я дважды виделась с мистером Бенноком за последние десять дней, один раз с мистером Джонсоном и мистером Томпсоном, вашим собственным бостонским художником, который мне очень понравился и который доставил мне огромное удовольствие, говоря о вас и о дорогих мистере и миссис У., в последний раз с его собственной доброй и очаровательной женой и ——. Только подумайте, что —— сказал, что Шекспир, если бы он жил сейчас, не считался бы ничем, и это скорее как комплимент веку, чем нет! Но, если помните, он напечатал измененные слова к мелодии «Пей только со мной». Ах, боже мой, подозреваю, что и Уильям Шекспир, и Бен Джонсон переживут его; не так ли? Тем не менее он лучше, чем можно было бы предположить из этого замечания.

Все мои домашние новости довольно плохи. Мой бедный миленький пони лежит в конюшне с сильным приступом гриппа, а Сэм и Фаншон проводят три четверти своего времени, ухаживая за ним. Более того, у нас здесь были такие дожди, что Лодден вышел из берегов и теперь заливает заливные луга, и почти покрывает нижние части дорог. Прощайте, дорогой друг.

Всегда искренне ваша, М.Р.М.

Суоллоуфилд, 13 октября 1852 г. Не одно мое письмо, дорогой друг, разминулось с вашим, за что я не могу вас достаточно отблагодарить. Никто не может понять лучше меня, как очень, очень рады ваши близкие и весь добрый город тому, что вы вернулись — надеюсь, не навсегда; ибо, несмотря на морскую болезнь, эту муку, которую летом я умудрялась чувствовать даже на суше, я все еще надеюсь, что вы снова будете у нас весной. Я с нетерпением жду прибытия портретов и автографов, и если они не придут вовремя для переплета, я поручу мистеру Холлоуэю придумать, как вклеить их в экземпляр моих «Воспоминаний», которому мистер Диллон делает столь высокий и дорогостоящий комплимент. Теперь я должна рассказать вам кое-какие новости.

Сначала позвольте сказать, что в одном из номеров «Нонконформиста», редактируемого Эдвардом Майаллом, одним из новых членов парламента и, безусловно, самым способным из органов диссентеров, есть замечательная критика на нашего любимого поэта, доктора Холмса. Также у меня есть письмо от доктора Роберта Диксона с Хертфорд-стрит, Мейфэр, одного из самых высокопоставленных и модных лондонских врачей, касающееся моей книги; ему доктор Холмс нравится больше всех за те самые качества, за которые он сам предпочел бы быть предпочтенным: оригинальность и справедливость мысли, удивительная тонкость и уместность дикции, а также способность рисовать словами, очень редкая в любую эпоху и редчайшая из редких в нынешнюю, когда расплывчатость и неясность портят так много высокого и чистого. Я сохраню это письмо, чтобы показать доктору Холмсу, передайте ему с моей нежной любовью. Если бы оно не было написано на самой толстой бумаге, какую я когда-либо видела, и не было таким огромным, как толстым, я бы послала его; но я приберегу его для него, когда он приедет, чтобы забрать его. Описание весны, говорит доктор Диксон, примечательно своей оригинальностью и правдивостью. Он благодарит меня за эти стихи доктора Холмса, как будто я их написала. Теперь будьте свободны рассказать ему все это. Конечно, вы рассказали мистеру Готорну о весьма хвалебной критике на «Роман о Блайтдейле» в «Таймс», написанной, я полагаю, мистером Уилмоттом, которому я одолжила подлинный экземпляр, полученный от автора. Еще скажу, что я с величайшим удовольствием читала некоторые письма об африканских деревьях, перепечатанные из «Нью-Йорк Трибьюн» в «Бентлиз Мисселлани», несомненно, мистером Бэйардом Тейлором. Наша главная лондонская новость заключается в том, что кашель миссис Браунинг усилился настолько сильно из-за внезапного наступления холодной погоды, что они уезжают на неделю или две в Париж, затем во Флоренцию, Рим и Неаполь, а летом вернутся сюда. Ее отец по-прежнему отказывается вскрывать письма или слышать ее имя. Миссис Саути, также страдающая от болезни груди, заперлась до июня. Бедная Энн Хаттон, которая была помолвлена с Томасом Дэвисом и, как полагали, была чахоточной, выздоравливает, говорят, по совету ясновидящей. Скорее всего, зажил разорвавшийся сосуд в легких, или, возможно, абсцесс. Как бы то ни было, результат счастливый, ибо она прелестное создание и единственная радость любящей матери. Мальчика Альфреда Теннисона на днях крестили именем Халлам Теннисон, мистер Халлам был крестным отцом лично. Это именно так, как должно быть со всех сторон, только Артур Халлам было бы более красивым именем. Вы знаете, что Артур Халлам был потерянным другом из «In Memoriam» и был помолвлен с сестрой Теннисона, и что после его смерти, и даже после того, как она вышла замуж за другого человека, мистер Халлам выплачивает ей большое содержание.

Мы только что избежали серьезного несчастья; мой дорогой миленький пони был при смерти от гриппа. Разве вы не огорчились бы, если бы этот пони умер? Однако он поправился благодаря заботе и мастерству Сэма, и первым признаком выздоровления было его ржание Сэму через окно. Вы уже поняли, что я тоже чувствую себя лучше. Надеюсь, что буду сильнее, когда вы приедете снова, достаточно здоровой, чтобы представить вас мистеру Харнессу, которого мы ждем здесь в следующем месяце. Да благословит вас Бог, мой дорогой и добрый друг. Я посылаю это через дорогого мистера Беннока, который мне нравится все больше и больше; так же как и миссис Беннок, и все, кто знает и любит вас. Всегда, мой дорогой мистер Филдс,

Ваш верный и любящий друг, М.Р.М.

P.S. — 17 октября. Я держала это письмо открытым до сих пор, и я рада, что сделала это. Действуя по намеку, который вы дали о добрых чувствах мистера Де Квинси, я написала ему, и вчера получила очаровательное письмо от его дочери, в котором говорится, как сильно ее отец был тронут моим, что он уже написал ответ, объемом с приличную брошюру, но когда он будет закончен, сомнительно, поэтому она прислала свое в качестве предвестника.

Суоллоуфилд, 11 ноября 1852 г. Я пишу, дорогой друг, и хотя пакет, который вы имели бесконечную доброту прислать, еще не дошел до меня и, возможно, не дойдет до того, как уйдет мое письмо — так ненадежна наша железная дорога — все же я напишу, потому что наш превосходный друг, мистер Беннок, говорит, что он его отправил... Вы поймете, что я еще больше обязана вам за вашу доброту по поводу книги мистера Диллона, чем за любые из тысячи обязательств передо мной лично. Помимо моего личного интереса, как столь великого комплимента моей собственной работе, мистер Диллон кажется весьма интересным человеком. Он друг мистера Беннока, от которого я узнала его историю, весьма почетную для него, и он написал мне после того, как я написала вам, и предлагает приехать и навестить меня. Вы должны увидеть его, когда приедете в Англию, и должны увидеть его коллекцию гравюр. Разве дорогой доктор Холмс не проникся бы симпатией к мистеру Диллону? Есть ли у вас такие увлечения в Америке? Они не часты даже здесь; но мисс Скерретт (фактотум королевы) говорит мне, что самая замечательная книга в Виндзорском замке — это «Де Грамон», богато и дорого иллюстрированный Георгом IV, который, со всеми своими грехами как монарха, был единственным сувереном со времен Стюартов, обладавшим хоть каким-то литературным вкусом.

Вот ваш пакет! О мой дорогой, дорогой друг, как мне отблагодарить вас хоть наполовину! Я отправлю посылки завтра утром, первым делом, мистеру Холлоуэю. Работа у переплетчика, но форзацы были оставлены для американского пакета, в котором я была так уверена, хотя даже я едва ли могла предвидеть его ценность. Один или два дубликата я оставила себе. Скажите мистеру Готорну, что я сделаю дюжину людей богатыми и счастливыми его автографом, и скажите доктору Холмсу, что я не нашла в себе сил расстаться со строфой «Мэри». Никогда не было писателя, который более совершенно владел бы искусством делать великие вещи великими, а малые — изящными. Любовь мистеру Готорну и ему.

Бедный Дэниел Уэбстер! Или, вернее, бедная Америка! Богатая, как она есть, она не может позволить себе эту потерю, величайшую, которую знал мир со времен нашего сэра Роберта. Но что за смертный одр, и что за похороны! Какой благородный конец этой благородной жизни! Я чувствую это тем более, слыша и читая так много о похоронах Герцога, которые из-за задержки не вызовут ни малейшего реального чувства, а будут посещены просто как всякое зрелище, и все же как зрелище будут мрачными и бедными. Насколько лучше было бы похоронить его просто здесь, в Стратфилдсей, и оставить это местом паломничества — как Стратфилд и будет — хотя между этими двумя людьми, на мой взгляд, не было сравнения; один был гением, другой — просто солдат, чистая физическая сила, измеренная интеллектом, самым богатым и самым гордым. У меня есть двадцать писем, говорящих о нем как об одном из величайших среди государственных деятелей эпохи. Только «Таймс» отказывается воздать ему должное. Но когда «Таймс» воздавала должное кому-либо? Посмотрите, как она говорит о нашем Императоре.

Ваш друг Бэйард Тейлор приходил навестить меня две недели назад, как раз перед тем, как он отплыл в свое кругосветное путешествие. Я рассказала ему, что Бентли первым перепечатал его письма из «Нью-Йорк Трибьюн»; он не слышал об этом ни слова. Он показался мне замечательным человеком, и хорошо иметь таких путешественников, за которыми можно следить своим сердцем и искренними добрыми пожеланиями.

Также я получила два пакета — один от миссис Спаркс, с милым письмом и некоторыми свежими и великолепными осенними цветами, и коллекцией осенних листьев из ваших великолепных лесов. Я написала, чтобы поблагодарить ее. Она кажется полной души, и она говорит, что ездила в Бостон специально, чтобы увидеть вас, но разминулась с вами. Когда вы встретитесь, расскажите мне о ней. Также у меня через вас, дорогой друг, есть интереснейшая книга от мистера Уэра. Ему я тоже написала, но скажите ему, как сильно я чувствую и ценю его доброту, тем более желанную, что она пришла от родственника дорогой миссис У. Скажите ей и ее превосходному мужу, что они не могут думать о нас чаще или теплее, чем мы думаем о них. О, как бы я хотела навестить вас в Бостоне! Но я бы подхватила вашу болезнь по дороге, и у меня не было бы вашей силы, чтобы выдержать ее...

Да благословит вас Бог, мой дорогой и превосходный друг! Мне кажется, у меня есть тысяча вещей, чтобы сказать вам, но почта уходит, и целого листа бумаги не хватило бы для моих благодарностей.

Всегда ваша, М.Р.М.

Суоллоуфилд, 25 ноября 1852 г. Мой дорогой друг: Ваше любезнейшее и долгожданное письмо прибыло сегодня, через два дня после газет, за которые я вас очень благодарю. Еще больше я благодарю вас за это доброе и очаровательное письмо и за вложения. Анонимное стихотворение [оно было написано доктором Т.У. Парсонсом] гораздо лучше всего, что было написано о смерти Герцога Веллингтона, как, впрочем, это была гораздо более прекрасная тема. Могу ли я узнать имя автора? Речь мистера Эверетта также превосходна, и как же я предпочитаю похороны в Маршфилде в их возвышенной простоте этой безвкусной пышности здесь! Я получила пятьдесят писем от людей, которые видели похороны в соборе Святого Павла, и видела столько же тех, кто видел это или процессию, и странно, что газеты опустили как великие успехи, так и великие провалы. Мой молодой сосед, капитан Гренадерской гвардии (полка Герцога), видел, как открывали лафет, который был скрыт драпировкой, и это должно было произвести большой эффект, и он говорит, что это было в точности то, что иногда видишь в театре, когда одна сцена поднимается слишком рано, а другая не готова. Плотники и люди гробовщика были повсюду на лафете, а драпировки и украшения были везде, только не на своих местах. Опять же, процессия ждала более часа у дверей собора, потому что те же люди не предусмотрели снятие гроба с лафета; опять же, солнечный свет был впущен в собор Святого Павла, диссонируя с газом, а обнаженное дерево ширм, скамеек и дощатых балок обезобразило главный вход. За три месяца интервала у них не было времени! С другой стороны, сильными сторонами были музыка, эффект которой, говорят, был непревзойденным; само исполнение службы — мой друг декан Милман известен своей манерой читать заупокойную службу, он служил при погребении миссис Локхарт (любимой дочери сэра Вальтера) — и никто из присутствовавших не мог говорить об этом без слез; церковная часть процессии, которая была настоящим и видимым траурным зрелищем в своих развевающихся белых одеждах с черными лентами и поясами; живые ветви лавра и кипариса среди простого украшательства; и, прежде всего, приглушенная тишина людей, всегда наиболее и лучше всего впечатленных всем, что обращается к воображению или сердцу.

Полагаю, вы видели, как затоплена Англия, и вам будет приятно услышать, что это крошечное пятнышко спаслось. Лодден разлился по парку и превращает красивые заливные луга вплоть до Стратфилдсей в не менее красивое озеро два или три раза в неделю; но затем вода спадает так же быстро, как и поднимается, так что нет никакого лежания под водой, которое приводит ко всякого рода вредным испарениям, и этот коттедж поднят над любым плохим влиянием, более того, добрый сосед велел расчистить мою дорожку, и я каждый день после обеда прохожу полторы мили сухими ногами, что больше, чем я когда-либо надеялась осилить снова, и за что я очень благодарна. Но у нас были свои беды. К. потеряла отца. Его разбил паралич, и он никого не узнавал, поэтому они просили ее не приезжать, и Сэм поехал на похороны один. В конце концов, это ее дом, и она довольно хорошо оправилась от своего горя, и пони снова здоров и достаточно силен, чтобы везти вас и меня весной — ибо я с нетерпением жду снова добрых и счастливых дней, когда вы вернетесь в Англию.

Ваш великолепный подарок для книги мистера Диллона пришелся как нельзя кстати, дорогой друг. Я предупредила их оставить место, и мистер Холлоуэй и переплетчики устроили это восхитительно. Они очень благодарны за вашу доброту, и я с величайшей благодарностью получу обещанные тома. Я еще не получила «брошюру» и очень боюсь, что она похоронена в том, что мисс Де Квинси называет «хаосом своего отца»; но у меня есть очаровательные письма от нее, и я искренне рада, что написала. У вас есть дар (как у мистера Беннока) делать друзей еще лучшими друзьями и сводить вместе тех, кто без вас не имел бы никакого общения. Это самое прекрасное из всех прекрасных искусств. Скажите дорогому доктору Холмсу, что чем больше я слышу о нем, тем больше чувствую, насколько неадекватно все, что я сказала, чтобы выразить свои собственные чувства; и скажите президенту Спарксу, что его очаровательная жена должна была получить от меня длинное письмо в тот же момент, что и вы. Новая работа мистера Готорна будет настоящим удовольствием. Скажите мне, прислал ли вам мистер Беннок несколько строф об Ирландии, в которых больше самых высоких качеств Беранже, чем я когда-либо видела в английских стихах. Мы, кто любит его, должны будем очень гордиться дорогим мистером Бенноком. Скажите мне также, было ли наше решение строки «Fellow-feeling makes us wondrous kind» первым; и почему нового президента называют одновременно генералом и говорят о нем как о гражданском лице. Другой президент идет благородно, не так ли?

Передайте все от меня дорогим мистеру и миссис У. и всем друзьям.

Всегда ваша, М.Р.М.

Суоллоуфилд, 14 декабря 1852 г. О мой очень дорогой друг, как же вы слишком добры ко мне, которой нечего дать вам взамен, кроме привязанности и благодарности! Мистер Беннет принес мне вашу прекрасную книгу в субботу, и вы можете представить, как искренне мы желали, чтобы вы были здесь тоже. Но вы приедете этой весной, не так ли? Я искренне надеюсь, что ничто не встанет на пути этого счастья. Прежде чем оставить тему нашего доброго маленького друга, позвольте сказать, что, обсуждая наших лучших авторов и вашего Де Квинси (N.B. Брошюра еще не прибыла, боюсь, она навсегда похоронена в «хаосе» Де Квинси) — обсуждая эти вещи, мы оба согласились, что есть еще один автор, вероятно, малоизвестный в Америке, который был бы вполне достоин переиздания, Уильям Хэзлитт. Есть ли какое-нибудь полное издание его лекций и эссе? Я думаю, они хорошо бы разошлись сейчас, когда Теккерей читает свои лекции. Я знаю, что Чарльз Лэм и Талфорд считали Хэзлитта не только самым блестящим, но и самым здравым из всех критиков. Затем его «Жизнь Наполеона» — это капитал, то есть капитал для английской жизни; единственный способ действительно узнать великого человека — это прочитать его в мемуарах его собственных министров, лейтенантов и слуг; ибо он был героем для своего камердинера, величие было настолько реальным, что выдерживало пристальный взгляд. А наш Император, я только что получила письмо из Осборна от Марианны Скерретт, описывающее прибытие графа Валевского под королевский салют, чтобы получить признание королевой Наполеона III. Она, Марианна, говорит: «Какой великий человек, и как похожа на сказку вся эта история!» Она добавляет, что, видя много Луи-Филиппа, она никогда не могла терпеть его, он был таким хитрым и таким лживым, недостаточно хитрым, чтобы скрыть лживость! Разве вы не были очарованы крупицами чувств, которые проявляются во всем ходе нашего героя на Юге? Всегда находишь в нем черты милостивой и изящной натуры, слишком частые и слишком спонтанные, чтобы быть результатом расчета. Утешительно обнаружить, что, несмотря на нашу восхитительную прессу, министры достаточно мудры, чтобы понять, что наша политика — это мир, и не только мир, но и сердечность. Поссориться с Францией было бы почти таким же великим грехом, как поссориться с Америкой. Что за сборище дур наши великие дамы! Я надеялась на лучшее от лорда Карлайла, но обнаружить этот длинный список в Стаффорд-хаусе в женском парламенте, повторяющем абсурды Эксетер-холла, оставляющем свои собственные обязанности и сдержанность, которая является счастливой привилегией нашего пола, чтобы диктовать великой нации по вопросу, который весь мир знает как ее главную трудность, достаточно, чтобы устыдиться титула англичанки. Я знаю очень многих из этих дам из комитетов, и в большинстве из них я прослеживаю то желание следовать моде и совещаться с герцогинями, которое является одним из грехов литературных кругов Лондона. Одно имя меня удивило, ——, учитывая, что одним из самых счастливых моментов ее мужа в книге, которая будет жить, была подписка на отправку фланелевых жилетов неграм в Вест-Индии; и что в этой нынешней книге некая миссис Джеллиби делает как раз то, что делает его жена в Стаффорд-хаусе!

Даже если бы у меня не было моих искренних благодарностей, которые я должна вам послать, я бы написала на этой неделе, чтобы попросить вас передать сообщение мистеру Готорну. Мистер Чорли пишет мне: «Вам будет интересно услышать, что русского литератора выдающегося положения настолько привлек «Дом о семи шпилях» благодаря рецензии в «Атенеуме», что он перевел его на русский язык и опубликовал фельетоном в газете». Я знаю, что вы будете так добры, что расскажете об этом мистеру Готорну с моей любовью. Мистер Чорли видел вход Императора в Тюильри. Он выглядел сияющим. Чем больше я читаю эту элегию на смерть Дэниела Уэбстера, тем больше нахожу, чем восхищаться. Она грандиозна, как панихида на органе. Любовь дорогим У. и доктору Холмсу.

Всегда, дорогой мистер Филдс, с величайшей благодарностью ваша, М.Р.М.

1853

Суоллоуфилд, 5 января 1853 г. Ваше долгожданное письмо, мой очень дорогой друг, прибыло сегодня, и я пишу не только чтобы подтвердить его получение и вашу постоянную доброту, но и потому, что если, как я полагаю, мистер Беннок рассказал вам о моем несчастном случае, вам будет приятно услышать из моих собственных рук, что я поправляюсь. В прошлый понедельник две недели назад я была с силой выброшена из своей собственной коляски пони на твердую дорогу в парке леди Рассел. Никаких переломов не было, но нервы одной стороны были так ужасно ушиблены и разорваны, и шок для системы был так велик, что даже по прошествии десяти дней мистер Мэй не мог убедиться без самого тщательного повторного осмотра, что не произошло ни перелома, ни вывиха, и я пишу вам в этот момент с левой рукой, туго прибинтованной к телу, и не имея никакой возможности поднять хоть одну ногу с земли. Единственные части меня, которые остались невредимыми, — это моя голова и моя правая рука, и это немало. Более того, мистер Мэй говорит, что, хотя лечение будет утомительным, он не видит причин сомневаться в том, что я полностью восстановлю свое прежнее состояние, так что мы все еще можем надеяться вместе ездить, когда вы вернетесь в Англию...

Я писала, кажется, дорогой друг, чтобы сердечно поблагодарить вас за прекрасную и интересную книгу под названием «Дома американских авторов». Как уютно они устроены, и как я рада обнаружить, что благодаря тому, что мистер Готорн находится так близко к новому президенту и поэтому поддерживает привычку дружбы и общения, отсутствие которой так часто приводит к концу студенческой дружбы, он, вероятно, вступит в общественную жизнь. Это будет отличная вещь для его будущих книг — недостатком всех его сочинений, несмотря на их большую красоту, является отсутствие реальности, актуальной, здоровой, повседневной жизни, которая является необходимым элементом в литературе. Все великие поэты имеют ее — Гомер, Шекспир, Скотт. Это будет самая лучшая школа для нашего любимого поэта.

Никто под солнцем не имеет такого права, как вы, видеть книгу мистера Диллона, которая состоит из шести томов кварто, а не из одного. Наш дорогой друг мистер Беннок знает его и говорит мне сегодня, что мистер Диллон пригласил его прийти и посмотреть ее. Он только что получил ее от переплетчиков. Конечно, мистер Беннок представит вас. Я была так рада прочитать то, что выглядело как возобновленное обещание вашего возвращения в Англию.

Мистер Бентли прислал мне три отдельных заявки на вторую серию. В настоящее время мистер Мэй запрещает всякое сочинительство, но я полагаю, что дело будет сделано. Я включу несколько глав о французской поэзии и литературе. В этот момент я в полной погоне за балладами Казимира Делавиня. Он так мало думал о них, что опубликовал очень немногие в своих «Poésies» — одну в примечании — а несколько самых лучших вовсе нет. Они разбросаны тут и там. —— воспроизвел две (которые у меня были) в своих «Воспоминаниях»; но я хочу все, что можно найти, особенно одну, рефрен которой: «Chez l'Ambassadere de France». Я была такой дурой, когда читала ее шесть или семь лет назад, что не сделала копию. Как вы думаете, мистер Гектор Боссанж мог бы помочь мне с этим или с любыми другими, не напечатанными в «Воспоминаниях»? ...Конечно, я посвящу одну главу нашему Императору. Ах, насколько лучше такое правительство, как его, чем то, которое каждые четыре года вызывает своего рода моральное землетрясение; или такое, как наше, где целые сессии проходят в перебранках! Потеря своего места спасла жизнь Дизраэли, ибо все говорили, что он не пережил бы трех месяцев травли в Палате. Очень близкий его друг (мистер Генри Драммонд, очень странный, очень умный член парламента от Суррея) говорит, что у него определенно лопнул кровеносный сосуд. Одну новость я услышала сегодня от мисс Голдсмид, что евреи теперь наверняка добьются своего и будут допущены в Палату общин; со своей стороны, я считаю, что каждый имеет право на свои гражданские права, будь он магометанин или индус, и я радуюсь, что бедный старый сэр Исаак, настоящий автор движения, вероятно, доживет до того, как оно будет осуществлено. Мысль о том, что наконец удалось преуспеть в деле, которому он посвятил полжизни, совсем оживила его.

А теперь да благословит вас Небо, мой очень дорогой друг. Ни одно из стихотворений о Веллингтоне не сравнится с той панихидой по Уэбстеру. Я радуюсь, что моя статья должна была понравиться его семье. Единственный кусочек моей новой книги, который я написала, — это статья о Тейлоре и Стоддарде. Передайте все от меня Тикнорам, Нортонам и вашим собственным людям, У.

Всегда искренне и преданно ваша, М.Р.М.

Суоллоуфилд, 1 февраля 1853 г. Ах, мой дорогой друг! Спросите доктора Холмса, что такое эти сильные ушибы и разрывы нервов основных суставов, и он скажет вам, что они гораздо медленнее и труднее поддаются лечению, а также более болезненны, чем полдюжины сломанных костей. Прошло уже более шести недель с того несчастного случая, и хотя плечо идет на поправку, все еще наблюдается полная потеря мышечной силы в нижних конечностях. Меня просто поднимают с постели и везут к камину, а затем на ночь везут обратно и укладывают в постель — без возможности стоять хоть мгновение, или сделать шаг, или повернуться в постели. Мистер Мэй говорит, что теплая погода, вероятно, сделает многое для меня, но до тех пор я должна быть узницей своей комнаты, ибо если ревматизм наложится на мою нынешнюю неспособность, не будет шанса избавиться от него. Так что «терпение и тасуй карты», как говорит хороший человек, во многом в моем состоянии, довольный Маркиз, в «Дон Кихоте»... Уверяю вас, я не падаю духом; действительно, люди так добры ко мне, что было бы самой низкой из всех неблагодарностей, если бы я не была веселой, а также благодарной. Думаю, что в письме, которое вы уже должны были получить к этому времени, я рассказала, как это произошло, и поблагодарила вас за красивую книгу, которая показывает, как уютно Америка размещает моих собратьев по перу. Доктор Холмс должен был быть там, и доктор Парсонс, но их время придет и должно прийти. Ничто не радует меня больше, чем обнаруживать, как много незнакомцев, пишущих мне о моих «Воспоминаниях», упоминают доктора Холмса, причисляя его иногда к Томасу Дэвису, иногда к Праду. Если я напишу еще одну серию «Воспоминаний», как, когда мистер Мэй позволит мне, я полагаю, должна, я определенно включу доктора Парсонса...

Кто-нибудь рассказывал вам ужасную историю того мальчика, лорда Окхэма, внука лорда Байрона? Я узнала ее от мистера Ноэля, двоюродного брата и близкого друга леди Байрон. В то время как его бедная мать умирала своей мученической смертью от внутреннего рака — миссис Сарторис (Аделаида Кембл), которая приходила петь ей, видела ее через дверь, которая была оставлена открытой, корчащейся на полу, покрытом матрасами, на руках и коленях, единственная поза, которую она могла вынести — в то время как она с терпением ангела переносила свою долгую агонию, ее муж, поглощенный ею, оставил этого юношу семнадцати лет на попечение сестры и гувернантки. Это была скучная жизнь, и он убежал. Мистер Ноэль (брат моего друга, от которого он узнал эту историю) знал большую часть юноши, который долгое время жил в его доме, и они умоляли его взяться за поиски. Лорд Окхэм отправил саквояж с одеждой джентльмена своему отцу, лорду Лавлейсу, в Лондон; поэтому он был замаскирован, и из некоторых вещей, которые он сказал, мистер Ноэль заподозрил, что он намеревался отправиться в Америку. Соответственно, он отправился сначала в Бристоль, затем в Ливерпуль, оставив его описание, своего рода письменный портрет, в полиции в обоих местах. В Ливерпуле он был найден вскоре, и когда мистер Ноэль, вызванный электрическим телеграфом, достиг этого города, он нашел его одетым как юнга в дешевом кабаке, окруженным моряками обеих наций, и наслаждающимся, насколько возможно, их морскими байками. Он отдал свои деньги, 36 фунтов, хозяину на хранение; попросил его разузнать о корабле, где его могли бы принять юнгой; и заключил хитрую сделку о своем пансионе, оговорив, что он должен получать сверх своего обычного рациона пинту пива к воскресному обеду. Хозяин не обманул его, но он откладывал все обязательства в ожидании — видя, что он явно сын джентльмена — что будут предложены деньги за его возвращение. Худшее в том, что он (лорд Окхэм) не проявил никакого сожаления о горе и позоре, которые он принес своей семье в такое время. У него есть два вкуса, не часто встречающиеся вместе — любовь к деньгам и к низкому обществу. Удивляешься, что из него выйдет. Он сейчас в Париже, после чего он должен снова поступить на корабль Грина (он служил на одном раньше) на двенадцать месяцев, и оставить службу или остаться в ней, как он решит тогда. Это совершенно верно; мистер Ноэль узнал это от своего брата в тот же день, прежде чем он написал это мне. Он говорит, что похороны леди Лавлейс были слишком показными. Гербы и серебряные венцы повсюду. Это вкус лорда Лавлейса, а не леди Байрон, который совершенно прост. Вы знаете, что она была похоронена в том же склепе со своим отцом, чей гроб и ящик, содержащий его сердце, были в идеальной сохранности. Единственный внук Скотта тоже только что умер от чистого разврата. Странно! Как будто одно поколение платило пороком и глупостью за гений прошлого. Кстати, разве вы не очарованы браком Императора? Восстановить для принцев честную любовь и здоровое предпочтение вместо условных межбрачных союзов, которые принесли эпилепсию, и идиотизм, и безумие в половину королевских семей христианского мира! А затем красота этой речи, с ее прекрасными призывами к лучшим симпатиям нашей общей природы! Я горжусь им. Какая печальная, печальная катастрофа была у молодого Пирса! Я не буду называть его отца генералом, и я надеюсь, что он перестанет. У нас это настоящее оскорбление — давать любому человеку более высокий ранг, чем ему принадлежит — называть капитаном, например, лейтенанта — и это один из наших обычаев, который было бы хорошо скопировать. Но у нас достаточно глупостей, Бог знает; этот адрес герцогинь, со всеми его подписями охотников за титулами, — вещь, чтобы заставить англичанок стыдиться. Что ж, они получили заслуженно в адресе от американских женщин, написанном, вероятно, каким-то очень умным американским мужчиной. Нет, я не видела строк Лонгфелло о Герцоге. Тошнит от самого имени. Генри очень любит свою маленькую сестренку. Я помню, что когда он впервые увидел снег, падающий большими хлопьями, он настаивал, что это душ из белых перьев. Любовь всем моим дорогим друзьям, У., миссис Спаркс, доктору Холмсу, мистеру Готорну. Всегда, дорогой друг, с величайшей любовью ваша,

М.Р.М.

(1 марта 1853 г.) Число голосов на выборах президента Франции в пользу Луи Наполеона было за 7119791 против 1119

Посмотрите через обратную сторону этого на свечу, или огонь, или любой свет.

Мой дорогой друг: поскольку мне нужно отправить записку миссис Спаркс, которая прислала мне — или, вернее, чей муж прислал мне — два ответа лорду Мэхону, которые, как я подозреваю, из-за того, что шли через сельского книготорговца, добирались несколько месяцев, я не могу не вложить её в письмо к вам, чтобы поболтать с вами en passant — надеюсь, в последний раз перед вашим приездом. Если вы еще не видели вышеупомянутый любопытный пример того, как цифры складываются в слово, а слово — в пророчество, думаю, это вас позабавит; к тому же я хочу рассказать вам некоторые on-dits об императрице. Мистер Хаддлстон, глава одного из наших великих католических домов, в отчаянии из-за этого брака. Он был безнадежно влюблен в нее два года в Испании, последовал за ней в Париж, был отозван в Англию из-за болезни отца и уже собирался пересечь Ла-Манш после смерти отца, чтобы бросить себя и 30 000 или 40 000 фунтов стерлингов годового дохода к ее ногам, когда вмешался император и увел приз. Чтобы утешиться, он заказал ее портрет верхом на лошади, который мой друг видел на днях у него дома. Миссис Браунинг пишет мне из Флоренции: «Интересно, нравится ли вам императрица так же, как император. Что до меня, я одобряю всё целиком, и не в последнюю очередь потому, что он оскорбил Австрию способом объявления. Каждый удар кнута по лицу Австрии — это особое комплимент мне, или, по крайней мере, я так это чувствую. Пусть он прислушивается к демократии, исполняет свой долг перед миром и максимально использует свои великие возможности. Мистер Кобден и общества мира бесконечно радуют меня сейчас тем, что противостоят аморальности — именно так это называется — английской прессы. Тон, взятый в отношении Франции, в высшей степени аморален, а крики о вторжении были бы идиотскими, если бы не были чем-то худшим. Императрица, как я узнала на днях из авторитетного источника, очаровательна и добра душой. Она воспитывалась в приличной школе в Клифтоне и очень англичанка, что не мешает ей стрелять из пистолетов, перепрыгивать через ворота, управлять четверкой лошадей и опрокидывать экипаж, если того требует веселье, — храбрая, как лев, и верная, как собака. Цвет ее лица подобен мрамору, белый, бледный и чистый, волосы светлые, скорее песочные, говорят, и она пудрит их золотой пылью для эффекта; но в ней меньше физической и больше интеллектуальной красоты, чем ей обычно приписывают. Она женщина с очень твердыми убеждениями. Мне всё это нравится, а вам? И мне нравится ее письмо в прессу, как, должно быть, всем». Кроме того, сегодня я получила письмо от друга из Парижа, который говорит, что «все чувствуют ее обаяние» и что «император, представляя ее на балконе в день свадьбы, выглядел сияющим от счастья». Мой парижский друг говорит, что молодой Александр Дюма среди арестованных за клевету — сущий mauvais sujet. Ламартин совершенно разорен и вынужден продать свои поместья. Он всегда, полагаю, был расточителен, как все эти французские littérateurs. У вас случайно нет в Бостоне экземпляра «Мемуаров Лалли-Толлендаля»? Думаю, это разные издания в защиту его отца, опубликованные частично в Лондоне во время эмиграции, частично в Париже после Реставрации. Что мне нужно, так это описание отступления из Пондишери. Расскажу вам почему как-нибудь здесь. Миссис Браунинг очень любопытствует по поводу ваших стуков — о которых, полагаю, вы верите не больше, чем я в привидение из Кок-Лейн, чьи проделки, кстати, очень на них похожи.

Мне понравилось письмо миссис Тайлер; по крайней мере, оно мне понравилось гораздо больше, чем то, на которое оно было ответом, хотя я считаю одной из наших лучших женских привилегий не иметь никакого отношения к подобным делам.

Теперь вам будет жаль услышать обо мне очень плохие новости. Три недели назад здесь начались мороз и снег, и с тех пор я не могу встать, стоять или сделать шаг, и боль гораздо сильнее, чем вначале. Полагаю, к поврежденному нерву присоединился ревматизм. Да благословит вас Бог. Любовь всем.

Всегда искренне ваша, М.Р.М.

Swallowfield, March 17, 1853

Мой дорогой друг: не могу достаточно отблагодарить вас за ваше самое доброе и очаровательное письмо. Ваши письма, мысли о вас и надежда, что вы уговорите своих партнеров на рискованный эксперимент — позволить вам приехать в Англию, — помогают мне утешиться в этом долгом заточении; ибо здесь я, почти перед самой Пасхой, все еще в строгом заключении из-за последствий несчастного случая, произошедшего до Рождества. Я лишь однажды покидала свою комнату, и то только в противоположную, чтобы там убрались, и простудилась так, что это вернуло всю боль и усилило всю слабость. Но когда наступит хорошая погода — теплая, мягкая, солнечная, — я как-нибудь спущусь и доверюсь тому, что никогда никому не вредит, — честному свежему воздуху. Весна, и даже приближение весны, действует на меня примерно так же, как Англия на вас. Она заставляет меня мечтать — во сне я вижу лиственные живые изгороди и цветущие берега, а потом мне хочется сделать это видение реальностью. Помню, что отец Фаншон, Флаш, который был знаменитой охотничьей собакой, перед началом сезона спаривания начинал искать след во сне, несомненно, по тому же инстинкту, что действует во мне. Так что, как только солнце расскажет ту же историю первоцветам, я совершу спуск тем или иным способом, и, несомненно, с помощью крепкой руки Сэма, успешно. Тем временем у меня есть одно большое удовольствие в запасе, какая бы ни была погода; ибо в следующую субботу или через одну я увижу дорогого мистера Беннока. Мы не виделись с ноября, хотя он писал мне снова и снова. Он возьмет это письмо, а я побеспокою вас запиской к доброй миссис Спаркс, которая собирается прислать мне, или, вернее, уже прислала, американские крекеры, которые еще не прибыли. Сегодня я также получила очаровательное письмо из Лассвейда — не то письмо, с брошюрой, а полное доброты от отца и дочери, написанное мисс Маргарет, чтобы узнать о моем здоровье с той искренностью интереса, которую чувствуешь сразу. Оно доставило мне удовольствие и в другом отношении; мистер Де Квинси разделяет мою веру и восторг по поводу императора! Разве это не восхитительно? Также он питает великое отвращение к той чернейшей из несправедливостей ——, моя ересь по поводу которой чуть не стоила мне поклонника на днях, одной дамы из Эссекса, которая приехала сюда, чтобы снять дом по соседству и быть ближе ко мне. Она была так потрясена, что, если бы мы не встретились позже, когда я немного отыграла свои позиции благодаря определенным общностям, она, безусловно, отреклась бы от меня навсегда. Что ж! Никаких обид миссис ——. Я предпочла бы в литературном вопросе согласиться с Томасом Де Квинси, чем с ней и королевой Викторией, которая, всегда питая слабость к сильным, если не сказать грубым, возбуждающим средствам, является одной из горячих поклонниц ——. Я знала, что вам понравится брак императора. На прошлой неделе я услышала от чопорной английской леди, которая навещала одну из фрейлин императрицы, что однажды в Сен-Клу она подстрелила тринадцать пар куропаток; «но», — добавила рассказчица, — «она такое милое и очаровательное создание, что любой мужчина мог бы влюбиться в нее, несмотря на это». Конечно, мистеру Теккерею вы понравились. Как он мог иначе? Разве он не любил также доктора Холмса? Надеюсь, что так. Как я была бы рада увидеть его в Англии, и как я буду рада увидеть мистера Готорна! Он обнаружит, что все лучшие ценители английской литературы восхищаются им от всего сердца, тепло и проницательно; а консульство в шумном городе даст ему ту веселую реальность, здоровый воздух повседневной жизни, в котором он только и нуждается. Передадите ли вы всем этим дорогим друзьям, особенно мистеру и миссис У——, как глубоко я чувствую их сердечное сочувствие, и поблагодарите ли мистера Уиттиера и профессора Лонгфелло снова и снова за их доброе соболезнование? Скажите мистеру Уиттиеру, как высоко я буду ценить его книгу. У него есть искренний поклонник в Букингемском дворце, Марианна Скерретт, известная как мисс Скерретт королевы, дама, которая в основном находится при ней и единственная, с кем она говорит о книгах. Мисс Скерретт сама очень умная женщина и считает мистера Уиттиера не только величайшим, но и единственным поэтом Америки; последнее утверждение, подозреваю, сам поэт первым бы и опроверг. Ваше обещание прислать стихотворение доктора Парсонса очень радует меня. Я твердо придерживаюсь своего восхищения этими строфами о Вебстере. Ничего написанного о герцоге и близко не стояло, и я не сомневаюсь, что стихотворение о бюсте Данте столь же прекрасно... Мистер судья Тэлфорд только что напечатал новую трагедию. Он прислал ее мне из Оксфорда, а не из Рединга, где он провел четыре дня и не дал ни одного экземпляра ни одной живой душе, и сказал мне в очень нежном письме, которое сопровождало ее, что «это в настоящее время очень частный грех, так как он раздал всего восемь или десять экземпляров в общей сложности». Полагаю, что она будет опубликована, ибо я замечаю, что «не опубликовано» написано, а не напечатано, и что имя Моксона стоит на титульном листе. Она называется «Кастилец» — о восстании, возглавляемом доном Хуаном де Падильей в начале правления Карла V, и больше похожа на «Иона», чем любая другая его трагедия. Я только что читала очень интересную маленькую книгу в рукописи под названием «Сердце Монтроза». Это переложение в трех балладах очень поразительного письма из «Жизни и времен Монтроза» Нейпира, сделанное молодой леди, которая называет себя Мэри Мейнард. Это действительно маленькая книга, которая должна наделать шума, не слишком длинная, полная изящества и интереса, и она придерживалась правдивой истории с отличным вкусом, история эта представляет собой весьма примечательное сочетание романтического и домашнего. Боюсь, что мой другой молодой поэт, ——, умирает от чахотки; эти тонкие души часто уходят таким образом. Я только что исправила свою книгу для более дешевого издания. Мистер Бентли очень настаивает на второй серии, и я полагаю, что должна попробовать. Я попрошу вас написать для меня мистеру Гектору Боссанжу, когда вы приедете, ибо приехать вы должны. Мои глаза начинают чувствовать последствия этого долгого заточения в одной задымленной и пыльной комнате.

До этого места я написала, дорогой друг, когда этот день (26 марта) принес мне ваше самое доброе и долгожданное письмо, вложенное в другое от дорогого мистера Беннока. Должна ли я вернуть стихотворение доктора Парсонса? Или мне оставить его, пока вы не приедете за ним? Скажите автору, как высоко я ценю его доброту, не в последнюю очередь потому, что ему нравятся (как и мне) мои трагедии, то есть одна из них, лучшая из моих скромных трудов. Строки о герцогине превосходны и вполне соответствуют тому, чего она заслуживает; но я считаю худшими тех, кто в столь истинном духе того, что Карлейль назвал бы лакейством, соглашаются подписывать любую чепуху, чтобы их имена фигурировали рядом с именем герцогини, и они сами находят (на один раз) доступ в позолоченные салоны Стаффорд-хауса. Что до меня, я чуть не потеряла поклонника на днях, высказав здравый взгляд на этот вопрос. Одна дама (имя которой я не слышала до недели назад) приехала сюда, чтобы снять дом по соседству и быть ближе ко мне. (N.B. Свободных не было.) Что ж, она была так раздосадована, обнаружив, что я остановилась на сотой странице —— и никогда не собиралась читать ни одной больше, что я думаю, если бы мы не обнаружили некоторые симпатии, чтобы уравновесить эту огромную разницу — Как я живу, я уже рассказывала вам эту историю! Ах! Мне шестьдесят шесть, и я становлюсь старше с каждым днем! Как и маленький Генри, который сейчас дома и мечтает перевести часы вперед, чтобы поехать в Америку. Он мальчик, подающий большие надежды, полный здравого смысла и такой хороший, какой только может быть. Полагаю, что он никогда в жизни не сказал неправду, не нарушил обещания и не ослушался приказа. Он очень любит свою маленькую сестренку; и совсем не ревнует — к великой похвале этой четвероногой леди, надо сказать, — Фаншон, которая следит за колыбелью и любит ребенка по-своему, как Генри по-своему.

Далеко не выплачивая мне гонорар за авторское право, всё, что я когда-либо получала от мистера Б——, — это два экземпляра его издания «Нашей деревни», один из которых я отдала, а из другого какой-то случайный посетитель взял один из томов. Я действительно думаю, что попрошу у него экземпляр или два. Как я могу когда-либо достаточно отблагодарить вас за вашу бесконечную доброту в присылке мне книг! Спасибо вам снова и снова. Дорогой мистер Беннок произнес восхитительную речь, предлагая выразить благодарность города мистеру Лэйярду. Как приятно чувствовать гордость за своих друзей! Да благословит вас Бог!

Всегда искренне ваша, М.Р.М.

Бисквиты доброй миссис Спаркс прибыли в целости. Как забавна некоторая кулинария в «Широком, широком мире»! Она испытала бы английские желудки своей чрезмерной насыщенностью. Удивляюсь, как вы все еще не умерли, если такова ваша cuisine.

Суоллоуфилд, 3 мая 1853 г. Как мне достаточно отблагодарить вас, дорогой и добрый друг, за экземпляр ——, который прибыл сюда вчера! Очень похоже; только не хватало того, что тот великий художник, солнце, никогда не сможет дать, — подлинного взгляда жизни, который является единственным великим очарованием человеческого лица. Странно, что сам источник света не может дать этот свет лица, улыбку. Однако всё, что может быть дано этой отраслью искусства, было дано. Я никогда раньше не видела столь хорошего фотографического портрета, а для того, чтобы получить больше, мне придется подождать, пока Джон Лукас или какой-нибудь американский Джон Лукас не уговорит вас позировать. Десять дней назад я отправила вам пачку записок и совершенно недостойное письмо с благодарностью за одну из ваших посылок с книгами в подарок; и я пишу сейчас скорее для того, чтобы сказать вам, что мне лучше, чем тогда, и надеюсь быть в еще лучшем положении до июля или августа, когда самое долгожданное письмо от мистера Такермана пригласило нас ожидать вас, чтобы вы выступили в роли церемониймейстера для мистера Готорна, который, будучи желанным сам по себе, будет втрое желаннее с таким представителем.

Теперь позвольте сказать, как мне нравятся новые тома Де Квинси. «Крушение семьи» показывает большую силу повествования, если бы он только взял на себя труд быть точным в деталях; наименьшую и низшую часть искусства, ту, что заставляет вас интересоваться его персонажами, он имеет. А эти «Последние дни Канта», как они трогательны и как полностью в каждой строке и в каждой мысли, соглашайтесь вы с ним или нет (а во всем, что касается Наполеона, я с ним не согласна, как и в его переоценке Вордсворта и Кольриджа), всегда чувствуешь, насколько он полностью и целиком джентльмен, а также великий писатель; и это так сильно связано с моим восхищением, что я пришла к тому, чтобы прослеживать личный характер в книгах почти как тест на литературное достоинство: «Охота на серну» Чарльза Бонера, например, обязана значительной частью своего очарования решительной правдивости автора, а большой недостаток привлекательности «Моего романа», кажется мне, проистекает из чувства blasé, нечистого ума, из которого он исходит, что особенно чувствуется при попытках морализаторства.

Среди ваших даров меня очень позабавили нью-йоркские журналы, любопытное появление нового претендента на роль Людовика XVII среди краснокожих индейцев, а также стуки и карандашные записи новых спиритуалистов. Больше всего следовало бы удивляться верующим в эти две ветви веры, если бы этот конкретный класс всегда не казался обеспеченным наиболее обильно, когда возникает спрос. Только подумайте о миссис Браунинг, которая дает самое неограниченное доверие каждой истории о «стуках», которую кто-либо может ей рассказать! Говорила ли я вам, что работа, над которой она трудится, — это вымышленная автобиография белыми стихами, героиня — женщина-художник (полагаю, певица или актриса), а тон интенсивно современный? Вы увидите, что «День рождения Коломбы» был поставлен в Хеймаркете. Мистер Чорли (самый близкий друг Роберта Браунинга) пишет мне, что миссис Мартин (Хелен Фосит, по чьему убеждению она была поставлена) сказала ему, что всё прошло «лучше, чем она ожидала». Видели ли вы книгу Александра Смита, которая сейчас в моде? Я видела некоторые отрывки из его стихов полтора года назад, и вся книга похожа на количество отрывков, собранных вместе без какой-либо связи, масса мощной метафоры, едва имеющая решетку, по которой могли бы карабкаться жимолости. Китс был слишком похож на это; но ведь Китс был первым. Теперь эта книга, признавая ее достоинство в определенном смысле, — лишь подражание школе, и, по-моему, плохой школе. Одно такое стихотворение, как то, что о бюсте Данте, стоит целой пустыни этих новых писателей, даже самых лучших из них. Конечно, ничего лучше тех двух страниц никогда не пересекало Атлантику.

Да благословит вас Бог, дорогой друг. Передайте всё от меня дорогому мистеру и миссис У——, доктору Холмсу, доктору Парсонсу, мистеру Уиттиеру (какой мощный его новый том!), мистеру Стоддарду, миссис Спаркс, всем моим друзьям.

Всегда с величайшей привязанностью ваша, М.Р.М.

Я пишу 8 мая, но где же май поэтов? Половину утра вчера шел снег, ночью был лед толщиной с шиллинг, а сегодня абсолютно так же холодно, как на Рождество. Конечно, листья отказываются распускаться, соловьи едва ли поют, даже ненавистный кукушка хранит молчание. Надеюсь скоро увидеть дорогого мистера Беннока, чтобы добавить немного тепла и жара.

Суоллоуфилд, 4 июня 1853 г. Пишу сразу, дорогой друг, чтобы подтвердить получение вашего самого доброго и долгожданного письма. Мне лучше, чем когда я писала в прошлый раз, и я выезжаю почти каждый день на очень медленную и тихую прогулку по нашим прекрасным переулкам; гораздо более прекрасным, чем в прошлом году, так как листва стала вдвое гуще, и все цветущие деревья — алоэ, ракитники, конские каштаны, акации, жимолости, азалии, рододендроны, боярышники — представляют собой одну массу цветов, буквально листьев почти не видно, так что цвет, когда мы попадаем в парк, кустарник или плантацию, такой, что его нужно увидеть, чтобы вообразить. В своей долгой жизни я никогда не знала такого сезона цветов; так что влажная зима и холодная весна имеют свою компенсацию. Я выезжаю таким образом с Сэмом, К—— и ребенком, и это доставляет мне изысканное удовольствие, и если бы вы были здесь, удовольствие умножилось бы в тысячу раз от вашего общества; но я нисколько не набираюсь сил. Попытка сделать немного больше и отвезти некоторых молодых людей к воротам Уайтнайтса, которые без моего присутствия были бы закрыты, оказалась слишком дальним и слишком быстрым движением, и в течение двух дней я не могла пошевелиться из-за чрезмерной боли во всем теле. Меня все еще спускают по лестнице шаг за шагом, и это операция, требующая столько времени (полчаса уходит, чтобы спустить меня по одному пролету лестницы коттеджа), столько боли, столько усталости и столько трудностей, что, если не ради выезда в пони-экипаже, я не пытаюсь покинуть свою комнату. Меня все еще укладывают в постель, и я не могу ни повернуться, ни пошевелиться, когда там нахожусь, меня везут от лестницы к пони-экипажу, я не могу пройти три шага, едва могу стоять минуту, а при вставании со стула иногда уходит десять минут, часто дольше. Так что вы видите, что я очень, очень слаба и немощна. Тем не менее я чувствую себя здоровой душой и ясной головой, я так же весела, как всегда, и, за исключением того, что я гораздо быстрее истощаюсь, наслаждаюсь обществом так же, как всегда, так что вы должны приехать, хотя бы чтобы сделать меня здоровой. Я действительно верю, что ваш приезд принес бы мне больше пользы, чем что-либо другое.