«Работа с работающей женщиной»

«Я говорю — более пятнадцати миллионов за последние три месяца. Я говорю, мы — какая-то белильная фабрика, вот что я говорю!»

VI

№ 1470, «Буфетчица»

Возможно, более строго говоря, вместо работы с работающей женщиной, это была работа с работающим мужчиной. Гостиничная работа определенно совместная! За исключением, конечно, горничных и работников прачечной, где традиционно женские области застилания кроватей и стирки не были узурпированы мужчиной. Даже они, те женщины-горничные и прачки, видят более или менее работающих мужчин в течение дня. Так что можно было бы подумать, что гостиничная работа предлагает идеальное поле для роста такого нормального общения между полами, которое ведет к счастливому браку. Нет нужды зависеть от танцевальных залов или метро, чтобы подцепить «парня». Нет нужды во внешних администрациях от здоровых социальных работников, чья цель — позволить работающему мужчине или женщине увидеть что-то от противоположного пола.

И всё же всегда есть мухи в мазях. Флосси была одной из девушек по салатам на главной кухне. Флосси была ирландкой, молодой, большая часть ее зубов отсутствовала. Ее сестра работала в нашем отеле двумя годами ранее, затем послала за Флосси, чтобы та приехала из Ирландии. Сестра была теперь замужем.

Невинно, заинтересованно, я спросила: «За мужчину, которого она знала здесь, в отеле?»

Флосси бросила на меня испепеляющий взгляд. «Господь нас упаси! Я бы сказала, нет! И какая порядочная девушка вышла бы замуж за такого, как мужчина, который работал в отеле? Она не могла бы сделать много хуже! Просто держись подальше от гостиничных мужчин, я говорю тебе. Они слишком мудры, чтобы быть безопасными для любой девушки».

Мы ели ужин. Стол из восьми человек согласно кивнул.

Слишком мудры или не слишком мудры — по крайней мере, есть сердечность — предрасположенность к привязанности со стороны мужчин-гостиничных работников, которая имеет тенденцию делать внешние мужские ассоциации кажущимися пугающе формальными, если не жестко антагонистичными. Если привыкаешь к тому, что тебя называют «Милочка», «Дорогая» с первого взгляда, заканчивая вечером приветствием человека у часов учета времени: «Вот идет мой маленький пучок любви!» — разве не ясно, что снаружи в жестоком мире такие слова, как просто «Как дела» или «Доброе утро», кажутся холодными?

Что происходит, когда девушка работает три года в этой привязанной атмосфере, а затем выходит замуж за сантехника, который кричит только «эй» на нее?

За кулисами в отеле — о чем это всё? Чтобы узнать это, я тыкалась, пока не обнаружила вход в отдел кадров одного из самых больших и новых отелей Нью-Йорка. В воскресной газете не было «объявления», которое дало бы намек, что какому-то отелю нужна дополнительная помощь. Мы рискнули. Около двадцати мужчин ждали в маленьком коридоре, две женщины внутри маленького офиса. Одна из женщин весила по крайней мере двести пятьдесят, другая не на фунт больше девяноста. Обе могли быть бабушками, обе хотели работу горничных. Человек из отдела кадров заметил меня.

«Что вы хотите?»

«Работу».

«Какую работу?»

«Что угодно, кроме как быть горничной».

«Какой опыт у вас был в гостиничной работе?»

«Никакого, но много в частных домах. Я хотела бы работу на кухне где-нибудь».

«Когда-нибудь пробовали работу в буфете?»

«Не в отеле, но много в частных семьях. Я могу делать это классно!» (Что означала работа в буфете, я не имела ни малейшего представления — думала, возможно, мытье стаканов и столового серебра.)

Он надел свое пальто и шляпу и бросился наверх. Он всегда надевал свое пальто и шляпу, чтобы пойти наверх. Через несколько мгновений он бросился поспешно обратно, сопровождаемый другим мужчиной, чьи зубы были все стерты спереди. Я узнала позже, что он был важным стюардом.

Он спросил меня снова все вопросы, которые задавал первый человек, и много других. Он был в отчаянии и нетерпелив, когда обнаружил, что у меня нет ни одного рекомендательного письма ни от одной частной семьи, на которую я работала. Я могла бы написать себе отличное за несколько мгновений. Могла бы я принести письмо позже в течение дня?

«Вы можете готовить салаты?»

«Конечно!»

«Вы думаете, вы могли бы справиться с работой?»

«Конечно!»

«Ну, вы выглядите так, как будто могли бы. Не беспокойтесь о письме, но получите одно, чтобы иметь при себе — пригодится на любой работе, которую вы хотите. Теперь о зарплате — я не могу платить вам то, что вы привыкли получать, по крайней мере не первый месяц». (Я не упоминала ничего о зарплате.) «Второй месяц, может быть, больше. Первый месяц всё, что я могу платить вам, это пятьдесят и ваши обеды. Это нормально?»

Как обычно, моя радость от получения работы была такой, что любая зарплата была приемлема.

«Возвращайтесь через два часа».

В этот момент человек, отвечавший за наем, выкрикнул в зал, заполненный ожидающими мужчинами: «Сегодня утром работы для мужчин нет». Не знаю, что стало с пожилыми женщинами.

Я вернулась до истечения двух часов, так не терпелось начать. Человек по найму надел шляпу, пальто и помчался наверх за моим стюардом. Кстати, раз уж речь зашла о шляпах и пальто, стоит упомянуть, что все это происходило в середине одного из самых жарких лет, какие когда-либо знал Нью-Йорк.

Стюард повел меня вверх по пролету железной лестницы прямо на главную кухню. Как же я вытаращила глаза, чтобы все разглядеть! Если кто-то ищет разоблачений о закулисье ресторанов, пусть не утруждает себя чтением дальше. Ничто не могло быть чище, чем условия на кухне нашего отеля. И приказы по всей цепочке были такими: подавать только то, что абсолютно безупречно.

В углу главной кухни стюард передал меня Бриджит, которая должна была водить меня повсюду. К 11:30 утра я вернулась туда, откуда начала, только благодаря пожилой Бриджит и ее не слишком уверенному руководству я была одета в белый чепец и белый фартук-платье и уже успела пообедать. После этого стюард проводил меня в мой собственный особый уголок мира, где я, по правде говоря, должна была стать хозяйкой всего, что охватывал мой взор — при условии, что мой взгляд не заходил слишком далеко.

Этот конкретный уголок находился на один короткий лестничный пролет ниже главной кухни, в шумном, суетливом, маленьком и компактном месте, где готовились завтраки, обеды и ужины для тех, кто больше заботился о спешке, чем о стиле, в отличие от посетителей главных обеденных залов. Наше кафе кормило за день больше людей, чем все остальные обеденные залы вместе взятые. Снаружи мы могли разместить пятьсот человек одновременно: шестьдесят пять за мраморными стойками, остальные за маленькими столиками. Но наши кухонные помещения могли бы уместиться в одном углу просторной, проветриваемой главной кухни наверху.

Сквозь суету бегающих и принимающих заказы официантов меня провели в небольшое отгороженное полками отделение. Здесь я должна была зарабатывать свои пятьдесят долларов в месяц с 13:30 до 21:00 ежедневно, кроме воскресенья, с получасовым перерывом на ужин. Мне также полагалось завтракать и обедать в отеле.

В этот первый день мне было поручено в течение двух часов наблюдать за девушкой, которую я должна была сменить в 13:30. Ее смена длилась с 6 утра до 13:30, а это означало, что ей доставалась самая тяжелая работа — весь завтрак и большая часть обеденного наплыва. На мою долю выпадал конец обеденного наплыва — примерно до 14:15, а также ужин, который лишь изредка можно было назвать «наплывом». Позже я обнаружила, что мы обе получали одинаковую зарплату, хотя ей приходилось работать гораздо тяжелее, к тому же она проработала в нашем отеле почти два года, хотя на этой конкретной работе в буфете — всего девять месяцев. До этого она делала тосты, и только тосты, наверху на главной кухне.

Первый вопрос, который Мэри задала мне в то понедельничное утро, был: «Ты испанка?» Нет, я не была испанкой. Мэри была «соломенной вдовой» из Испании. Десять лет она была замужем, но только пять из них прожила с мужем. Где он? Вернулся в Испанию. «Никчемный». Она приехала в эту страну, потому что женщине в Испании было слишком трудно пробиться. Она плохо говорила по-английски, но даже этим малым показывала, что настроена доброжелательно и готова помочь всем, чем может. Сама она обладала невозмутимой, неряшливой эффективностью, и все это время, бедняжка, страдала от болей в желудке.

К тому времени, как наступило 13:30, я знала, что должна делать, и могла быть предоставлена самой себе. На долю буфетчицы нашего кафе выпадали разные мелкие поручения. Но целью и смыслом ее жизни должна была стать скорость.

Слева от моего маленького прохода была небольшая глубокая раковина. Рядом с раковиной стоял очень большой ледник. На боковой стороне ледника, примыкающей к раковине, висели четыре приспособления для варки яиц всмятку — те самые удивительные устройства, в которые клали яйца, устанавливали отметку на две, три, четыре минуты в зависимости от пожеланий спешащего гостя, опускали чашеобразный контейнер в кипящую воду и больше не думали об этом. В назначенный момент яйца, словно по волшебству, извлекались из кипятка. Воистину, чудеса цивилизации многогранны! Раковина и выступающий ледник занимали всю левую сторону моего маленького закутка. Вдоль всей правой стороны и спереди тянулась широкая рабочая полка. На этой полке справа стоял электрический тостер, который в часы пик должен был работать на полную мощность.

«Тост для клаб-сэндвича!» — выкрикивал официант, проносясь мимо, и — вжик! — уже слегка поджаренный хлеб отправлялся в электрическую печь, чтобы стать таким хрустящим и готовым так быстро, что можно было успеть крикнуть официанту: «Тост для клаб-сэндвича», прежде чем он успевал вернуться и повторить свое зловещее: «Тост для клаб-сэндвича!» Люди, заказывающие клаб-сэндвичи, всегда кажутся особенно спешащими.

В переднем углу, прямо рядом с тостером, стоял поднос с нарезанным хлебом, готовым к поджариванию: без корочек для сухого или масляного тоста, с корочками для «клаб-сэндвича», очень тонкие ломтики для «тоста Мельба». Прямо впереди, рядом с подносом для хлеба, стоял поднос, наполненный маленькими горками крекеров — грэмовых и молочных, по семь штук в горке. Какое удивительное количество людей заказывает грэмовые или молочные крекеры в кафе! Это кажется невероятным для того, кто всегда рассматривал заведение, предлагающее еду вне дома, как возможность заказать что-то трудноперевариваемое, приготовленное совсем не так, как это можно сделать дома. И все же я знаю, что это факт: люди садятся за столик или стойку в более или менее стильном кафе и заказывают такие вещи, как чернослив или ревень и грэмовые или молочные крекеры, а может быть, если совсем забудутся, завершают трапезу бисквитом из измельченной пшеницы.

Плохо, если мужчина чувствует необходимость вести себя так до 14:00. Когда же он делает такой заказ после 18:00 — это уже повод для слез. На меня находила хандра, когда я думала о том, что же может быть не так со взрослыми людьми, если они заказывают бисквиты из измельченной пшеницы после наступления темноты.

Прямо над стойкой с хлебом и крекерами находилась стойка, на которую ставили готовые заказы, чтобы официанты могли их быстро унести. Оттуда было всего два шага до моего ледника. Заказы, которые я должна была выполнять, включали ежевику, чернику, чернослив, нарезанные апельсины, ревень, грейпфрут, целые апельсины, яблоки, нарезанные персики и бананы, мускусные дыни и четыре вида сыра. Они довольно хорошо заполняли верхнюю половину ледника вместе с готовыми салатами, которые я держала в запасе, скажем, по три порции каждого: салат с помидорами, салат-латук, просто латук и нарезанные помидоры.

В нижней половине стояли кувшины с апельсиновым и грейпфрутовым соком, джемы и желе для омлетов, которые готовились дальше по линии, оливки, сельдерей, латук, огурцы, небольшая кадка с апельсинами и большая миска с нарезанными лимонами. Лимоны, лимоны, лимоны, которые мне приходилось ежедневно нарезать, чтобы выполнять заказы на холодный чай! Следующая работа буфетчицы, которую я возьму, будет зимой, когда нет спроса на холодный чай. Мне также нужно было держать под рукой миску американского сыра, нарезанного нужного размера, чтобы подавать к пирогу, а также тосты, яйца всмятку, крекеры и горшочек французской заправки, поставленный на лед. Таково было мое королевство, и я правила им в одиночку.

В часы затишья было легко, слишком легко. В часы пик нужно было сохранять голову. Шесть официантов могли пронестись мимо в ряд, не отставая друг от друга ни на секунду, каждый выкрикивая заказ: «Половину дыни канталупы!», «Две порции тоста с маслом!», «Комбинированный салат!» (это означало листья ромэна и латука, нашинкованный сельдерей, нарезанные огурцы, четвертинки помидоров, зеленый перец, кресс-салат, который всегда нужно было готовить свежим); «Нарезанные персики!» (их никогда нельзя было нарезать заранее); «Одну порцию апельсинового сока!», «Тост для клаб-сэндвича!» — вот как летали пальцы!

Удивительно было то, что никто, казалось, не терял терпения или самообладания. То есть никто из наших. Может быть, в кафе был какой-нибудь миллионер, спешащий на игру в гольф, который проклинал вселенную в целом и неуклюжие пальцы какой-нибудь буфетчицы-иммигрантки в частности. (Хотя не такие уж они были и неуклюжие.)

Между 14:00 и 14:30 наплыв спал, и в тот первый день я перевела дух и нашла время осмотреться.

Мое отделение было первым, прямо рядом с посудой. Рядом со мной был прекрасный шеф-повар с белым колпаком, надетым именно под тем углом, под которым полагается шеф-повару. Он был художником, а его помощником был мальчишка лет пятнадцати. Когда-нибудь этот мальчишка станет более прекрасным шеф-поваром, чем его учитель, и большим художником. Его учитель, как я узнала в часы затишья в тот первый день, был французом, почти не знавшим английского, хотя прожил в этой стране шесть лет. Я знаю французский хуже, чем он английский, но мы стали хорошими друзьями через низкую перегородку, которая нас разделяла. В этом французском шеф-поваре не было ничего навязчивого или фамильярного. Я выражала свою благодарность за это тем, что приходила после обеда и помогала ему нарезать горячий картофель для картофельного салата, пока мыли мой пол. Каждый день я кланялась ему и говорила: «Bon jour, Monsieur le Bon Chef», что, возможно, вовсе и не французский. И каждый день он кланялся мне в ответ и говорил: «Bon jour» и еще что-то, что, как я могла понять, было мило и уважительно, но — я не могу это записать. Месье Ле Бон Шеф создавал великолепные холодные произведения искусства из желе и салаты, которые принадлежали к иному миру, нежели мои бедные помидоры и латук. Кроме того, он и его помощник — помощник был испанцем — делали чудесные сэндвичи. Они подавали желированные супы со своей стойки. Бедная, скромная я наполняла «Одну порцию грэмовых крекеров, малыш!». Но для Месье Ле Бон Шефа это было «Две порции крема из канталупы!», «Один куриный салат!», «Одно (наш отель) блюдо!» (Что за творение из всего понемногу это было!). Месье Ле Бон Шеф научил меня некоторым профессиональным хитростям, но это не трактат по домоводству.

Я расскажу вам о Месье Ле Бон Шефе, хотя, конечно, я не узнала всего этого в свой первый день. Я лишь подхватывала понемногу то тут, то там. Он приехал в эту страну французским иммигрантом из-под Тулузы лет шесть назад, с сердцем, полным мечтаний о возможностях в Америке. Скорее всего, мы могли бы добавить, что после долгих поисков он получил работу по чистке картофеля за пятнадцать долларов в месяц. Месье Ле Бон Шеф вовсе не был «Бон Шефом», когда приехал — не знал почти никаких секретов «шефства». В свой первый день в Америке он отправился в бюро по трудоустройству. Он не мог сказать ни слова по-английски. Пока агент по найму уже собирался покачать головой и сказать: «Сегодня ничего нет», подбежал друг, или, по крайней мере, соотечественник. «У меня есть для тебя работа», — сказал соотечественник и привел моего Бон Шефа в самый аристократический отель Нью-Йорка. Месье Ле Бон Шеф не мог знать, что там идет забастовка поваров. Его привели на кухню, и в течение нескольких недель он получал десять долларов в день в качестве зарплаты, а также комнату и питание прямо в отеле. Упасть из Тулузы на работу с оплатой десять долларов в день! И когда человек знал едва ли больше, чем как варить картофель!

Конечно, когда забастовка закончилась, таких зарплат, как десять долларов в день, уже не платили. Ничего подобного он не зарабатывал и шесть лет спустя, когда мог создавать прекрасные произведения искусства из желе. Я спросила его, нравится ли ему его работа. Он пожал плечами и пригладил одну сторону своих довольно жестких светлых усов. «На... не нравится так сильно — ничего в этом нет, кроме денег — зарабатываю хорошие деньги». Он снова пожал плечами и пригладил другую сторону усов. «Нехорошо работать только ради денег». Видите, он действительно художник. Он был моим тихим, милым другом, Месье Ле Бон Шеф. Действительно, однажды вечером он подарил мне чудесно сделанную пустую коробку из-под сигар с маленьким замочком. «О-ля-ля!» — воскликнула я, сделала очень глубокий поклон и сказала на том, что, я уверена, было правильным французским — потому что Месье Ле Бон Шеф сказал, что это так — «Большое спасибо!»

Итак, все, что было на нашей стороне кухни, — это мое маленькое отделение и не такое уж маленькое отделение Месье Ле Бон Шефа, границы которого немного заходили за угол. За этим углом и чуть дальше были две толстые пуэрториканки, которые мыли стаканы и не говорили по-английски. За ними, справа от лестницы, ведущей на главную кухню, стояла чистая посуда. Она прибывала на грузовых лифтах откуда-то сверху или снизу.

Слева от лестницы было около пяти шеф-поваров стольких же национальностей — итальянец, испанец, южноамериканец, француз, австриец, — которые выполняли горячие заказы, жаря, запекая и готовя на гриле. За углом и напротив Бон Шефа и меня были сначала два кассира, затем мои особые друзья — испанский мастер по десертам и греческий мастер по кофе и чаю. То есть они были главными обитателями своего длинного отделения, но во время обеденного наплыва там работало не менее шести человек. Если считать разнорабочих разного рода и не считать официантов, у нас работало около тридцати восьми человек в кафе или для него — все мужчины, кроме двух толстых пуэрториканок, мывших стаканы, и меня.

Бриджит, эта дорогая старая душа, спустилась в тот первый день после обеда, чтобы посмотреть, как я справляюсь. Я навела идеальный порядок после испанской женщины — а она всегда умудрялась оставить после себя беспорядок. Вода была слита из машины для варки яиц, и все было отполировано; в тостере выключен нагрев, и он был протерт; лимоны нарезаны; сельдерей нарезан соломкой; и я чистила кадку апельсинов — так, как показал стюард, — чтобы испанская Мэри нарезала их для завтрака на следующее утро.

«У меня все отлично получается», — сказала я Бриджит.

«Бог благословит тебя», — сказала моя дорогая старая наставница и снова побрела наверх.

Было ясно видно, что у нас работа у всех облегчалась между 15:30 и 17:00. Тогда все общались, обменивались газетами, сплетничали у стоек. В три часа у нас сменились стюарды. Келли, добродушный, веселый (за исключением редких моментов) ирландец, ушел, а на остаток моего времени пришел узкоплечий, маленький, придирчивый немецкий еврей. Когда мы закрывались в девять, он уходил в другую часть отеля выполнять обязанности стюарда.

В мой первый день после обеда Шмиц прохаживался вокруг, чтобы узнать, что к чему. Где я живу, что делаю по вечерам, во сколько встаю по утрам, что делаю по воскресеньям? Шмиц был одним сплошным вопросительным знаком. Только одного он не спросил, потому что знал это. Он всегда мог определить национальность человека, просто взглянув на него. Так? Да, и он сразу понял, какой я национальности. Так? Да, я была турчанкой. Но правда заключалась в том, что в отеле я была отчасти ирландкой, отчасти француженкой, отчасти португалкой, но говорить могла только по-ирландски, потому что оба моих родителя умерли, когда я была совсем маленькой. В другой день мой греческий друг, мастер по кофе, сказал, что уверен, что во мне есть немного греческой крови; австрийский официант сразу угадал, что я немного австрийка; а каждый испанец на кухне — а отель был ими полон — начинал говорить со мной по-испански со скоростью миля в минуту. Так что космополитичное, неопределенное лицо «плавильного котла» — это актив в рабочем мире нашей прекрасной страны: все национальности чувствуют дружелюбие, потому что думают, что вы их соотечественник. Но турчанка — это немного расширяло границы.

На каждый вопрос, который задавал мне Шмиц, я задавала ему один в ответ. Его жена и шестнадцатилетняя дочь были во Франции три месяца, навещая родителей жены. Поскольку придирчивость Шмица в последующие дни становилась все более невыносимой, я утешала свои измученные чувства мыслью о том, как много, должно быть, значит для миссис Шмиц быть вдали от мистера Шмица, его темперамента и характера в течение трех благословенных месяцев. Возможно, шестнадцатилетняя дочь говорила об этой стороне поездки миссис Шмиц. Миссис Шмиц, будучи послушной женой, которая терпела мистера Шмица, как мы полагаем, по крайней мере лет семнадцать, отвечала на такие комментарии своей шестнадцатилетней дочери: «Тише, Фрида!»

Без пяти пять Шмиц любезно сказал мне, что я могу идти ужинать, хотя по закону, записанному в уставе, было пять. Все наверху, на главной кухне, когда я направлялась к служебному лифту, говорили со мной ласково и спрашивали с акцентами по меньшей мере десяти разных национальностей, нравится ли мне моя работа. Люди отеля, мужчины и женщины, действительно очень дружелюбный народ.

Столовая для персонала находится на этаже бального зала, который находится на один короткий лестничный пролет выше третьего. Именно третий этаж называется служебным, где находятся наши шкафчики, спальные помещения горничных и комната отдыха.

Похоже, среди персонала отеля существуют классовые различия. Шеф-повара едят в собственной столовой. Затем, по-видимому, следующей в очереди была наша столовая. Я, как буфетчица, числилась «вторым офицером». У нас были круглые столы на восемь-десять человек, скатерти и самообслуживание. Шеф-поваров обслуживали. В нашей столовой ели посыльные, горничные, работники прачечной, швеи, экономки, охранники отеля и полиция, человек по найму, буфетчицы — всего понемногу. Чтобы попасть в нашу столовую, нам нужно было пройти через большую комнату, где ели горничные. У них были длинные голые столы, без скатертей, и они сидели на скамьях без спинок.

Что касается еды, наша столовая лишь отражала состояние ума, которое отражает любая столовая отеля, от самой позолоченной и зеркальной до самой простой. Одни считали еду хорошей, другие — ужасной, третьи вообще не задумывались об этом, а просто сидели и ели. Одно было точно — еды хватало. На обед всегда были суп, два вида мяса, картофель, овощи, десерт, холодный чай, молоко или кофе. На ужин снова был суп, мясо или рыба, картофель, салат и десерт, а также такой же выбор напитков. Однажды я опоздала на обед и ела с персоналом, обслуживающим персонал. Женщина, которая накладывала овощи, была в тот день в ужасном настроении. Люди жаловались на еду. «Они меня тошнят!» — проворчала она. «Им бы стоило попробовать в отеле [---]. Я проработала в их столовой для персонала четыре года, и мы почти никогда не видели куска мяса, а что касается яиц — говорю тебе, девочке повезло, если она видела яйцо за те четыре года».

Люди в нашей столовой были как люди в любой другой столовой: одни были общительны и разговаривали с соседями, другие были совсем не общительны. Не было никакого определенного порядка рассадки. Иногда за столом царили смех и разговоры. В следующий раз, среди того же количества людей, не произносилось ни слова. «Передайте соль» начинало звучать тепло и по-дружески.

На еду каждому отводилось полчаса. С дружелюбной компанией за столом эти полчаса пролетали незаметно. В противном случае, не было никакого способа потратить полчаса просто на еду. А что потом?

Через пару дней кто-то упомянул комнату отдыха. Действительно, что в имени тебе моем? Там были стулья, две или три кушетки, пианино, виктрола, картина Кристи, карта Южной Америки, молитва умирающего солдата и три разные печальные цветные картины Христа. Под одной из них была приколота бумажка, и на ней самодельным шрифтом была начертана достойная назидания надпись:

«Не ругайся, не воруй, когда искушаем, посмотри на его доброе лицо».

Там было все это, но не было девушек. Раз в какое-то время кучка унылых стариков сидела, сгорбившись на стуле, время от времени виктрола напевала свое избитое содержимое, дважды было слышно пианино. Дней через десять моя большая толстая подруга из буфета персонала сообщила мне, что нам с ней там быть не положено — комната отдыха только для горничных, и, скорее всего, в любой день мы найдем дверь запертой. И точно, в мой последний день в отеле я, как обычно, прокралась туда в середине дня, чтобы узнать, какие сплетни можно собрать, и дверь была заперта. Но я заставила комнату отдыха окупить себя, насколько это касалось меня. Каждый день мне удавалось собирать там отборные кусочки сплетен, которые были мне на руку.

После моего первого ужина я не могла найти себе дела или человека, с которым можно было бы поговорить, поэтому вернулась к работе — чувствуя себя во многом как любимица учителя. Около четырех часов в мои обязанности входило сообщать Шмицу, какие запасы у нас закончились и что и в каком количестве нам понадобится на ужин. Когда я возвращалась с ужина, всегда были подносы с едой, которые нужно было поставить в ледник, салаты, которые нужно было приготовить, ежевику, которую нужно было разложить, сельдерей, который нужно было помыть, и тому подобное. К тому времени, как это было сделано, в нашем кафе начинался ужин. То есть для кого-то это был ужин; для других, судя по виду подносов, которые быстро проносились мимо моего отделения, останавливаясь лишь на мгновение, чтобы взять нарезанный лимон для холодного чая, это был, безусловно, обед. Ужин de luxe время от времени! Такие восхитительные блюда! Как кто-то вообще мог знать их названия, чтобы заказать их?

С 18:00 до 19:30 был пик ужина. Какую изменчивую вещь делали из него наши посетители! В некоторые вечера был настоящий наплыв на салаты из сельдерея, а потом четыре ночи подряд — ни одного заказа. Камамбер мог царить три ночи подряд — и ни одного заказа до конца недели. Иногда казалось, что все человечество сидит снаружи, изнывая от желания съесть нарезанные помидоры. На следующую ночь я запасалась ими заранее, чтобы никто не ждал — и ни один человек не смотрел на помидор.

В восемь часов оставались только случайные посетители, которых нужно было накормить, и моей работой было очистить ледник от всего, кроме двух порций каждого блюда, отправить это наверх на главную кухню, а затем начать уборку. Шмиц дал понять, что одним из недостатков той, чье место я теперь занимала, той, которую попросили уйти в пятницу вечером перед понедельником, когда я появилась, было то, что она была недостаточно чистоплотна. Сначала, полтора года назад, она была чистоплотной и порядочной — то есть он говорил о такой порядочности, которая неизменно следует за чистоплотностью. Но со временем ее привычки к чистоте улетучились, и в леднике, несомненно, были углы, до которых ее терявшие энтузиазм пальцы не дотягивались. Но в ночь, когда нью-йоркский термометр поднимается к девяноста градусам, это чистое и ничем не разбавленное удовольствие — работать внутри ледника. Я скребла, полоскала и вытирала, пока Шмиц почти не стал выглядеть одобряюще. Только у Шмица было врожденным никогда не показывать одобрения чему-либо или кому-либо. Шмиц был из тех (бедная миссис Шмиц с ее тремя месяцами свободы), кто всегда должен был изменить все хоть немного. Вдоль линии раздавался приказ: «Один швейцарский сыр, малышка» (это относилось ко мне, а не к сыру). Шмиц прогуливался оттуда, где пытался быть занятым, наблюдая за всеми сразу, входил в пределы моего отделения и стоял над душой, пока я нарезала этот швейцарский сыр. Он был либо слишком большим, и тогда он забирал нож из моих рук и отрезал одну шестнадцатую дюйма с одного края; либо слишком маленьким, и тогда Шмиц пытался нарезать новый кусок целиком. Скорее всего, в итоге он оказывался даже меньше, чем ломтик, который отрезала я. В этом случае Шмиц говорил: «Пусть будет так, в любом случае». А потом, потому что он всегда хотел быть очень справедливым, он стоял и подробно объяснял, почему кусок был слишком большим, если он был слишком большим, или слишком маленьким, если слишком маленьким. «Знаешь, это вот так...» Боже мой! Не один раз, а каждый вечер. Всегда было на один ломтик больше или меньше в заказе нарезанных помидоров. Шмиц говорил: «Должно быть пять ломтиков». В следующий раз я клала пять ломтиков, и Шмиц высовывал свой нос из-за плеча официанта.

«Эй, что это? Только пять ломтиков? Гости не потерпят этого, ты знаешь. Они платят здесь хорошие деньги. Положи еще один ломтик».

Я порой приходила в ужасное раздражение.

«Но, — возражала я, — в прошлый раз у меня было шесть, и вы сказали мне положить пять!»

«Да, да, но я ожидаю, что ты будешь использовать свой здравый смысл!»

Это был его неизменный ответ. И всегда за ним следовало его терпеливое:

«Видишь ли, это вот так... Если ты положишь слишком много, отель, ну, они теряют деньги, и, конечно, ты видишь, это вот так: естественно» (это было любимое слово Шмица), «естественно, отель не хочет терять деньги — ты можешь видеть это сама. Теперь, с другой стороны, если ты не положишь достаточно, ну, конечно, ты видишь, это вот так, естественно, гость хочет получить то, за что заплатил, ты можешь видеть это сама — тебе просто нужно использовать свой здравый смысл, ты можешь видеть это сама». Не один раз, а день за днем, ночь за ночью. Бедная, бедная миссис Шмиц! Воистину, есть вещи похуже, чем убийство первой степени и опьянение.

Но, несмотря на то что Шмиц не удосужился показать, что мои уборки нашли одобрение в его глазах, моя собственная душа одобряла меня. Полки и раковину я вычистила. Затем каждый скоропортящийся продукт в моем леднике или где-либо еще был разложен по подносам, чтобы отправиться наверх. К этому времени было без двух минут девять. Шмиц, всегда со сцепленными за спиной руками, кроме тех случаев, когда он переделывал все, что делала я, сказал: «Теперь можешь идти».

Наверху, среди шкафчиков на третьем этаже, температура была как в действующем вулкане, только ничто не подавало признаков взрыва. Толстые женщины, которые почти не говорили по-английски или не говорили вовсе, то тут, то там пыхтя раздевались, меняя рабочую форму отеля на уличную одежду. Все были добры и ласковы. Одна пожилая ирландка подошла, пока я переодевалась.

«Ну, милочка, и как все прошло?»

«Конечно, все прошло отлично».

«Это хорошо. Господь благословит тебя. Но есть один совет, который я должна тебе дать. Есть одна вещь, о которой ты должна позаботиться сейчас. Говорю тебе, милочка, ты должна беречь свою индивидуальность! Говорю тебе, там есть мужчины, ты знаешь, но береги свою индивидуальность!»

Я поблагодарила ее от всего сердца и сказала, что буду беречь ее, уж будьте уверены.

«О, пусть Господь и Дева Мария благословят тебя, дитя!» И она ласково похлопала меня по спине.

Действительно, я получала ласковые похлопывания большую часть времени, хотя большинство из них исходило от мужчин-работников. Общее впечатление от того первого дня, когда я добиралась домой на липком метро, заключалось в том, что мир — очень ласковое место, и я не была до конца уверена, что с этим делать.

На второе утро мне дали возможность увидеть, что с этим можно сделать. Когда я ждала лифт на служебном этаже, чтобы спуститься на работу, подошла очень привлекательная девушка, и мы сразу стали приятельницами. Она проработала в отеле три недели; ее работа заключалась в нарезке фруктов. Занималась ли она такой работой долго? Не в этой стране, а в Европе. Всего один год она была в Америке. В этот момент мимо прошли двое юношей. Я ничего не заметила, но, как вспышка, моя новая подруга вспыхнула: «Ты, наглец, держи руки при себе!» Так что, очевидно, именно так это и делается. Я мысленно попрактиковалась. «Много тут всяких наглецов», — фыркнула я. «Ты права», — пробормотала все еще взъерошенная резчица фруктов.

Внизу Келли ждал с приветливым кивком — Келли, не придирчивый стюард. Все были так дружелюбны, как будто мы кормили человечество бок о бок много лет. Во время наплыва официанты выкрикивали, проносясь мимо: «Привет, малышка!», «А вот и девочка!», «Ах, милочка!». Воистину, мир — ласковое место. Если у официанта был заказ, он перекидывался парой слов, пока давал его и пока забирал свой заказ.

«И как поживает девочка сегодня?»

«Отлично — а ты как?»

«Немного пал духом сегодня, пока не увидел, что ты пришла — а потом. Ты любишь меня так же сильно, как вчера?»

«Проходи давай. Что ты делаешь, разговаривая с моей девушкой! Ну, милая, говорю тебе, этот парень слишком наглый для любой леди. Я бы хотел одну порцию салата ромэн, благослови твое милое сердце, если это не слишком утомит твои пальчики. Вот так, милочка — я вернусь через минуту».

Напротив, положив руки на стойку и опустив голову под верхнюю полку, прислонился здоровенный рыжий помощник грека.

Каждый раз, когда буфетчица смотрела в его сторону, он сиял, кивал, кивал и сиял. «Как ты?» «Отлично!» Больше сияния и кивков. Вскоре официант подсунул стакан холодного кофе, богатого сливками и сахаром, под мою стойку. Сияние и кивки, готовые взорваться от помощника мастера по кофе напротив. Сияние и кивки от буфетчицы. Так каждый день. Нашим единственным разговором было: «Как ты?» «Отлично!» Остальное он говорил кофе.

Когда обеденный наплыв закончился, Келли прокрался к моему входу и дернул головой в сторону. Это означало, естественно, что я должна подойти и выслушать то, что он хочет сказать. Когда Келли делился секретами — а многое из того, чем Келли хотел поделиться, было той информацией, при которой он чувствовал необходимость оглядываться украдкой, чтобы убедиться, что никто не подслушивает — когда у него были важные дела, он говорил себе под нос и немного из уголка рта.

«Слушай, детка», — Келли дернул головой, — «хочу рассказать тебе об этом деле с едой. Знаешь, никто не должен ничего есть на этом этаже. Если босс поймает тебя, это прощай, куколка. Висит объявление над дверью, что тебя уволят немедленно, если ты съешь что-нибудь — видишь? Но я даю тебе маленький совет — видишь? Мне все равно, сколько ты ешь — мне это ничего не стоит. Я говорю, ешь все, что душе угодно. Только ради Бога, не дай Большому Боссу поймать тебя». (Большой Босс был маленьким главным стюардом, который получал баснословную зарплату и держал в страхе все место.) «Видишь — вытащи коробку из-под крекеров так и положи то, что у тебя есть поесть, за нее вот так, тогда ты сможешь сесть и не спеша поесть. Если босс все-таки пройдет мимо — это за коробкой крекеров, и не бери в голову! Хочешь чашку кофе?»

Я была полна кофе от моего друга-джентльмена напротив, поэтому отказалась от помощи Келли в получении еще. Каждый день, около 14:30, Келли забирался в определенный более или менее уединенный уголок моего отделения и сам немного ел. «Пару раз чуть не уволили за это — это место полно стукачей — приходится все время быть начеку. Адская жизнь, я говорю, когда парню приходится красться, чтобы съесть немного еды».

В тот второй день после обеда Келли остановился на середине глотка кофе.

«Слушай, какого черта такая девушка, как ты, вообще работает? Слушай, ты что, не знаешь, что могла бы выйти замуж легко, как... боже мой! слишком легко. Слушай, ты могла бы сойтись с одним из этих официантов вот так! Они хорошие, надежные парни, получают приличную зарплату. Ты могла бы найти вариант гораздо хуже, чем выйти замуж за официанта. Говорю тебе, нет смысла такой девушке, как ты, работать».

Это было навязчивой идеей Келли. Он внушал мне это ежедневно. Сам Келли был остепенившимся женатым человеком. О его положении мы говорили часто. Я спросила Келли в самый первый день, ездит ли он когда-нибудь на Кони-Айленд.

«Раньше ездил — не был уже лет десять».

«Почему не был десять лет?»

Келли посмотрел на меня искоса.

«Женился десять лет назад».

«Ну, и что с того? У тебя больше нет веселья?» «Ты права! Говорю тебе, больше нет веселья. Черт! Я точно не узнаю себя эти десять лет. Я был таким парнем» — здесь Келли был вынужден в чистом восхищении немного крепко выругаться — «я был таким парнем, который делал все — говорю тебе, все. Готов поспорить, нет такой вещи в этом мире, которую я бы не сделал хотя бы раз, а большинство из них — намного больше, чем раз. А теперь — посмотри на меня теперь! Встаю в четыре каждое утро, кроме воскресенья, прихожу сюда к шести» (Келли был жителем пригорода), «работаю до трех, прихожу домой, вожусь немного со своими инструментами или играю с детьми, ужинаю, посижу немного, иду спать».

Долгая пауза. «Разве это не адская жизнь, я тебя спрашиваю?»

Еще одна пауза, во время которой Келли мысленно пересматривал свое блестящее прошлое. Он покачал головой и грустно улыбнулся. «Если бы ты могла видеть меня десять лет назад!»

Келли рассказал мне историю своей жизни более или менее подробно несколько дней спустя. Я намеренно говорю «более или менее». Учитывая репутацию, которую он себе создал, я с облегчением отмечаю, что он, должно быть, опустил некоторые детали, хотя бог знает, что он рассказал достаточно. Но романтическую историю женитьбы Келли нужно рассказать.

Келли встречался с девушкой-персиком в прошлые годы — самая потрясающая малышка — черт! он уважал эту девушку — никогда не распускал руки. Она хотела поехать на родину погостить, поэтому он оплатил ее путь туда и обратно — это стоило ему сто шестьдесят пять долларов. Возвращаясь с бала, где Келли был распорядителем — это было в 4 часа утра — замечание девушки заставило Келли заподозрить, что она не была тем безупречным кусочком совершенства, каким ее рисовала его любовь. Поэтому после трех лет постоянной преданности Келли почувствовал, что его предали. Он повернулся и сказал тогда же своей красавице: «Иди ты к черту!» Он больше никогда ее не видел.

Несколько лет спустя Келли встретил американку. Он встречался с ней три года, зарабатывал семьдесят пять долларов в месяц, накопил восемьсот семьдесят шесть долларов и, кроме того, имел сто десять долларов страховки жизни. Поэтому он попросил леди выйти за него замуж. Знаешь, что она сказала Келли? Келли наклонил свою лохматую копну волос в мою сторону. Она сказала: «Я не выйду замуж ни за кого, кто получает семьдесят пять долларов в месяц!» Снова мужское достоинство Келли взяло верх. Знаешь, что Келли сказал ей? Он говорит, говорит, еще раз: «Иди ты к черту!» Он бросил ее.

После чего Келли снял каждый цент, который у него был, и отплыл в Европу. Когда он снова высадился в Нью-Йорке, знаешь, сколько денег было у Келли в кармане? Тридцать пять центов. Затем он отправился на Запад на семь или восемь лет и изрядно погулял по стране, Келли. Он снова вернулся в Нью-Йорк, опять без денег. Через несколько дней после его возвращения девушка, с которой он расстался восемь лет назад, встретила его по договоренности на Центральном вокзале. Знаешь что? Она попросила Келли жениться на ней — вот так просто. Черт! к тому времени Келли было уже все равно. Она купила кольцо, она наняла священника, она проделала всю работу. Келли женился на ней — это та жена, которая у него сейчас.

Один из постоянных, надежных официантов Келли подошел около 17:00. «Слушай, девочка, ты мне нравишься!» Конечно, ответом на это сейчас, как и всегда, было: «Ой, иди ты!»

«Конечно, ты мне нравишься. Слушай, как насчет того, чтобы пойти сегодня вечером со мной? Мы точно покажем этому городу, как надо!»

«Слушай, ты звучишь так, будто у тебя в кармане есть целых двадцать пять центов!»

Он наклонился через мою стойку.

«У меня есть двадцать пять долларов, и они твои в любое время, когда ты скажешь слово!»

Именно такие слова иногда не произносятся.

На ужин в тот вечер я сидела за столом с экономкой, горничной и швеей и слушала много разговоров. В основном это было обсуждение того, где можно получить наиболее желаемую работу в их соответствующих областях. Было полное единодушие мнений. Клубы возглавляли список, а сливками из сливок были мужские клубы. Экономка и горничная вместе нарисовали картину, которая заставила бы сделать вывод, что самые счастливые женщины во всем Нью-Йорке — это экономки в мужских клубах. Работа была легкой, с ними хорошо обращались — это была работа, к которой стоило стремиться. Тип мужчин или женщин в клубах, заметили они, был выше того, что можно встретить в любом отеле.

Горничная, привлекательная седовласая женщина — действительно, все трое были седовласыми — была очень довольна своей работой в нашем отеле. Она спала там и любила это. Комнаты были такими чистыми — полотенца меняли ежедневно, как и для гостей. Конечно, она была очень довольна. Если бы только ее мать была жива — она умерла два года назад — она была бы самой счастливой женщиной в мире, она просто знала это. Но каждое утро она просыпалась с чувством пустоты в сердце из-за тоски по матери.

Мой дневник за четверг той первой недели начинается: «Лучший день с тех пор, как я пробую работу — Слава Богу, это было богато!» И страницы следуют о чудесах того одного дня — чудесах для меня, которая искала то, что сами работники думают о вселенной в целом.

Когда я узнала, как тяжело приходится работать испанской женщине, которую я сменяла в 13:30, насколько больше она была загружена с 6 до 13:30, чем я когда-либо с 13:30 до 21:00, и когда я узнала, в дополнение, что она не получала больше денег за все свои дополнительные труды, я сказала ей, что буду приходить пораньше каждый день и помогать ей во время наплыва. Это все хорошая психология, и я привожу ее для того, чтобы она была понятна. Первые несколько дней, включая этот четверг, она была очень благодарна — часто говорила о том, как сильно помогает то, что я прихожу пораньше. В мое последнее утро в течение двух недель работы в отеле я была так занята последними делами, которые нужно было сделать перед отъездом из Нью-Йорка, что мне было невозможно прийти на работу раньше 13:30, моего обычного и назначенного времени. Испанская женщина знала, что это мой последний день. Но она была так расстроена тем, что я не пришла пораньше, что выскочила из этого отделения в ту же секунду, как я пришла, только успев бросить на меня один страшный и недвусмысленный взгляд. Келли уловил остатки этого взгляда, когда она пронеслась мимо него. Он подошел к моей стойке. «Слушай, ну и наглость у некоторых людей!»

В тот четверг в обед я ела с работниками на кухне персонала. Столько разговоров! Сначала там был скандал, способный разорвать стропила. Одна из ирландских девушек плюхнулась есть и разразилась тирадой о Лиззи, армянской девушке, и о чем-то, что Лиззи сделала или не сделала со столовым серебром. Все были откровенны в том, что каждый думает о Лиззи. Армянские акции были очень низки в тот день. В этот момент появилась Лиззи, очень привлекательная, аккуратная девушка, которая была дружелюбна и добра ко мне. Я понятия не имела, что это о ней произносились такие шумные слова. Когда Лиззи и ирландская девушка оказались лицом к лицу — Боже, помоги нам! Я ожидала увидеть, как они вцепятся друг другу в глотки. Такие разговоры! Наконец, другая ирландская девушка повернулась к армянке. «Какого черта ты так злишься из-за всего этого, а?» Лиззи остановилась, бросила на вторую ирландскую девушку вопросительный взгляд. Медленно улыбка расплылась по ее лицу. Она тихонько хихикнула. «Хо! Какого черта?» Мы все смеялись и смеялись, и драка была отменена.

Похоже, Лиззи была известна повсюду своим темпераментом. Ее уволили с работы официанткой у шеф-поваров, потому что она дала ему волю в их столовой однажды вечером. Теперь они пробовали ее у нас, в конце служебного этажа. Минни, самая старая ирландка за нашим столом и в решительно взъерошенном настроении в тот день, утверждала, что это все армянская кровь. «Они все такие. Конечно, у меня есть армянский помощник — тот парень вон там. Подожди, пока он скажет мне еще хоть слово. Я разобью тарелку о его голову и пну его распростертое тело в канаву. Это будет счастливый день в моей жизни!»

Они все спрашивали меня о моей работе и о том, нравится ли она мне. Очевидно, моя работа была в большом почете. «Конечно, ты предоставлена сама себе, и никто не путается у тебя под ногами и не беспокоит тебя каждую минуту дня. Ты сама себе босс».

Разговор зашел о забастовке в отеле McAlpin несколько лет назад. Это было за повышение зарплаты. Забастовка была проиграна. Я спросила почему. «Конечно, они заслужили это проиграть. Никто не держался вместе».

Мы обсуждали домашнюю прислугу. Каждый день в этом отеле я задавалась вопросом, почему какая-либо девушка идет работать в частный дом, если она может получить работу в отеле. Здесь было то, что можно считать по сравнению с другими работами, хорошая зарплата, плюс три питательных приема пищи в день, приличные часы, и до и после этих часов свобода. Во многих случаях это также означало место для сна. Была возможность для разговоров и общения со своими в течение дня. При каждой возможности я спрашивала девушку, нравится ли ей работать в частном доме или сменила бы она свою работу в отеле, если бы представилась возможность. Единственным человеком, который не громко осуждал частную службу, была Минни во время этого особого обеда в четверг. Но Минни была так обижена на мир в тот день. Я верю, что она возразила бы даже Деве Марии, если бы зашла речь. Минни проработала годы в частных семьях и только шесть лет в отелях. Она жалела, что никогда не видела внутренностей отеля.

В тот же вечер за ужином тема снова всплыла в совершенно другой компании. Трое за столом пробовали работать в домашней прислуге. Больше никогда! Почему? Ответ всегда был один и тот же: «Да ну, там нет того чувства свободы, которое есть в отеле». Одна милая седовласая женщина рассказала, как несколько лет проработала кухаркой в богатой семье, где держали много прислуги. Она получала отличное жалованье и, по простоте душевной, добавила, что, конечно, всегда есть возможность подзаработать на стороне. Я спросила, имеет ли она в виду чаевые от гостей. О нет! Она имела в виду то, что можно получить с торговцев. Понимаете, если вы завышаете счет мясника, то получаете от него определенную сумму, то же самое — с бакалейщиком и остальными. У нее была сестра, которая недолго проработала кухаркой, но зарабатывала более ста долларов в месяц, считая то, что получала от торговцев. Это совершенно общепринятый способ ведения дел, о котором говорят без всякого смущения.

Но в целом за тем столом сошлись на том, что работа в домашней прислуге во многом похожа на супружество. Если попалась хорошая семья — все в порядке, но много ли в мире хороших семей? Одна женщина рассказала, как работала там, где из нее буквально вытирали ноги. Ей едва хватало еды. В семье было четверо. Когда они ели отбивные, хозяйка дома заказывала ровно четыре штуки, а это означало, что той, кто их готовил, ничего не доставалось.

После обеда в этот четверг я поспешила на помощь Мэри. Мне нравилось спускаться по лестнице в нашу жаркую суматоху. Это действительно было похоже на закулисье. И всегда дружелюбные кивки от каждого, хотя официанты, в особенности, выглядели так, будто готовы были упасть в обморок, обливаясь потом. У стойки моего шеф-повара месье Ле Бона какой-то липкий официант заказал сэндвич с ростбифом. Жара сделала его скептичным: «Называешь это говядиной?» Официант рядом с ним с усмешкой уставился на него: «И что, нам теперь каждый раз приводить корову, чтобы ты посмотрел?» К моему шеф-повару подскочил крупный ирландец: «Две говядины а-ля мод. Поторапливайся, шеф. У компании спешка. Им нужно успеть на поезд в пять тридцать» — и это в час дня. Все были добродушны, хотя пот буквально катился с них градом.

Большинство официантов были ирландцами. Один из них был настоящим франтом — такой безупречности еще свет не видывал. Он был местным шутником и красовался специально для меня, поскольку я не скрывала, что он меня очень забавляет. Это был очень бойкий на вид официант — курносый, с длинной верхней губой. Когда он заказывал кофе со льдом, он подкрадывался к греку в стиле Билла Харта, готовый выхватить пистолет. У него было два имени на выбор, и он использовал одно или другое с каждым заказом, независимо от того, кто был поваром. Очень низким голосом он произносил либо: «Джеймс, заварной пирог!», либо: «Динсмор, одну телячью котлету». Но ко мне он всегда обращался так: «А вот и ты, крошка! Тост, я сказал — тост. Сухой, крошка. Ах да! Есть такие, кого в силу привычки заставляют есть даже сухие тосты. Ты меня понимаешь, крошка?»

В этот четверг он был особенно безупречен. Я предположила, что вечером он, должно быть, ведет куда-то как минимум трех дам. Он посмотрел на меня искоса: «Троих, крошка, в такой жаркий вечер? Зимой — да, мужчина может вынести толпу вокруг себя, но не сегодня. Нет. Сегодня, крошка, я веду только одну даму. Это позволяет воздуху лучше циркулировать. И ты будешь этой Одной?»

В этот жаркий четверг грек стал особенно дружелюбным. Он крутил свои густые черные усы и большую часть дня вел оживленную беседу на ломаном английском. Между прочим, он прислал мне кофе со льдом с густыми сливками и два шоколадных десерта.

Маленький испанец рядом с ним, тот, что подавал пироги, мороженое и еще более удивительные десерты, — он тоже стал очень дружелюбным. В маленьком испанце не было ни капли наглости. В моменты затишья в торговле он в основном опирался на свою стойку, и когда я хотя бы просто смотрела в его сторону, он тяжело вздыхал. Наконец он осмелился заговорить. Я узнала, что он два года в этой стране, восемь месяцев на нынешней работе. Когда я спросила его, как он проводит свободное время, он ответил на своем очень ломаном английском, что никого не знает и никуда не ходит. «Нет никакого удовольствия идти одному». Он снимает комнату у американской семьи в Ист-Сайде. Они очень милые. Несколько лет он работал в печатном деле в Южной Америке; в такой работе был смысл. Но в Нью-Йорке он не знал английского достаточно хорошо, чтобы быть печатником, и поэтому как-то оказался на раздаче пирогов и мороженого в нашем отеле.

Позже в тот же день он спросил меня: «Почему ты такая счастливая?»

Я действительно была очень веселой и не делала из этого секрета. Я перепела все песни, которые знала, а потом насвистывала их все, пока работала. Но Шмитц, который, должно быть, никогда в жизни не улыбался, больше не мог этого выносить. «Тебе лучше не шуметь так сильно, — сказал он. — Видишь ли, дело в том...» Бедный Шмитц, ему пришлось несладко в тот день. Ибо мои выражения довольства миром распространились. Бессознательно повар начинал насвистывать здесь, смешивая ингредиенты для соуса, другой — там, нарезая курицу, еще один — в другом конце, расставляя миску с овощами. Голова Шмитца кружилась то в одну, то в другую сторону. Он жаждал вернуть вселенную в свое вечное состояние мрачности. Но поваров он побаивался. Он осмеливался заставлять молчать только меня, и я время от времени забывалась.

Итак, испанец спросил меня, почему я такая счастливая. У меня не было причины. Только огромное множество причин, почему не было оправдания быть какой-то другой, но я не стала вдаваться в подробности. Впрочем, он бы понял.

«Что ты делала вчера вечером?»

«О!» — рассмеялась я в ответ. — «Ехала домой на крыше автобуса!»

Чуть позже клочок сложенной бумаги приземлился почти в мою заправку для салата. Это была записка от испанца: «Пойдешь со мной кататься сегодня вечером?» Я написала на обороте: «Не сегодня. Может быть, на следующей неделе, да?» Через несколько минут на пол упало сложенное меню. На обороте было написано: «Я буду очень рад, когда бы ты ни смогла или ни захотела. Может быть, в воскресенье? Надеюсь, ты не примешь за обиду, что я тебя об этом прошу. Фрэнк».

Я действительно хотела поехать на ту прогулку на автобусе с Фрэнком. Меня до сих пор беспокоит, что я этого не сделала. Он был таким одиноким человеком.

А еще был высокий, худой, темноволосый ирландский официант, которого я называла мистером О'Салливаном. Он был постоянной радостью для моего сердца и давал повод для многих усмешек. Мистер О'Салливан был бунтарем. Я слышала, как Келли дважды отчитывал его за ворчание по поводу того, что он считал непростительными запросами со стороны посетителей в отношении еды или обслуживания, говоря мистеру О'Салливану, что это не его чертово дело. Но я любила слушать ворчание мистера О'Салливана, и как только он это понял, он стал останавливаться у моей стойки, подолгу собирать три ломтика лимона и рассказывать мне о своей последней обиде. Сегодня, в этот четверг, он пыхтел.

«Черт возьми, знаешь, что теперь? У меня там две компании хотят чаши для мытья пальцев. Чаши для мытья пальцев!» — пыхтел мистер О'Салливан.

«Конечно, им до этих чаш как до луны. Им бы лучше ведро на каждого просить. Чаши для мытья пальцев, ишь ты!» Мистер О'Салливан перешел на бормотание: «Черт, они меня тошнят!»

Мистер О'Салливан знал, что я прислушиваюсь к его мнению по поводу таких вещей, как пожилые компании, мужчины или женщины, которым обязательно нужно заказать особый вид легкоусвояемого хлеба, и обычно этот хлеб вдобавок должен быть поджаренным. Пока он поджаривался, мистер О'Салливан высказывал свои взгляды на старых дев с несварением желудка. Многое из этого не стоит повторять. Когда тост был готов, мистер О'Салливан протягивал свою тарелку с салфеткой, сложенной для тоста: «Конечно, ты самое милое дитя, которое видели мои глаза» (мистер О'Салливан говорил точно то же самое и так же беззубой девяностолетней старухе). «Смотри, береги себя, чтобы не стать старой девой и не страдать до такой степени, что не сможешь есть простой белый хлеб!»

В этот конкретный четверг я даже нашла с кем поговорить в комнате отдыха, когда прокралась туда в три часа. Настало время, когда терпение Шмитца было на пределе из-за моего регулярного исчезновения с 3 до 3:30. В это время мне совершенно нечего было делать по моей части, поэтому я ежедневно пользовалась возможностью отправиться в комнату отдыха и посмотреть, чем можно поживиться. Но однажды днем на лице Шмитца было особенно тяжелое выражение: «Слушай, что ты делаешь каждый день, что не дает тебе работать все это время? Разве ты не знаешь, что так не делается? Разве ты не понимаешь, что работа в отеле — это как на фабрике? Каждый должен быть на своем месте весь день и не бродить где попало!»

«Когда-нибудь работали на фабрике?» — спросила я Шмитца.

Он не удостоил меня ответом.

«Ну, тогда я говорю вам, что я работала, и работа в отеле совсем не похожа на фабрику».

«Ну, видишь ли, дело в том... естественно...»

В этот четверг в комнате отдыха я обнаружила древнюю уборщицу, всю в заплатках и штопке, с тонкими редкими волосами, и толстую, веселую ирландку из кладовой для персонала. Мы втроем провели полчаса так весело, как никто во всем Нью-Йорке. Мы смеялись над шутками друг друга до слез и совсем забыли о термометре. Толстая ирландка проработала в отеле два года, уборщица почти столько же. Обе «жили на воле». Они тоже сообщили мне, что у меня одна из лучших работ в отеле — никто не лезет в то, что ты делаешь, — оставляют тебя в покое. Толстушка некоторое время работала в бельевой, но предпочла работу в кладовой. В бельевой было слишком много ответственности — нужно было пересчитывать фартуки, полотенца и прочие вещи в стопках по десять штук, связывать их и все такое — от этого голова шла кругом.