«С Римингтоном: Записки капитана»

Никогда не говорите мне, что эти буры не храбры. Какой образ жизни, как вы думаете, в той канаве? Наша артиллерия постоянно обрушивает свой перекрестный огонь снарядов. Большие воловьи фургоны почти полностью уничтожены или сожжены. Боеприпасы в телегах продолжают взрываться, когда огонь достигает их. Звери, лошади и волы, разбросаны повсюду, мертвые и разлагающиеся, и дезертиры говорят, что вонь от их гниющих туш невыносима. День и ночь они должны быть готовы к атакам пехоты, и все же, к изумлению всех нас, они все еще держатся.

Очевидная цель старого Кронье — попытаться спасти Блумфонтейн, задерживая нас до тех пор, пока не подойдут подкрепления с юга и востока. Это действительно то, что нам нужно, потому что чем больше врага мы соберем перед этой нашей великой армией, тем сильнее мы сможем ударить по ним. Но, очевидно, Кронье не знает о нашей силе.

Тем временем мы можем разглядеть в наших разведках на рассвете вверх по реке, что отряды людей приближаются с востока. Они разбили лагерь примерно в десяти милях выше и, очевидно, намерены оспаривать наш проход к столице. Чем дольше старый Кронье держится, тем больше людей из Колесберга и Наталя подойдет, тем больше будет вырыто окопов, и тем труднее будет наш путь к Блумфонтейну. Это единственный способ, которым он видит спасение города, ибо иначе мы бы вошли прямо в него. Возможно, также он лелеет какую-то надежду на то, что его самого освободят; на решительную атаку извне, которая могла бы позволить ему внезапной вылазкой прорваться; хотя для спешенных людей (а их лошади к этому времени все мертвы) шансы на окончательное спасение в такой стране, как эта, должны быть очень малы, можно подумать. Как бы то ни было, он прилип к своей работе, как обжора. Снаряды разрываются над ними. Лиддит взрывает их в дыму и пыли, солнце жарит, трупы воняют, наша пехота ползет на них день и ночь; гнилая пища, тухлая вода, смерть сверху и вокруг — они скалятся и терпят это день за днем, чтобы выиграть драгоценные часы. И все это время мы на своей стороне прекрасно знаем, что никакое подкрепление, которое они могли бы привести, не послужило бы нашей армии пайком даже на день.

ПИСЬМО XII

ПААРДЕБЕРГ — КАПИТУЛЯЦИЯ

5 марта 1900 г.

Ну, это закончено, и я надеюсь, вы довольны. Мы взяли Кронье. Его победы позади. Мы также взяли миссис Кронье, что было немного больше, чем мы рассчитывали. Я слышал, они вырыли ей дополнительную глубокую нору, чтобы быть вне обстрела, и она сидела на дне весь день, принимая случайные визиты Кронье и получая еду, которую ей спускали вниз. Можно представить, как она моргает, глядя на своего «Мужчину», которого она, как мне говорят, всегда сопровождает в его походах, и печально качает головой по поводу ситуации. Нет ничего очень воодушевляющего в грязевой яме и старухе, сидящей на ее дне, но опасность и ужасные лишения были вполне реальными. Так всегда бывает с этими голландцами. У них все суровые реалии и никакого гламура и романтики. Афины с их историей и летописями заставили бы весь мир звенеть вечно. Но они немы. Кажется такой тратой.

Альбрехт тоже среди пленных, знаменитый немецкий «эксперт», который проектирует для них укрепления и управляет их артиллерией; и мы взяли 4000 пленных, несколько пушек и один ненавистный «пом-пом». Ну что ж, вот и немного хорошего наконец.

Я был в составе группы, которая поехала с майором утром капитуляции в лагерь и видела, как пленных вели внутрь. Они казались довольно бодрыми и довольными собой. Они были одеты во всевозможную рваную, пеструю одежду; брюки из дешевого твида, какие видишь развешанными в лавке готового платья в Ист-Энде; куртки, когда-то черные, теперь ржавые, рваные и испачканные, и помятые шляпы. Они напоминали мне скорее толпу кентских сборщиков хмеля, чем что-либо другое, и для некоторых из нас было некоторым удивлением, если не сказать отвращением, думать, что такая жалкая толпа могла противостоять дисциплинированным войскам так, как они это делали.

Я разговаривал с несколькими из них. Все они сходились на том, что пережили самое жуткое время за последние десять дней и были искренне рады, что все кончено. Они обменивались кивками и приветствиями с нами и солдатами, которые стояли вокруг, и в целом казались в очень дружелюбном и примирительном настроении. Все это, однако, мне показалось, было скорее наигранным, своего рода актерством, которое иногда было немного переиграно. Буры — мастера скрывать свои истинные чувства и изображать любые, которые, по их мнению, будут приемлемы. Это черта, которая стала национальной характеристикой, и хитрость, притворство, «ловкость», как это называют, буров — притча во языцех. Я полагаю, это происходит из политической ситуации, близкого соседства соперничающей расы, более сильной и энергичной, которая воспитывает в невозмутимом голландце, в качестве щита, эту инстинктивную скрытность и хитрость. Его единственная идея — извлечь из ситуации все, что можно, не утруждая себя ни на минуту мыслями о собственной откровенности и искренности. Это восточная черта, которую ожидаешь найти у китайца, но которая удивляет в дородном старом голландце. Тем не менее, она есть. На любой ферме, куда бы вы ни пришли, мужчины, женщины и дети будут изображать подобие дружбы и примутся лгать с таким спокойствием, которое на самом деле почти достойно уважения. Никто в этой стране никогда не верит ничему больше только потому, что голландец это сказал.

Мы пошли дальше в захваченный лагерь. Это было необычное, интересное и отвратительное зрелище. Мертвые тела лошадей и людей лежали во всех направлениях в разных стадиях разложения, и зловоние было совершенно неописуемым. Мне казалось, даже после того, как я покинул это место, что я ношу этот запах с собой и что он въелся в мою одежду. Крутые берега реки были изрыты маленькими норами и туннелями, а также глубокими узкими ямами, похожими на могилы; узкими сверху и расширяющимися внизу, чтобы уменьшить вход для снарядов. Очевидно, каждый человек вырыл себе свою маленькую берлогу. Некоторые были сделаны небрежно, просто вырытые ямы. Другие были глубокими, с одеялами или старыми шалями, разостланными на дне, и шестами с экранами из веток, положенными поперек сверху, чтобы защититься от солнца. Я видел одну или две, которые были настоящими произведениями искусства; очень узкие туннели, прорезанные в боку речного утеса и поворачивающие после входа, создавая вполне надежное убежище, если только какой-нибудь особо тяжелый старый лиддит случайно не разнесет весь берег. Это действительно случилось, сказали нам, с самым последним выстрелом, сделанным накануне вечером; часть берега была взорвана вместе с восемью людьми в ней, из которых пятеро были убиты и трое ранены. Все русло реки выглядит так, будто здесь поселилась большая колония выдр или бобров, изрывших берег своими норами и утоптавших землю до голого и твердого состояния своими ногами. Все было изношено, как шоссе. На другой стороне фургоны были зрелищем; разбитые, разорванные и искореженные выстрелами; многие из них сожжены; несколько, огромных, как они есть, перевернуты вверх дном силой снаряда, разорвавшегося под ними. Все их содержимое было разбросано во всех направлениях; одеяла, одежда, инструменты плотников и кузнецов, кухонная утварь, мебель. Вы бы подумали, что буры — это поселенцы, переезжающие в новую страну со всем своим скарбом, а не армия на марше. Вот как они делают вещи, однако, в домашней, тяжеловесной манере. Они часто берут с собой своих женщин и детей. В толпе, которую мы захватили, их было много.

Я долго бродил в одиночестве, глядя на мрачную, любопытную сцену, где столько было перенесено. Белые флаги, привязанные к шестам или очищенным веткам, развевались с верхушек фургонов. Подошли наши санитарные повозки, и томми, раздевшись до пояса, принялись один за другим переносить голландских раненых через брод на носилках.

Мы сами расположились бивуаком далеко вверх по реке, в уединенном уголке среди мимоз и копье (холмов), с густым течением недавно неизвестного, но теперь слишком знаменитого Моддера, катящегося перед нами. Погода в последнее время изменилась. Сейчас осень. У нас бывают сильные дожди, и иногда просыпаешься ночью, обнаруживая, что плывешь в луже воды. Становится и прохладно.

Враг повсюду, и мы проводим с ними интервью каждое утро на рассвете, иногда обмениваясь выстрелами, иногда нет. Мы расставляем друг другу маленькие ловушки и варьируем наши маневры с намерением обмануть. Это дело с передовым отрядом (мы имеем дело здесь с отрядами помощи буров, которые подошли между нами и Блумфонтейном) всегда напоминает мне двух боксеров, спаррингующих в поисках бреши. Финт, удар, прыжок назад, обе стороны отчаянно настороже и осторожны.

Мы потеряли бедного Кристиана вчера в одной из этих маленьких стычек. Он был смертельно ранен, остановившись на близком расстоянии, чтобы подобрать друга, чья лошадь была застрелена. Я упоминал о нем, кажется, вам в своих письмах. В корпусе не было никого популярнее. «Скажи старому отцу, что я умер достойно», — вот что он сказал, когда майор, подошедший с поддержкой, опустился на колени, чтобы поговорить с ним.

Ничего особо примечательного не произошло после капитуляции. Армия спокойно отдыхала, проводя инвентаризацию пленных и отправляя их к железной дороге, и мы ожидаем каждый день приказа о наступлении. Враг, тем временем, собрался в некоторой силе и, очевидно, готов оспаривать наш марш на восток. Вчера у нас была дуэль с пушкой, которую им удалось, бог знает как, затащить на вершину господствующего холма в нескольких милях вверх по реке. Однако она была слишком сильно расположена. Мы потеряли несколько человек. Огонь противника был очень точным, и они закончили тем, что послали три выстрела один за другим прямо в наши санитарные повозки.

Мы сможем отправить письма сегодня, и причина, по которой это такое грязное, заключается в том, что я заканчиваю его под моросящим дождем, находясь в пикетном карауле в паре миль вверх по реке, недалеко от места вчерашней стрельбы. Буры сегодня утром суетятся. Можно видеть, как они скачут по равнине прямо через реку, где пасутся тысячи их голов скота. Впереди холм с большой пушкой мерцает синим в тумане. Двое или трое врагов подкрались по лесистому руслу реки и попытались выстрелить в нас; некоторые близко; пули издают низкий, быстрый свист, пролетая над головой. Мои два товарища — нас трое — все еще палят возмущенным ответом по далеким кустам. По количеству огня, стук, стук, стучащего, как старый дятел по всему горизонту, кажется, что сегодня утром есть внезапное желание более близкого знакомства среди пикетов в целом. Те парни в реке снова за свое!

ПИСЬМО XIII

ПОПЛАР-ГРОУВ

8 марта 1900 г.

Мы покинули наш лагерь на Моддер-Ривер в полночь 6-го числа. Ночь была ясной и звездной, но без луны. Двигаясь вниз по реке, чтобы занять нашу позицию в обходном марше, мы прошли мимо батальона за батальоном пехоты, двигавшейся твердо вперед, чтобы занять позицию впереди. План таков. Пехота наступает вверх по реке, как будто для фронтальной атаки; но тем временем конные войска, которые выступили ночью, должны сделать широкий крюк вправо и зайти в тыл позиции буров, чтобы окружить их. Идея звучит очень хорошо, но наши планы были нарушены тем, что буры не стали ждать, пока их окружат. Однако несомненно, что если бы они подождали, мы бы окружили их. Вы должны помнить это.

Пушки грохочут мимо в темноте. Мы на правом фланге колонны. Слева от нас мы можем различить длинную черную реку фигур, движущихся солидно вперед. Она течет без перерыва или разрыва. Время от времени толчок или лязг, фырканье лошади, грохот цепей поднимаются над ропотом, но под всеми звуками — глубокий гул колес, когда проходят английские пушки.

Прямо перед нами эскадрон улан, их длинные пики, тонкие и черные, выглядят как бахрома камышей на фоне быстро бледнеющего неба, а позади нас кавалерия без конца. Утро прекрасно ясное, с прекрасным восходом солнца, и этот ранний час, когда лошади свежи, гарцуют вместе с большой силой конных людей, всегда кажется мне одной из лучших частей всего шоу.

Как только мы можем видеть отчетливо, мы понимаем, что добрались до юга холмов противника и маршируем вдоль их флангов. Они выглядят как группа твердых пирамид индиго на фоне восхода солнца. «Эти копье (холмы) вне досягаемости?» — вопрос, который возникает сам собой, когда мы равняемся, оставляя их далеко по левому борту. Да, нет! Нет! Локон дыма, белый как снег, внезапно ложится на темный склон холма, за которым следуют пятнадцать секунд мертвой тишины. Затем следует глухой гул выстрела, и сразу после этого первый визг, быстро переходящий в яростный рев приближающегося снаряда, который разрывается близко рядом с уланами. «Черт возьми, хороший выстрел», — ворчит человек рядом со мной с сонным одобрением, как, собственно, и есть.

Отдан приказ развернуться, но прежде чем уланы успевают выполнить его, дымовое кольцо снова показывается, и на этот раз снаряд с победным визгом шлепается в самую густую группу из них и взрывается на земле. На мгновение вокруг места раздается трепет пик, и голова и грива застреленной лошади видны сквозь дым, когда она встает на дыбы, но колонна движется твердо вперед, не обращая внимания, только теперь она немного наклоняется вправо, чтобы уйти от этой дальнобойной пушки.

Мы маршируем дальше на восток, когда день расширяется, через открытую и травянистую местность, поднимающуюся и опускающуюся длинными склонами к горизонту. Внезапно с дальней стороны одного из этих хребтов доносится быстрый, глухой, двойной стук «Маузеров». Враг стреляет по нашим фланговым дозорам; они отступают под прикрытие склона, и мы продолжаем наступать, стрельба продолжается все время, но проходит над нашими головами. Теперь майор, любопытствующий о позиции врага, посылает полдюжины нашего взвода вверх по склону, чтобы получить обзор. Они едут вверх в разомкнутом строю и сразу становятся мишенью для бурских стрелков, к счастью, на большом расстоянии. Винг, винг, с их резким жужжащим звуком, летели пули. Они проводят быстрый осмотр и возвращаются, чтобы сказать майору, что пейзаж в том направлении исключительно неинтересен, длинный склон травы, простирающийся на милю или больше, и где-то около линии неба стреляют буры. Затем следует обычный интервал, пока мы ждем «пушки». Пушки вскоре прибывают, а также пара «Максимов». Они открывают горячий огонь по вершине холма. Они находятся немного впереди нас и стреляют назад вверх по склону через наш фронт; пули, проходя, звучат как шум ветра в траве.

Вскоре отдается приказ взять холм, и мы наступаем, ведя огонь на ходу. За орудиями и пулеметами Максима подтягиваются другие части. Заметно, что колониальные войска стреляют как заправские охотники. Регулярные части палят без остановки, ничего не видя, просто стреляя наугад в сторону вершины холма; заряжают и стреляют, заряжают и стреляют изо всех сил. Наши же ребята любят видеть цель. Держа карабины наготове, они быстро продвигаются вперед, словно идут на куропаток. Стоит кому-то заметить поднявшуюся голову или колыхание травы, как карабин мгновенно вскидывается к плечу и раздается выстрел. Кто-то другой вскакивает на термитник, чтобы лучше видеть. Каждый раз, когда удачно выпущенный снаряд падает среди припавших к земле буров, один или двое вскакивают и бросаются наутек, и, заметив это, несколько наших проводников выжидают у орудий, и как только снаряд с воем проносится над головой к вершине, они стоят наготове, чтобы сделать прицельный выстрел. «Ванг!» — раздается снаряд, вскакивает охваченный паникой голландец, и — бах, бах, бах — гремят полдюжины карабинов. Несмотря на полное отсутствие укрытий, враг некоторое время упорно отвечает огнем, и когда мы наконец достигаем гребня, где теперь остались лишь несколько трупов, мы теряем почти два драгоценных часа. Внизу, на бескрайней равнине, буры в полном отступлении. Уже сомнительно, удастся ли нам их перехватить.

Сомнения вскоре разрешаются не в нашу пользу. Мы пересекаем равнину, впереди копье, справа склон. Внезапно с копье впереди открывают огонь несколько орудий, снаряды ложатся прямо среди нас. Такое грубое поведение вызывает у нас лишь досаду. Галопом подскакивает адъютант. Нам приказано провести разведку (ненавистное слово!) справа, чтобы проверить, занят ли склон. «Не будут ли проводники любезны...?» — офицер легкомысленно машет рукой в сторону холма и кланяется. Мы прекрасно знаем, что склон занят, так как видели, как буры занимают там позиции, и они уже сделали по нам несколько пристрелочных выстрелов. Впрочем, «сделать все, чтобы услужить» — единственный возможный ответ, и эскадрон поворачивает направо и переходит на галоп. Как только мы оказываемся на возвышенности, пули начинают свистеть в наших рядах с пугающей частотой. Падает один человек, затем другой, третий. Мейдон из «Таймс», который с нами, падает, но, как выясняется, лишь оглушенный скользящей пулей. Лейб-гвардейцы, разворачивающиеся слева от нас, попадают под горячий огонь, и многие седла пустеют.

Атака в этот момент мгновенно рассеяла бы буров (они были очень слабы) и сберегла бы и время, и жизни. Вместо этого, однако, было сочтено более целесообразным держать всех на месте, чтобы обеспечить более удовлетворительную проверку меткости буров. Это очень утомительно. Воздух, кажется, полон этих маленьких визгливых вестников. Наши пони вздрагивают и дрожат; они прекрасно знают, что означает этот звук. Наконец, до проницательности наших командиров доходит, что холмы заняты, нас отводят в сторону, и орудия снова вступают в действие.

Легко (слава богу!) быть умным задним числом. Я вижу, что все очень недовольны этим боем, особенно кавалерийской его частью. Если бы мы сделали широкий охват вместо робкого полусердечного движения и резко зашли с фланга, мы бы перехватили бурский обоз. А так мы теряем еще два часа на этой последней позиции, что затягивает нас до позднего вечера, и вскоре после этого, приближаясь к реке, мы видим в пяти милях весь бурский колонный строй, неспешно уходящий на восток. Наша неудача очевидна, и мы с отвращением понимаем, что нас весь день водили за нос, дурачили и сдерживали какие-то шестьдесят или восемьдесят стрелков, в то время как основные силы, фургоны, орудия и все остальное уходили у нас из-под носа. «Ход сегодняшних событий, — говорит мне один из наших офицеров со смехотворной невозмутимостью, — представляет собой в точности худший из возможных способов выполнения поставленной задачи».

ПИСЬМО XIV

БЛУМФОНТЕЙН

Мое последнее письмо было написано после Поплар-Гроув, а сюда мы вошли шесть дней спустя, 13-го числа. О боях по пути я ничего рассказать не могу, так как свалился с сильной простудой и был вынужден ехать в санитарной повозке. К несчастью, две ночи лил проливной дождь, а поскольку я оставил свое одеяло и у меня был только бурский макинтош (с красной подкладкой), мне пришлось очень плохо: я промок до нитки обе ночи и сильно замерз. Это привело к тому, что врач назвал «не настоящей дизентерией». Как бы то ни было, что бы это ни было (или не было), это сделало меня слабым, как младенец, и меня перевели в нашу санитарную машину, где я лежал, достаточно удобно, но лишь смутно осознавая, что происходит вокруг.

На следующий день, 10-го, они дали бой при Спайтфонтейне. Все, что я помню об этом, — это как бурские снаряды падали в длинную реку обоза, растянувшуюся передо мной бесконечной линией, и огромные фургоны, запряженные волами и мулами, разворачивающиеся влево и вправо и возвращающиеся через вельд, с длинными бамбуковыми кнутами и неграми, издающими дьявольские крики и вопли. Мы потеряли немало людей, но в конце концов справились неплохо, так как наша пехота вышла на врага среди холмов, где, как предполагалось, вообще не должно было быть противника, и изрядно их потрепала.

На следующий день я совершил переход на воловьей повозке, что, надо сказать, весьма величественный и внушительный способ передвижения. Ваша упряжка из двадцати сильных волов, идущих длинной колонной по двое, выглядит очень эффектно: их мощные спины напряжены, цепь между ними натянута как струна, а вид, открывающийся на поле с вашего высокого насеста среди наваленных вещей и мешков, просто захватывает дух. Дома у нас была старая гравюра с изображением Дария во главе персидского войска, «обозревающего всю войну» с вершины какой-то величественной колесницы, что очень напомнило мне мое нынешнее положение. Мне удалось сесть на своего пони, чтобы въехать в Блумфонтейн, что мы и сделали 13-го числа, и сейчас я уже совершенно здоров.

Сегодня утром я отправил вам телеграмму, чтобы сообщить, что получил офицерский чин, полагая тем самым впечатлить вас важностью этого события. Прошедшие пять месяцев жизни рядового прошли не так уж неприятно. Были сиюминутные неудобства и лишения, «les petites misères de la vie militaire» (малые тяготы военной жизни), которые звучат довольно пустяково, но иногда становятся серьезным испытанием для выносливости. Жизнь рядового, а особенно разведчика, — это часто своего рода борьба за существование в мелочах. Вы должны заботиться о своем пони, дополнять его скудный рацион несколькими початками кукурузы или охапкой корма, купленными или выпрошенными на какой-нибудь ферме и привезенными за мили в лагерь; следить, как он уходит на пастбище и возвращается; чистить его, когда можете, и всегда иметь в виду его интересы. Ваша жизнь и работа настолько зависят от пони, что это вскоре становится инстинктом. Затем нужно удовлетворять свои собственные потребности. Вы часто будете полуголодны, если не сможете раздобыть что-нибудь, чтобы положить в карман — яйца у кафров, или курицу, или буханку хлеба. Затем вопрос с готовкой. Дров мало; если вы или ваш товарищ не позаботитесь об этом, вы можете остаться без ужина из-за отсутствия огня. Еще одна нехватка — вода. Очень вероятно, что ее не будет ближе, чем в миле от лагеря, а это означает утомительный поход после долгого дня. А как насчет постели? Вы можете везти на лошади только одеяло или шинель, так что, когда вы вдали от своего обоза, что случается довольно часто, у вас мало укрытия, и если пойдет дождь, вам придется несладко. Из одежды у вас тоже только то, в чем вы едете. Если она намокнет, то сохнет на вас; а шансы постирать ее выпадают редко. Все это звучит как пустяки, и таковыми является. Человек не придал бы этому значения в спортивной экспедиции в Гималаях; но после долгого времени монотонность дает о себе знать. Жара изматывает. Вы иногда становитесь «немного вялыми», и в такие моменты приготовление вашего жалкого кусочка мяса или борьба за глоток воды, окрашенной гороховым супом, становятся тягостными.

Маленькая звездочка на плече избавляет вас от всего этого. Нового офицера можно узнать по его привычке постоянно оглядываться через плечо. Бедняга! Ему нравится ловить этот милый блеск — «сияй, сий, маленькая звездочка», — который заставляет рядовых отдавать ему честь, когда они проходят мимо. Теперь кто-то другой готовит для него, есть офицерский обоз с несколькими приятными дополнениями, веселые посиделки во время еды, денщик, который ухаживает за пони (хотя вы и сами присматриваете за этим), дополнительная одежда и одеяла, какое-то укрытие для сна, кафрский мальчик, который раскладывает его вещи для стирки, когда он возвращается горячим и уставшим, и в целом жизнь кажется по сравнению с прежней очень роскошной и приятной. Я немного демократ, как вы знаете, и всецело за равенство и права человека; но теперь я говорю, как Мести, когда его сделали дворецким: «К черту равенство, теперь я мажордом».

Блумфонтейн — милое местечко, но оно застает вас врасплох. Окружающая местность на бесконечные лиги настолько бесплодна, это просто травянистая, холмистая равнина с несколькими фермами на расстоянии десяти миль друг от друга, что появление города кажется неуместным. Внезапно вы натыкаетесь на скопление низких крыш, похожих на бунгало, в тени нескольких плосковерхих холмов-копье и осознаете присутствие в этой пустоте столицы Свободного государства.

Место это своими низкими одноэтажными домами и красивыми садами навевает мысли о тихом уюте и обладает определенным дружелюбием. Приятно видеть фасады, увитые лианами, цветочные клумбы и немного тенистых деревьев после нашего долгого пребывания в вельде. Но единственная достопримечательность этого места, сцена особого и уникального интереса — это Блумфонтейнский клуб. Это первый раз, когда огромная армия под командованием лорда Робертса оказалась в оккупации города, и, следовательно, первый раз, когда все ее различные контингенты получили шанс встретиться в одном месте. В Блумфонтейнском клубе этот шанс представился, и, безусловно, никогда прежде, ни в какое время и ни в каком месте вы не могли бы увидеть такие представительные собрания британской расы со всех уголков мира, как те, что вы увидите, если в любой день прогуляетесь на веранду, в курительную или бар Блумфонтейнского клуба. Из старой страны и из каждой британской колонии по всему миру эти люди одной расы в момент общего кризиса встречаются здесь, смотрят друг другу в глаза, пьют, приветствуют и идут дальше, чтобы вернуться каждый в свой уголок земного шара и разойтись, когда кризис минует, и больше не встретиться. Но какой это момент и какая встреча, и какая честь для этого маленького городка. Организуйте свои массовые митинги и набивайте свои ратуши, вы никогда не соберете такой образец Британской империи, какой увидите в любой день в этом отдаленном кабаке. Что бы вы отдали за возможность взглянуть на это зрелище, увидеть типы и услышать разговоры? Я полагаю, вы бы отдали сто фунтов. Я хотел бы взять вас с собой в один из этих дней: я бы сделал это за полцены.

Отсюда прекрасно видна огромная гора Таба-Нчу, хотя до нее сорок миль, и можно различить каждый овраг и долину на ее крутых склонах, очерченных чистыми синими тенями. Мы провели там последние десять дней в так называемой «расклейке афиш» — то есть распространяли длинную прокламацию, которую только что выпустил лорд Робертс, в которой он объясняет бюргерам Свободного государства, что вся их собственность будет уважаться и им будет позволено немедленно вернуться на свои фермы, если они просто принесут небольшую тихую присягу на верность британской короне. Некоторые сделали это и получили пропуска, но интерес к этой схеме в целом кажется меньшим, чем можно было ожидать. Некоторые объясняют это тем, что буры сами такие лжецы, что не могут поверить, будто англичане тоже не лгут; в то время как другие считают, что этот шаг преждевременен и что Свободное государство еще не готово отказаться от войны или своих союзников.

Мы также пытались отрезать любые разрозненные отряды буров, которые могли пробираться на север из Колесберга и его окрестностей. Бродвуд командовал нами. Разрозненный отряд действительно был, но численностью в 7000 человек. Он прошел мимо нас в пятнадцати милях к востоку, и мы благоразумно оставили его в покое.

Тем временем наступило всеобщее затишье. Посреди войны мы пребываем в мире. Завтра я отправляюсь в наш старый лагерь на Моддер-Ривер (вернувшись вчера из Таба-Нчу), тот самый «петушиный бой», где было столько сражений и где мы провели столько утомительных недель, наблюдая за высотами Магерсфонтейна, чтобы забрать багаж и вещи, оставленные там. Будет странно видеть старое место пустым и ехать рядом с холмами, не опасаясь обстрела. Буллер мирно спит в Ледисмите или поблизости; звук его храпа едва доносится до нас по проводам. Гатакр дремлет в Колесберге. Китченер исчез, никто не знает точно где; а «Маленький Боб» свернулся калачиком здесь, в Доме правительства, и отдал приказ, чтобы его не беспокоили в течение двух недель. Каких новостей вы можете ожидать в такие времена? Их просто нет.

Блумфонтейн сейчас производит странное впечатление города, который распаковали и опустошили, а все содержимое вывалили на землю рядом. В магазинах почти ничего нет. Все раскуплено, а пополнить запасы не успели. Но за городом, в вельде, огромный склад всякой всячины растет с каждым днем, по мере того как поезда один за другим прибывают на север, груженные припасами. Там есть улица, по щиколотку в грязи, из огромных шатров, на каждом из которых снаружи указано содержимое: «Снаряжение», «Амуниция», «Одежда», «Транзитный склад» и тому подобное. Позади и между ними — огромные груды ящиков, тюков, мешков и бочек, и каждый час прибывают новые на груженых платформах по ветке от станции. Это оживленная, кипучая сцена. Ординарцы бегают или скачут галопом; квартирмейстеры, адъютанты и другие спешат туда-сюда с кипами бумаг из одного шатра в другой, собирая заказы; совершая покупки, так сказать, но покупки в довольно крупном масштабе; и большие воловьи повозки скрипят, взбивая грязь. Вот где проявляется стоимость войны. Это лишь несколько мелочей, которые потребуются нашей армии на пути в Преторию. За это придется платить деньгами. Мы почувствуем это однажды, вы и я.

А бедный, опустошенный Блумфонтейн лежит там пустой. Там все магазины, а здесь — все товары. Можете догадаться, что торговцы возмущены. Никогда не было такого рынка. Вот вся британская армия, требующая всякой всячины; наиболее яростно, пожалуй, съестного и питья, табака и сапог. Все это давно раскуплено, и бедные «Томми» могут только бродить, угрюмые и неудовлетворенные, по улицам и голодными глазами смотреть в пустые витрины магазинов; в то время как из пустых витрин лавочник смотрит на них еще более голодными глазами. Я слышал, как в реке Фрейзер рыба буквально набивается и толкается, двигаясь вверх по течению. Так и здесь; но у несчастного охотника нечем ее поймать. Латунные угольные ведра и лампы — это почти все, что осталось в качестве наживки, и это единственное, на что они не клюют. Он мчится к Китченеру. «Дайте мне поезд в день. Дайте мне поезд в неделю». «Да пошел ты к черту», — рычит Китченер. Он возвращается. Голодные глаза все еще смотрят. Воплощенная привычка течет мимо. Никогда в жизни такой шанс не повторится. Бедняга! Это похоже на какой-то ужасный кошмар.

ПИСЬМО XV

МОДДЕР СНОВА

БЛУМФОНТЕЙН, 9 апреля 1900 г.

На всем пути от Моддер-Ривер вниз по Кимберлийской линии и вверх по центральной от Нааувпорта до меня на всех станциях доходили самые мрачные слухи, становясь все более определенными по мере приближения к Блумфонтейну. Саннас-Пост и Реддерсберг! Вы уже все об этом слышали. Почти 1000 потерь и семь захваченных орудий.

Вы помните, я писал вам в прошлом письме, что большая группа буров прошла на север мимо нас. Пилчер был на той стороне и отступил. Буры пронюхали о нем и повернули на запад в погоню. Бродвуд, недостаточно сильный, чтобы удержать Таба-Нчу, двинулся на Блумфонтейн, а буры — за ним.

Нет никакого удовольствия описывать то, чего не видел. Местность я знаю. Это плоская равнина на всем протяжении, но посередине ее проходит глубокий слюйт, или русло, глубиной около тридцати футов, с крутыми, внезапными берегами, и дорога спускается в него и проходит через него. Бродвуд остановился на восточной стороне, оставив его между собой и домом. Поступив так, он дал шанс врагу, который никогда не упускает шанса. Бурским лидером был Кристиан Де Вет.

С самого утра враг начал обстреливать наш лагерь. Обоз был отправлен вперед, без единого разведчика. Тем временем ночью несколько сотен бурских стрелков были направлены в обход в слюйт и теперь лежали прямо на пути отступления бедного Бродвуда. Буры, действуя, как обычно, с дьявольским хладнокровием, завладели фургонами, не подняв тревоги. Наши две батареи и конница Робертса подошли, им позволили подойти на дистанцию прямого выстрела, а затем последовал залп; магазинные винтовки с расстояния пистолетного выстрела. На мгновение результат, как и при Магерсфонтейне, был хаосом.

Хорнби нанес первый ответный удар. С пятью боеспособными орудиями он немного отскакал назад и открыл огонь с 1000 ярдов. Он первым показал, что это будет бой, а не бегство. «Спокойно и бейте в ответ», — сказала батарея Q. Вам следовало бы слышать, как люди говорят об этой батарее. Она потеряла почти каждого человека, убитыми или ранеными, но это было главным средством восстановления хоть какого-то порядка при отступлении. Но катастрофу было уже не исправить. Убитыми, ранеными и пленными мы потеряли треть наших сил, весь обоз и семь орудий из двенадцати. Я вижу вопрос, который вы жаждете задать. Почему, черт возьми, Бродвуд встал лагерем не с той стороны этого рва? Это именно тот вопрос, который задал бы «чертов штатский». А потом был Реддерсберг и потеря еще пятисот человек. Снова Кристиан Де Вет! И все это в пределах слышимости, можно сказать, основной британской армии.

Эти катастрофы происходят для нас крайне некстати. Многие бюргеры Оранжевого Свободного государства, когда их столица была взята, по-видимому, решили, что все кончено, и некоторые из них принесли присягу. Но эти удары Де Вета справа и слева изменили это впечатление. Они пришлись как раз вовремя, чтобы раздуть в новое пламя угли, которые, казалось, догорали. Мы слышим, что все фермеры, принесшие присягу, снова взялись за оружие. У них было не так много выбора, ибо воюющие буры просто приходили и забирали их.

Мой визит на старую Моддер-Ривер был очень интересен. Там было совершенно пустынно; лишь несколько ополченцев, где, когда я помню это место в последний раз, были величественные большие квадраты упорядоченных палаток и длинные ряды орудий, передков и привязанных лошадей, и все место кишело хаки, и чувствовалась вокруг вся суета и энергия огромного лагеря. Я чувствовал себя довольно меланхолично, как будто вновь посещаешь какую-то сцену детства, изменившуюся до неузнаваемости. Поезда регулярно ходили до Кимберли, и обычные граждане ездили туда и обратно. Казалось, война была забыта. Для меня, семь месяцев жившего в самом пекле большой армии, все эти старые признаки мира и тихой жизни казались довольно странными. Там были дети, ехавшие со своими папами и мамами. Когда мы один за другим подъезжали к грядам холмов у Белмонта и Граспана, они указывали пальцами и толпились у окон, а папа начинал объяснять, что здесь были великие сражения, и рассказывать все о них, совершенно неверно.

Холмы теперь выглядят вполне мирно. Дети прижимают носы и маленькие резиновые пальчики к стеклу, болтают, смеются и подпрыгивают —

"Little they think of those strong limbs

That moulder deep below."

А я сижу в своем углу, стыдясь своего грязного старого кителя и дыр в нем, и смотрю между двумя маленькими светлыми головками на холмы, которые в последний раз видел живыми от разрывов снарядов.

В деревне Моддер я нанял лошадь и поехал через равнину к Магерсфонтейну. Я, должно быть, часто описывал вам это место — огромная равнина и выступ холма, похожий на таран линкора, уходящий на юг. Знаете, я чувствовал себя совершенно потрясенным, приближаясь к нему. Казалось совершенно невозможным, что я, один на своем пони, собираюсь подъехать и в одиночку взять этот грозный холм, который отбросил горцев и оставался неприступным для всех наших обстрелов. Я думал, что какой-нибудь бур или призрак бура выскочит со своим «Маузером», чтобы снова защитить знакомую позицию. Однако никто не появился. Я пробирался через траншею, заваленную обрывками одежды, мешками и одеялами, банками и кухонной утварью, разбитыми бутылками и всяким тряпьем и мусором. Описания этого места, отправленные домой после битвы, неизбежно очень неточны. Те, что я видел, все вводят несколько линий траншей и сложную систему проволочных заграждений. Однако есть только одна траншея и никакой колючей проволоки, кроме одного забора вдоль дороги. Есть, однако, большое количество простых проволочных прядей, длиной около десяти ярдов, возможно, закрепленных между кустами и деревьями и оставленных висеть, скажем, в футе от земли. Они были проложены не в линию, а разбросаны во всех направлениях и при любом тусклом свете неизбежно заставили бы наступающего врага споткнуться во всех направлениях. Единственная траншея глубиной около пяти футов, ее задняя часть подрезана, чтобы позволить защитникам спать в хорошем укрытии, и количество старых одеял и шалей, лежащих здесь, показало, что она использовалась для этого. Она точно следовала контуру холма, примерно в двадцати ярдах от его основания. На востоке она продолжалась через равнину к реке.

«Исчезающие орудия» точно так же вовсе не исчезали. Вокруг них просто были построены прочные редуты из мешков с песком, а отверстие спереди было частично скрыто кустами. По обе стороны от орудия, внутри редута, была яма с небольшим боковым проходом или туннелем, где два или три артиллериста могли лежать в полной безопасности и при этом быть готовыми по первому же сигналу обслужить свое орудие. Что касается самих копье, то каждый камень и скала там были расколоты снарядами и испещрены следами от пуль. Обратные стороны склонов были укреплены каменными стенами кое-где в качестве защиты от шрапнели, а в выгодных точках были построены сангары и наблюдательные пункты. В целом, хотя и не такие сложные, как нас заставляли верить, укрепления показались чрезвычайно практичными и деловыми.

Я пробыл там два интересных часа. Вы можете догадаться, с какими чувствами я смотрел вниз на равнину с редута «Длинного Тома», соперника бедного старого Джоуи, и прослеживал длинную линию реки с ее бахромой из ив, и отмечал, вверх и вниз, множество мест, где мы вели перестрелки или прятались, различая позиции наших орудий и пикетов, а также все движения и маневры нашей армии. Впервые осознаешь, какой птичий взгляд был у буров на все это и как вся наша позиция и лагерь лежали развернутыми, как карта, почти у самых их ног.

Должен добавить пару слов, чтобы сказать вам, что ящики прибыли! Жаль, что вы не могли быть здесь, чтобы увидеть, как распределялось содержимое. Сначала (это было около недели назад) пришел огромный ящик, полный хороших вещей для еды: изюм, инжир, много банок какао с молоком, шоколад и другие вещи. Мы разложили их все на простынях на веранде фермы небольшими кучками, и они выглядели очень красиво и заманчиво: белые простыни на тенистой веранде и маленькие кучки сладостей и прочего, разбросанные по ним. Каждый человек вытянул билет и выбрал свое лакомство, некоторые осторожно убирали его, другие тут же проглатывали. В Блумфонтейне абсолютно ничего нельзя достать, и люди были так же увлечены, как школьники. Это была отличная идея — прислать так много инжира и изюма. Они быстро исчезают, но их так высоко ценят, пока они есть; они дают людям столь необходимое ощущение праздника. Я почти думаю, что в плане провизии деликатесы больше нравятся людям на службе и действительно приносят им больше пользы, чем более практически полезные вещи.

Затем, день или два назад, пришел еще один большой ящик, полный одежды. Фланелевые рубашки, носки, нижнее белье и т. д. В этом ящике был, в частности, пакет маленьких носовых платков с открыткой, на которой было написано: «Сшито миссис Хоуп и ее маленькими дочерьми для солдат». Маленький подарок очень тронул нас всех. Я сохранил открытку с намерением поблагодарить «маленьких девочек», если когда-нибудь представится шанс.

Нас сейчас всего около ста человек, и вещей хватило на несколько раз. Если бы вы предвидели и спланировали дату их прибытия, они не могли бы прийти в более подходящий момент. У людей почти нет одежды, так как все наше снаряжение и одежда, все, что мы имели, было потеряно во время внезапного нападения на Саннас-Пост. Уверяю вас, они благодарны. Я зачитал им имена подписчиков, и все они передают свою огромную благодарность. Несколько человек подошли ко мне и попросили передать вам благодарность за ваши хлопоты по сбору пожертвований и т. д. Никакие деньги, которые могли бы быть потрачены на любую благотворительность, не могли бы быть потрачены лучше, чем эти. Люди проделали ужасно тяжелую работу, и многие из них были буквально в лохмотьях. Это была величайшая помощь. Майор прислал вам несколько слов благодарности, но попросил меня написать более подробно. Вы дадите знать тем, кто помог, не так ли, как этот наш колониальный корпус оценил ваш английский подарок.

А теперь прощайте. Говорят, мы двинемся вперед через неделю. Надеюсь, это правда. Также говорят, что мы закончим кампанию через пару месяцев. Чепуха! — вот что я скажу. Скажите Х., чтобы он воспитывал маленького С. как разведчика среди девонширских живых изгородей, и дайте ему немного практической подготовки к тому времени, когда он будет достаточно взрослым, чтобы приехать сюда. Будут буры, с которыми ему придется иметь дело.

ПИСЬМО XVI

ОПРАВДАНИЕ ВОЙНЫ

БЛУМФОНТЕЙН, апрель 1900 г.

Да, конечно, моя собственная причина для участия в войне проста и сильна. Я сражаюсь за объединенную Южную Африку. Объединенная Южная Африка, на мой взгляд, оправдает войну. Буры искренне патриотичны, я в этом не сомневаюсь. У них есть полное право и причина сражаться до последнего за свою свободу и независимость. Но дальнейшее существование независимых государств по образцу бурских республик посреди Южной Африки неизбежно будет постоянным раздражителем. Развитие ресурсов страны будет сдерживаться. Усилия оставаться отдельными и обособленными вынудили, и будут все больше вынуждать эти государства окружать себя целой системой законов, специально направленных на препятствование иммиграции; и чем богаче окажутся ресурсы страны, тем более обременительной и строгой должна будет становиться эта система законов. На самом деле, в этой великой, свободной и неделимой стране огораживать государство искусственными барьерами такого рода, чтобы оно могло наслаждаться своего рода устаревшей, старомодной независимостью, вскоре становится невыносимым. Это несправедливо по отношению ко всему остальному континенту. Страна, если она хочет иметь должный вес и влияние в мировых делах, должна быть объединена и заявить о себе как о едином целом. Несправедливо по отношению к такой стране, молодой, но быстро развивающейся, брать два ее самых богатых участка прямо посреди нее и говорить: «Вы можете продолжать развитие всего остального, но эти две части должны быть оставлены в стороне, выпасть из гонки, стать засохшими и бесполезными членами, и вместо того, чтобы вносить вклад в общее целое и присоединяться к прогрессу остальных, должны делать все возможное, чтобы препятствовать общему продвижению».

Плохо, когда любое естественно отдельное государство демонстрирует ретроградный характер и неспособность извлечь выгоду из своих собственных ресурсов, но когда это государство является неотъемлемой частью одного великого и молодого континента, тогда его действия становятся невыносимыми. Я думаю, что не только люди в стране имеют права, но и сама страна имеет право. Если вы хотите, чтобы Южная Африка в конечном итоге созрела в великую первоклассную мировую державу (а это ее право), вместо кучки пятисортных антагонистических государств, первое, что нужно сделать, — это объединить страну под одним правительством, а поскольку британское правительство будет прогрессивным, а бурское — определенно ретроградным, вы должны поставить ее под британское. Это самое главное, и если при этом попираются какие-то искренне патриотические инстинкты, это очень печально, но с этим ничего нельзя поделать. Лучше это, чем чтобы вся страна упустила свою судьбу.

Что касается уитлендеров и их жалоб, я бы не проехал ни ярда и не сделал бы ни выстрела, чтобы исправить все жалобы, которые когда-либо были придуманы. У массы уитлендеров (т.е. шахтеров и рабочих Ранда) не было никаких жалоб. Я знаю, о чем говорю, потому что жил и работал среди них. Я видел, как английские газеты передавались из рук в руки, и рев смеха вызывали телеграммы «Таймс» об этих драгоценных жалобах. Мы читали лондонские газеты, чтобы узнать, в чем заключаются наши жалобы; и очень часто они были вызваны причинами, о которых мы даже не слышали. Я никогда не встречал ни одного шахтера или рабочего, который прошел бы милю, чтобы подобрать право голоса с дороги, а я знал и разговаривал с десятками и сотнями. И никто, кто знает Ранд, не будет отрицать правдивость того, что я вам говорю.

Нет; но уитлендеры, о которых слышал мир, были не они, а биржевые операторы, манипуляторы денежного рынка, учредители компаний и игроки в целом, значительный процент которых составляли евреи. Они озвучивали Йоханнесбург, держали прессу в своих руках, работали с телеграфом и контролировали и организовывали, какая информация должна доходить до Англии. Что касается жалоб, то они были самым полезным изобретением и сыграли свою роль в создании многих состояний. Именно благодаря им на рынок было привнесено чувство нестабильности, которое в противном случае всегда оставалось бы устойчивым; именно благодаря им был вызван необходимый и периодический спад. Когда приходило подходящее время, «жалобы», такие, которые привлекли бы внимание Англии и ухо народа, намеренно изобретались; истории снова намеренно изобретались о волнении, панике и назревающей революции в Йоханнесбурге, и этими средствами было введено то чувство нестабильности, о котором я говорил, которое было необходимо для снижения цен.

Я бы и пальцем не пошевелил ради этих ребят. И еще один военный клич, в который я глубоко не верю и который, вероятно, в конечном итоге окажется мистификацией, — это клич «Бурская Южная Африка». Как кто-либо, кто знает свою Южную Африку, кто знает изоляцию жизни среди фермеров и полное застой идей, существующий среди людей, может приписывать бурам честолюбивые замыслы такого рода, всегда является для меня сюрпризом. Я полагаю, что такие теории в основном производятся для английского рынка. Естественно, я формирую свое мнение более или менее на основе людей в нашем корпусе, которые кажутся наиболее достойными внимания. Большинство из них обладают глубоким знанием Колонии и одной или обеих Республик, и я не нахожу, чтобы они воспринимали «Великий бурский заговор» хоть сколько-нибудь серьезно. Некоторые люди утверждают, что, хотя, возможно, сами бурские фермеры не были в нем замешаны, их лидеры были. Но фермеры составляют подавляющее большинство буров. Они независимый и упрямый тип; и столь же абсурдно предполагать, что их лидеры могли вовлечь их в такие грандиозные и провидческие схемы, как и предполагать, что такие схемы могли иметь хоть малейший интерес для них. На самом деле, что дало старому Крюгеру его долгое господство, так это то, как он разделяет и воплощает одну или две простые, упорные идеи массы бюргеров. «Боже, благослови буров и прокляни британцев» — две из главных, но они применяют их только в пределах своих собственных границ.

Но это случай, когда все познается на практике. Если эта схема всеобщего восстания существовала, почему Колония сейчас не в оружии? Как вы думаете, какой ответ на это? А такой, что заговор действительно существовал и был тщательно подготовлен, и что все бы получилось, если бы буры смело двинулись на юг; но что по какой-то неизвестной причине их сердца дрогнули в последний момент, и они не осмелились пойти дальше и пожать то, что посеяли. «Если бы только они двинулись на Кейптаун, вся Колония восстала бы».

Вам не приходит иногда в голову, что, когда затрагиваются его собственные интересы, бур — довольно проницательный джентльмен и что он знает, как заботиться о своих интересах почти так же хорошо, как мы можем его научить? Готовы ли вы поверить в него: во-первых, что он заложил и организовал этот обширный заговор; во-вторых, что он намеренно вооружился до зубов с целью его осуществления; в-третьих, что он выбрал свое собственное время для войны и объявил ее, когда посчитал, что момент созрел; в-четвертых, что он получил преимущества вначале и имел Колонию у своих ног; и в-пятых, что он был охвачен внезапным параличом в последний момент и оказался не в состоянии двинуться вперед и собрать новобранцев, которые были на цыпочках, чтобы присоединиться к нему? Нет, нет. Если заговор существовал, почему заговор не сработал? У него был каждый шанс.

Я скажу вам, что было. Было множество обращений и писем (некоторые из них я видел) от семей с севера к своим родственникам в Колонии с мольбой о сочувствии и, возможно, об активной помощи. Но это были лишь личные обращения. Нет жесткой границы, насколько это касается людей, между Колонией, Оранжевым Свободным государством и Трансваалем. У одних и тех же больших семей, или почти кланов, есть свои ветви во всех трех, и, вероятно, нет ни одной семьи сколько-нибудь значимой ни в одной из них, у которой не было бы ряда родственников в двух других. Следовательно, по мере приближения войны волнение и беспокойство, которые она вызывала, распространялись на юг от семьи к семье. Несомненно, голландцы в Колонии испытывали немалое сочувствие к своим родственникам дальше на север, и была тайная помощь, предоставление информации и сочувствие. Но на этом дело обычно заканчивалось. Было очень мало новобранцев, и никогда не было организованного заговора.

Любопытно заметить, как отдельные слои голландцев были подобраны именно так, как они были заложены. Самые решительные духом, самые ожесточенные против английского правления, непримиримые, пробились дальше всех на север и образовали Трансвааль. К югу от них пришло Оранжевое Свободное государство, как раз через границу Колонии — независимое, но не такое ожесточенное; в то время как в самой Колонии остались все те более слабые братья, чьи сердца дрогнули во времена Великого трека и которые остались под нашим правительством.

Нынешняя война обнажила эти слои точно так же, как они были отложены. Северное государство было лидером и агрессором. Южное, втянутое своим более свирепым соседом, все еще было верно делу. И так же голландцы Колонии были сегодня в точности там, где они были шестьдесят лет назад. Они не могли присоединиться к войне больше, чем могли присоединиться к треку. И, несмотря на индивидуальные обращения к родственникам и т. д., вы можете быть уверены, что северяне довольно точно знали, как обстоят дела. Их собственные действия показывают это.

Поэтому я полностью отбрасываю, насколько это касается меня, аргументы об уитлендерах и голландском заговоре, о которых так много слышишь, как о вещах, которые, хотя и могут занимать внимание авторов передовиц в Лондоне, все же не убедительны и не имеют привкуса реальности для любого, кто знает что-то об уитлендерах из личных наблюдений и что-то о бурах и бурской жизни из личных наблюдений. Я отбрасываю их и возвращаюсь к единственному аргументу, который действительно работает, в котором нет демагогии. И это Южная Африка под одним правительством, и под сильным и прогрессивным правительством. Человеческая природа везде примерно одинакова, и если буры были виноваты в прошлом, несомненно, британцы были виноваты не меньше. Во всяком случае, невозможно и бесполезно подводить баланс между ними сейчас. Факт, который выделяется и с которым нужно иметь дело в настоящем, заключается в том, что Южная Африка разделена сама в себе; что она никогда не сможет и никогда не выйдет на свое подобающее место, пока не будет объединена, и что, следовательно, сражаться за объединенную Южную Африку — значит сражаться на правильной стороне и за правое дело.

И одна вещь, которая мне очень нравится в этой простой причине, заключается в том, что она позволяет легко воздать должное своим противникам. Я очень восхищаюсь их мужеством и патриотизмом. Я полностью признаю их упорное упрямство в обороне и их опасное хладнокровие при отступлении, и мне также жаль их, и я считаю печальным, что такие храбрые люди должны быть отождествлены с таким невозможным делом. Вы должны быть осторожны, веря отчетам, отправленным домой военными корреспондентами. Я полагаю, людям нравится слышать плохое о своих врагах, и лучшее дело ежедневной газеты — давать публике то, что публика хочет, а не то, что является строго правдой. Следствием этого является то, что сейчас появляются отчеты о бурских боях и о самих бурах (предатели и трусы — самые распространенные слова), которые являются ничем иным, как позором для газет, которые их публикуют. Я не знаю, с каких пор стало британской модой клеветать на храброго противника, но должен сказать, что это кажется мне исключительно отвратительным, тем более когда это сочетается с грубой и неразборчивой похвалой нашей собственной доблести и действиям.

ПИСЬМО XVII

МАРШ НА СЕВЕР

ОКОЛО ЙОХАННЕСБУРГА, 31 мая 1900 г.

«1 мая 1900 г. — Долгожданный, долгожданный момент наконец настал. Мы выступаем из Блумфонтейна в великолепное осеннее утро, в свежем прохладном воздухе, небо безоблачно. В сорока милях Таба-Нчу, этот холм дурного предзнаменования, мог бы быть в десяти, так смело и ясно он возвышается над нижними хребтами. Ровная равнина между островными холмами подернута прозрачной дымкой.

«К северу от Блумфонтейна мы попадаем в красивую, неровную местность с несколькими плосковерхими копье, поставленными в ряд, как домино, и зарослями серых мимоз, кучкующимися в лощинах. Большая колонна движется вперед слева от нас. Большие санитарные фургоны с огромными белыми чехлами, кивающими один за другим, высоко над толпой; морские двенадцатифунтовки с упряжками из десяти волов и моряками, весело шагающими рядом; пехота, марширующая с невыразимой регулярной волнистостью масс обученных людей, напоминающей рябь ног сороконожки; полевая артиллерия, конная артиллерия, транспортные фургоны, больше пехоты, больше орудий — они растянулись длинной темной рекой прямо через равнину.

«Теперь звучит команда «стой». Люди опускаются на одно колено там, где стоят, или подтягивают ранцы, чтобы облегчить уставшие плечи. Затем снова вперед, орудия грохочут, люди потеют, маршируют свободно, с касками, надетыми задом наперед, чтобы защитить глаза, и винтовками с прикладами на плечах. Через несколько часов у них отдых, они выходят на обочину, сбрасывают тяжелое снаряжение, раскуривают трубки и начинают болтать, растянувшись на траве, или вытаскивают обрывки старых газет, чтобы почитать».

Это было написано в тот день, когда мы покинули Блумфонтейн, всего месяц назад, и в 250 милях отсюда. Мы хорошо продвинулись, не так ли?

Брандфорт — маленький городок на железной дороге примерно в сорока милях к северу от Блумфонтейна, над которым на севере возвышается большое скалистое копье. Здесь мы снова встречаем наших дорогих друзей после этого долгого перерыва, и у нас происходит небольшая битва с ними, описание которой я вам пощажу. Инцидентом, представляющим некоторый интерес, стало появление «Ирландской бригады» с натальской стороны, которая удерживала холм над городом. Римингтон получил разрешение от Хаттона выбить их, что он сделал так ловко и ведя нас на них с такой скоростью, что мы справились с делом без потерь, за исключением, конечно, лошадей, несколько из которых были ранены. Я не знаю, были ли те два или три пленных, которых мы взяли (и которых мы подумывали расстрелять на месте), типичными представителями бригады, но более сквернословящих негодяев я, кажется, никогда не видел.

Наш план наступления все это время был очень прост и эффективен. Наш центр удерживает железную дорогу, в то время как наши фланги, состоящие в основном из конных войск, широко развернуты с каждой стороны и угрожают охватывающим движением окружить врага, если он попытается оказать сопротивление. Эта тактика была совершенно успешной, и буры были вынуждены снова и снова оставлять сильные позиции из страха быть окруженными. Медвежьи объятия дают представление о стратегии. Как только наши большие руки смыкаются, буры ускользают, пока еще есть время. Река Вет была, вероятно, их самой сильной позицией, и здесь они действительно предприняли попытку сопротивления. Вот как все выглядело в то утро:—