«Что запрет сделал с Америкой»

ГЛАВА VII

ПРИРОДА ТИРАНИИ СТОРОННИКОВ СУХОГО ЗАКОНА

То, что существуют вещи, которые, какими бы благими они ни были сами по себе, большинство не имеет права навязывать меньшинству, — это доктрина, которую, пожалуй, можно сказать, универсально понимали мыслящие американцы всех прошлых поколений. Ее часто забывали бездумные люди; но на тех, кто чувствовал себя призванным быть серьезными наставниками общественного мнения, всегда можно было рассчитывать в плане ее отстаивания перед лицом любого народного шума или заблуждения. Самой плачевной чертой, на мой взгляд, во всей истории с поправкой о сухом законе было нежелание наших журналистов и лидеров общественного мнения, за редким исключением, выполнить этот долг, который столь специфическим образом возложен на них. Чтобы какой-нибудь читатель не подумал, будто эта доктрина о надлежащих пределах власти большинства является чем-то специфическим для определенных политических теоретиков, я процитирую лишь один авторитет — хотя мог бы процитировать и с десяток других, — к которому невозможно применить такую характеристику. Цытировать какой-либо авторитет, конечно, должно быть излишне, поскольку сама Конституция содержит в себе самое ясное из возможных воплощений этой доктрины. В прекрасной небольшой книге полувековой давности, упоминавшейся в предыдущей главе, в книге Нордхоффа «Политика для юных американцев», глава под названием «О политических конституциях» начинается следующим образом:

Политическая конституция — это документ или соглашение, в котором описаны права принявших ее людей, а также полномочия и обязанности их правителей и которым они закрепляются. Главная цель конституции — ограничить власть большинства. Минутное размышление подскажет вам, что простое правление большинства без ограничений было бы самой удушающей тиранией; меньшинство в любой момент оказалось бы простыми рабами, чьи права на жизнь, собственность и комфорт никто из тех, кто пожелал бы примкнуть к большинству, не был бы обязан уважать.

Все это изложено, причем центральная мысль выделена курсивом, миссиром Нордхоффом как вещь, которую необходимо внушить молодым людям, только начинающим задумываться над общественными вопросами, а вовсе не как предмет споров или сомнений. Последнее предложение, конечно, требует разъяснений; мистер Нордхофф, безусловно, не собирался заставлять своих юных читателей делать вывод о том, будто такая тирания, какую он описывает, обязательно возникнет при отсутствии Конституции или обязательно будет ею предотвращена. Первичная защита от нее заключается в понимании самим народом надлежащих пределов власти большинства; то, что мистер Нордхофф хотел внушить своим читателям, — это роль, которую играет Конституция в закреплении этого понимания в прочной и долговечной форме. Однако цитата, которую я имею в виду и которая принадлежит одному из высочайших юридических авторитетов, не относится ни к Конституции США, ни к какой-либо Конституции вообще. В ней рассматриваются основные принципы права и государственного управления. Она взята из книги покойного Джеймса К. Картера, который был бесспорным лидером адвокатуры Нью-Йорка, а также одним из ведущих лидеров движений за улучшение городской среды. Книга называется «Право: его происхождение, развитие и функция» и представляет собой курс лекций, подготовленных для чтения в Юридической школе Гарвардского университета семнадцать лет назад; следует отметить, что это было еще до того, как движение за национальный сухий закон набрало обороты. Мистер Картер не спорил ради какой-то конкретной цели, а внушал молодым людям общие истины, освященные веками опыта и являющиеся воплощением мудрейшей мысли поколений. Давайте выслушаем несколько таких истин в его изложении:

Ничто так не привлекает благотворительное тщеславие людей, как представление о том, что они могут добиться больших улучшений в обществе с помощью простого процесса запрета всего дурного поведения или поведения, которое они считают дурным, посредством закона, и предписания всего доброго поведения с помощью тех же средств. (с. 221)

Главная опасность кроется в попытке, предпринимаемой зачастую, превратить в преступления деяния, которые воспринимаются большим числом людей, возможно большинством, как невиновные, — то есть на практике осуществлять то, что по сути является тиранией. Хотя все готовы согласиться с тем, что тирания — вещь весьма пагубная, далеко не у всех имеется одинаково точное понимание того, что такое тирания. Некоторые считают, что тирания — это порок исключительно деспотов и она не может совершаться при республиканской форме правления; они думают, что максима о том, что большинство должно править, оправдывает правление большинства так, как ему заблагорассудится, и требует от меньшинства с радостью соглашаться на законодательство любого характера, словно так называемое самоуправление — это схема, при которой разные части общества могут по очереди пользоваться привилегией тиранствовать друг над другом. (с. 246)

Говоря в частности о пагубных последствиях того особого «вида уголовного законодательства, к которому относятся сумптуарные законы», мистер Картер, подробно остановившись на этом вопросе, говорит:

Особенно пагубным следствием является то, что общество раскалывается на сторонников и противников репрессивных законов, причем противоборствующие стороны проникаются враждебностью, которая препятствует совместным действиям ради целей, считающихся полезными для обеих сторон. Пожалуй, хуже всего то, что подрывается всеобщее уважение и благоговение перед законом, и последствия этого вреда трудно даже оценить (с. 247).

Предотвратить с помощью благочестивых увещеваний подобные последствия, проистекающие из самых глубоких свойств человеческой природы, — занятие безнадежное. Но если дело обстоит так в целом — если последствия тирании большинства в виде репрессивных законов, регулирующих личные привычки, можно было так четко предсказать на основе общих принципов, — насколько же более определенными и серьезными должны быть эти последствия, когда такой закон навязывается народу методами, которые вызывали бы отвращение даже в случае любого обычного закона! Людям, возражающим против сухого закона, их хозяева с ликованием заявляют, что для них праздная затея — думать о том, чтобы сбросить свои цепи; что закон прикован к ним Конституцией, а возможность отмены слишком туманна для практического рассмотрения. Таким образом, единственная мысль, которая могла бы смягчить негодование и лишить почвы сопротивление, — мысль о том, что свободу можно вернуть путем отмены, — отбрасывается в сторону; и результат оказывается тем, чему мы были свидетелями. Впрочем, об этом аспекте темы в предыдущей главе уже сказано достаточно. То, на что я хотел бы указать в настоящий момент, — это некоторые особенности национального сухого закона, которые делают его более чем обычно отвратительным примером тирании большинства. Национальный сухий закон в Соединенных Штатах — если ради аргумента согласиться с тем, что он выражает волю большинства, — это не просто случай, когда большее число людей навязывает свои стандарты жизни меньшему числу в вопросе, в котором подобное принуждение со стороны большинства по своей природе тиранично. Население Соединенных Штатов более чем в одном отношении состоит из частей крайне разнородных в отношении конкретного предмета этого законодательства. Вопрос выпивки имеет совершенно иной аспект на Юге, чем на Севере; совершенно иной аспект в городах по сравнению с сельскими районами или небольшими городками; не говоря уже о других различиях, которые, хотя и важны, имеют меньшее значение. То, насколько глубоко весь ход движения за сухий закон определялся стремлением Юга оградить негров от спиртного, не нуждается в пространных объяснениях; едва ли будет большим преувеличением сказать, что жителей Нью-Йорка лишают их права на безвредное наслаждение вином и пивом лишь для того, чтобы негры Алабамы и Техаса не напивались до скотского состояния мерзким виски. Если бы Юг придерживался собственных интересов и своего традиционного принципа автономии штатов — принципа, к которому Юг взывает так же страстно, как и прежде, когда дело касается любого другого аспекта негритянского вопроса, — никакой поправки о сухом законе к Конституции Соединенных Штатов никогда бы не возникло; и в то же время Юг счел бы вполне возможным эффективно справиться с собственной проблемой алкоголя посредством энергичного исполнения собственных законов, ставшего возможным благодаря его собственному общественному мнению.

Положение дел на Западе по сути ничем не отличается; те самые люди, которые громче всех кричат в поддержку Восемнадцатой поправки, одновременно громче всех восхваляют то, чего добился Канзас, обеспечив соблюдение собственного сухого закона. Таким образом, тирания сторонников сухого закона в немалой степени является региональной тиранией, что, конечно, представляет собой усугубленную форму тирании большинства. Но на чем нужно настаивать даже больше, чем на этом, так это на том, как сельские районы навязывают свои представления о сухом законе жителям городов, и особенно крупных городов. Когда привлекается внимание к повальному игнорированию закона, презрению к закону и враждебности к закону, столь очевидным в крупных городах, поборники сухого закона в прессе — включая нью-йоркскую прессу — не устают повторять, что такое положение дел существует только в Нью-Йорке и еще нескольких крупных городах. Но всем известно, что это состояние существует не только в «нескольких», но практически во всех наших крупных городах; и более того, что оно наблюдается в значительной доле всех городов страны, больших и малых. Но если мы ограничимся лишь 34 городами с населением 200 000 человек или более, мы получим совокупное население почти ровно в 25 000 000 человек — почти четверть всего населения страны. Разве это пустяк, чтобы жизнь этих крупных сообществ, этого огромного населения жителей больших городов контролировалась большинством, сформированным за счет голосования людей, чьи условия, чьи преимущества и недостатки, чьи возможности и уклад жизни, а следовательно, чьи желания и потребности имеют совершенно иной характер? Могла ли тирания большинства принять более одиозную форму, чем разрозненное сельское население, рассредоточенное по всей территории страны от Майна до Техаса и от Джорджии до Орегона, решающее для миллионов теснящихся в Нью-Йорке и Чикаго людей, разрешено им или нет выпить бокал пива? И не только очевидная тирания такого режима делает его столь неоправданным. В этом деле есть некоторые специфические черты, которые подчеркивают его неразумность и несправедливость. В американской деревне и небольшом городке употребление алкогольных напитков практически не имеет хороших сторон. Сельский житель видит лишь дурную и грязную его сторону. Деревенский кабак, бар отеля в маленьком городке в Америке представлял собой почти исключительно грубый и унизительный аспект распития спиртного. Сухой закон означал для среднего фермера ликвидацию деревенской пивнушки и бара в небольшом городке. То, что это играет совершенно иную роль в жизни миллионов городских жителей — и более того, что это происходит в жизни миллионов промышленных рабочих в небольших населенных пунктах, — это мысль, которая никогда не приходит фермеру в голову. И к этому следует добавить обстоятельство, что фермер легко может делать собственный сидр и другие алкогольные напитки и абсолютно уверен, что сухой закон никогда серьезно не помешает ему этим заниматься. В целом мы имеем здесь дело с ситуацией, когда один элемент населения предписывает уклад жизни другому элементу, чьи обстоятельства и желания ему непонятны и на которых этот указ сказывается совершенно иначе, чем на них самих. Можно было бы привести и множество других аргументов, чтобы еще больше подчеркнуть чудовищность сухого закона, навязанного нашей стране. Из них, пожалуй, наиболее важным является то, как этот закон действует: он эффективен против бедных и сравнительно бессилен против богатых. Но этот и другие моменты столь изобильно освещались перед общественностью в связи с новостями дня, что казалось едва ли необходимым останавливаться на них. Моей целью было скорее привлечь внимание к нескольким широким соображениям, о которых думают реже. Возражение, применимое к сумптуарным законам в целом, приобретает десятикратную силу в случае национального сухого закона, закрепленного Конституцией и навязанного всей нации конкретными регионами и определенными слоями населения. Вопрос глубочайшего интереса, связанный с этим аспектом сухого закона, требует нескольких слов обсуждения. С большой уверенностью утверждалось и с не меньшей категоричностью отрицалось, что сухой закон привел к значительному росту пристрастия к наркотическим веществам. Я признаюсь в неспособности решить на основе каких-либо данных, попавших в поле моего зрения, какое из этих противоречивых утверждений верно. Но никем не оспаривается, я полагаю, тот факт, что, независимо от того, имеет ли сухой закон отношение к этому делу или нет, употребление наркотиков в нашей стране в несколько раз выше на душу населения, чем в любой из стран Европы, — в шесть-семь раз выше, чем в большинстве из них. Почему так происходит, определить, пожалуй, непросто. Причин может быть множество. Но я утверждаю, что по меньшей мере весьма вероятно: одной из величайших причин этого экстраординарного и плачевного положения дел является атмосфера осуждения, которая в Америке так долго окружала практику умеренного употребления алкоголя. Поскольку столь значительная часть лиц, наиболее влиятельных в религиозных и просветительских кругах, считает любое обращение к алкогольным напиткам греховным и несовместимым с наилучшим характером, почти неизбежно, что в тысячах случаев желания и потребности, которые нашли бы свое естественное удовлетворение в умеренном и социальном употреблении алкоголя, направляются в тайное и бесконечно более нездоровое русло наркотической зависимости. Какая доля масштабности этого зла в Америке может быть обусловлена данной причиной, я, конечно, не берусь оценивать; но в том, что это значительная часть объяснения, я чувствую себя вполне уверенным. И моя вера в это сильно подкрепляется хорошо известным фактом: в странах, где вино дешево и в изобилии и свободно употребляется всем народом, пьянство встречается крайне редко по сравнению с другими странами. Подобно тому как легкий и привычный доступ к вину предотвращает обращение к более крепким напиткам, кажется весьма вероятным, что практика умеренного употребления в тысячах случаев избавила бы от тяги к наркотикам. Но когда любое употребление, как умеренное, так и неумеренное, одинаково подвергается запрету, искушение предаться пороку тайком получает опору; а раз поддавшись этому искушению, по наклонной плоскости катятся быстро. Наконец, существует широкий взгляд на весь предмет связи сухого закона с жизнью, который эти последние размышления могут послужить подсказать. Когда какое-то конкретное зло в человеческой жизни предстает перед нашим рассмотрением, возникает естественный и похвальный импульс попытаться добиться его устранения. Этому импульсу обязана своим появлением длинная череда благотворных реформ, составляющих столь отрадную черту истории прошлого века и более раннего времени. Но эта история выглядела бы совсем иначе, если бы реформатор в каждом случае брался искоренять все, что он находил неправильным или вредным. Удар крестоносным безумием по тому, что вы довели себя до убеждения считать сплошь проклятой вещью, — это соблазнительный короткий путь, чреватый возможностью всевозможного вреда. В случае с сухим законом я попытался указать на несколько видов вреда, которые он несет с собой. Но в дополнение к тем, которые можно столь отчетливо указать, существует более широкий, хотя и менее определенный.

Когда мы перекрываем конкретный путь удовлетворения широко распространенного человеческого стремления; когда, потерпев неудачу, возможно, в одном направлении, мы с такой же яростью нападаем на возможность спасения в другом и третьем; кто поручится нам, что, лишившись удовлетворения старыми и проверенными способами, те же желания не найдут выхода в гораздо более пагубных страстях? Насколько иначе обстояло бы дело, если бы вместо грубого и поголовного принуждения прибегли — как это делалось до того, как мания сухого закона выбила нас из седла — к хорошо продуманным мерам регулирования и ограничения, а также к законным влияниям убеждения и примера! Процесс этот, конечно, более медленный, но он добился удивительных улучшений в наше время и прежде; то, чего он добивался, было прочным приобретением; и он не навлекал на себя ни негодования, ни беззакония, ни других бед, которые влечет за собой деспотический запрет невинных удовольствий.

ГЛАВА VIII

ПОЛОВИНА ОДНОГО ПРОЦЕНТА

Восемнадцатая поправка запрещает «производство, продажу или транспортировку опьяняющих напитков внутри Соединенных Штатов и всей территории, подпадающей под их юрисдикцию, ввоз их в Соединенные Штаты или вывоз из них в качестве напитков». Закон Вольстеда объявляет, что фраза «опьяняющий напиток», используемая в законе, «должна толковаться как включающая "все напитки", содержащие половину одного процента или более алкоголя по объему, которые пригодны для использования в качестве напитков».

Поскольку всем известно, что напиток, содержащий половину одного процента алкоголя, на самом деле не является опьяняющим, это растягивание буквы поправки вызвало бурю возмущения среди противников национального сухого закона. Должен признаться, что я не могу прийти в возбуждение от этого конкретного аспекта законодательства Вольстеда. Есть, конечно, нечто оскорбительное в том, что лица, претендующие на звание исключительных выразителей высокой морали, готовы добиваться практической цели путем включения в закон определения, объявляющего вещь таковой, каковой она на самом деле не является; но это нарушение скорее формы, чем действительно важной сути.

Верховный суд постановил, что Конгресс не превысил своих полномочий, дав такое определение «опьяняющего напитка»; и хотя это не снимает с создателей закона вины за посягательство на строгую правдивость, это можно справедливо рассматривать как свидетельство того, что прегрешение не было того рода, который составлял существенную узурпацию — принятие Конгрессом полномочий, лежащих за пределами прерогативы, предоставленной ему Восемнадцатой поправкой. Если Конгресс решает объявить половину одного процента своим представлением о том роде напитка, за которым наступает нарушение Восемнадцатой статьи поправок к Конституции, говорит Верховный суд по сути, он может сделать это в рамках осуществления полномочий, предоставленных ему «обеспечивать соблюдение этой Статьи посредством соответствующего законодательства». Немало усилий было потрачено юристами и законодателями — как штатов, так и федеральными — на идею добиться повышения разрешенного процента до 2,75. Эта цифра, по-видимому, довольно точно отражает точку, в которой алкогольный напиток в действительности — в любом реальном и практическом смысле — становится хоть в малейшей степени опьяняющим. Но, за исключением цели создания чего-то вроде бреши во внешней стене великой крепости сухого закона — цели показать, что контроль сторонников сухого закона над Конгрессом или легислатурой штата не является абсолютно неограниченным, — эта игра не стоит свеч.

Упорно и долго бороться только ради получения такой уступки, которая по сути никакой уступкой не является — ради получения разрешения пить пиво, которое не является пивом, и вино, которое не является вином, — безусловно, не то предприятие, на которое стоит тратить значительное количество гражданской энергии. Однако утешение сторонникам либерализации режима сухого закона доставил сам тот факт, что Верховный суд санкционировал столь явное искажение смысла слов, какое заложено в законе, объявляющем любой напиток, содержащий целых половину одного процента алкоголя, «опьяняющим напитком». Если напиток, который не является опьяняющим, можно по определению Конгресса сделать опьяняющим, указывалось в этой связи, то по той же логике напиток, который является опьяняющим, по определению Конгресса можно сделать неопьяняющим. Соответственно, многие утверждали, что если бы Конгресс заменил половину одного процента, скажем, десятью процентами в Законе Вольстеда, благодаря чему пиво и легкие вина были бы легализованы, Верховный суд поддержал бы закон, и этим очень простым способом было бы достигнуто значительное облегчение от нынешних угнетающих условий. Что Верховный суд сказал бы на самом деле о таком законе, у меня хватит ума не пытаться предсказывать. То, что закон не являлся бы исполнением намерения Восемнадцатой поправки, вполне очевидно; и это было бы гораздо более существенным посягательством на ее цель, чем закон о половине одного процента. Тем не менее вполне возможно, что Верховный суд решил бы, что это отклонение вправо от нулевой отметки находится в такой же компетенции Конгресса, как и вольстедовское отклонение влево. Во всяком случае, вероятность того, что это будет именно так, по меньшей мере существует. Но так это или нет, совершенно очевидно, что Конгресс, если он действительно этого пожелает, может поставить страну в такое положение, при котором сухий закон либо проведет черту выше уровня пива и вина, либо исчезнет вовсе. Ибо если бы он принял закон, отменяющий закон Вольстеда, и отдельным актом, принятым практически одновременно, но после закона об отмене, ввел бы десятипроцентный закон о сухом законе (или какой-то иной аналогичный процент), каков был бы результат? Безусловно, в отмене закона Вольстеда нет ничего неконституционного. Не было бы ничего неконституционного и в том, если бы Конгресс вообще не принял никакого закона, обеспечивающего соблюдение Восемнадцатой поправки. Верховный суд может вывести из строя закон, принятый Конгрессом, на основании неконституционности; но он не может ввести в действие закон, который Конгресс не принимал. А отмененный закон — это то же самое, что закон, который не принимался. Таким образом, если бы Конгресс действительно пожелал легализовать пиво и вино, он мог бы это сделать, предоставив Верховному суду заявить, является ли закон, запрещающий крепкие алкогольные напитки, большим исполнением Восемнадцатой поправки, чем полное отсутствие закона, — ведь единственной альтернативой для Суда был бы этот закон или ничто! Я не говорю, что одобряю эту процедуру; ибо это, безусловно, не было бы честным выполнением требований Восемнадцатой поправки. Иметь закон, который претендует на выполнение предписания Конституции, но не делает этого, — вещь прискорбная. Но разве это более прискорбно, чем иметь закон, который по своим условиям выполняет предписание Конституции, но в своем реальном исполнении ничего подобного не делает? Закон, на нарушение которого в огромном классе случаев — в миллионах случаев самогоноварения — правительство намеренно закрывает глаза? Закон, нарушение которого в тех случаях, когда правительство действительно берется за его серьезное исполнение — бутлегерство, контрабанду и нелегальное винокурение, — поощряется, поддерживается и содействуется сотнями тысяч наших лучших граждан? Это, как я говорил в первой главе, выбор из зол; и сделать между ними выбор непросто. С одной стороны, мы имеем неуважение к Конституции, выражающееся в принятии Конгрессом закона, который, как он знает, является меньшим, чем выполнение мандата Конституции. С другой стороны, мы имеем неуважение к закону, связанное с его ежедневным нарушением миллионами граждан, которые преступают его без малейшего угрызения совести или чувства вины, и с сознательным нежеланием правительства даже принять к сведению самый многочисленный класс этих нарушений. В пользу первого пути — принятия закона о вине и пиве — можно по крайней мере сказать, что это правонарушение, великое оно или малое, совершается раз и навсегда одним действием Конгресса, которое, если его оставить в покое, вероятно, вскоре будет повсеместно принято в качестве замены самой поправки. Закон, разрешающий вино и пиво, но запрещающий более крепкие напитки, имел бы за собой гораздо большую поддержку общественного настроения, чем нынешний закон, так что он, вероятно, пристойно исполнялся бы и не встречал бы широкого сопротивления; и хотя против такого закона справедливо возражали бы как против нечестного выполнения Восемнадцатой поправки, он, я полагаю, по своему практическому эффекту был бы гораздо менее деморализующим, чем существующий статут — Закон Вольстеда. Соответственно, хотя я не могу смотреть на принятие такого закона с неподдельным удовлетворением, я думаю, что в ситуации, в которую мы были поставлены Восемнадцатой поправкой, предложение закона о вине и пиве взамен Закона Вольстеда заслуживает поддержки благомыслящих граждан как практическая мера, которая принесла бы значительное улучшение нынешнего положения дел.

ГЛАВА IX

СУХОЙ ЗАКОН И СВОБОДА

Свобода сегодня — не такой лозунг, каким она была сто лет назад, или пятьдесят лет назад, или тридцать лет назад. Хотя могут существовать большие сомнения относительно причин этого изменения, следует признать как факт то, что ощущение свободы как само по себе одного из главных объектов человеческих стремлений, драгоценной вещи, за которую следует бороться, когда в ней отказывают, и которую нужно ревностно защищать, когда она есть, не имеет столь сильного влияния на умы людей в настоящее время, как в прежние поколения.

Некоторые из главных причин этого изменения, однако, нетрудно обнаружить. В том грандиозном политическом и экономическом движении, которое ознаменовало последнее столетие, доминировали три идеи — демократия, эффективность и гуманитаризм. Ни одна из этих трех идей не связана по своей природе с идеей свободы; и действительно, каждая из них содержит в себе зародыш явной враждебности по отношению к идее свободы. В большей степени — и более очевидно — это относится к эффективности и гуманитаризму, нежели к демократии, однако в немалой степени это верно и для демократии. Поскольку люди, одержимые идеей о том, что правительство должно быть демократическим, то есть должно отражать волю большинства, естественным образом концентрируются на усилии организовать большинство и приумножить его власть, этот процесс оттесняет на задний план заботу об индивидуальных правах и свободах и даже начинает представлять их в некотором роде препятствиями на пути к великой цели. Более того, демократическое движение поставило перед собой задачи за пределами сферы государственного управления; и в области экономического контроля демократия — если это подходящее слово — должна стремиться к коллективной власти в противовес индивидуальной свободе даже более настойчиво, чем в сфере государственного управления.

Однако в случае с демократией по меньшей мере отсутствует _присущая ей оппозиция_ свободе; та оппозиция, которая из нее вырастает, может рассматриваться как сравнительно случайная. Иначе обстоит дело с эффективностью или гуманитаризмом. И здесь, однако, я считаю необходимым предостеречь читателя. Я говорю не о наивысшей и подлинной эффективности и не о самом дальновидном и благотворном гуманитаризме. Я говорю об эффективности в том понимании, в каком этот термин обычно используется в качестве ярлыка; и я говорю о гуманитаризме, представленном позицией и умственным складом почти всех тех замечательных мужчин и женщин, которые действительно представляют это движение и посвящают свою жизнь проблемам общественного улучшения.

Для эксперта по эффективности и для его многочисленных последователей немедленное повышение производительности является столь поглощающей целью, что если она была достигнута с помощью определенного курса действий, то вопрос о том, повлегло ли ее достижение за собой принесение в жертву свободы, кажется его уму абсолютно тривиальным. Разумеется, этого бы не происходило, нори жертва носила бы вопиющий характер; однако, пока дело не дошло до чего-то явно раздражающего, до чего-то грубо оскорбляющего первобытные инстинкты свободных людей, он просто не понимает, как любой здравомыслящий человек может притворяться, будто его это беспокоит, перед лицом продемонстрированного успеха с точки зрения эффективности.

То, что справедливо в отношении апостола эффективности и его последователей, еще более категорично справедливо в отношении гуманиста. И как бы ни было трудно многим людям противостоять позиции сторонника эффективности, несогласие с позицией приверженца гуманитаризма дается куда труднее. В первом случае приходится напрягать интеллект, чтобы сопротивляться правдоподобному и соблазнительному учению; во втором случае необходимо в определенном смысле ожесточить сердце и укрепить разум. Ибо здесь приходится иметь дело не с простым подсчетом общего роста благосостояния или комфорта, а с прямым искоренением порока и нищеты, на которые ни один порядочный человек не может смотреть без острого страдания. Если гуманитарий сталкивается с тем, что принцип свободы встает на пути его задачи исцеления и спасения, он с презрением отвергнет мысль о том, что подобная абстракция может позволить себе помешать его делу спасения; и особенно если идея свободы в силу иных причин утратила былой высокий авторитет, он найдет множество людей, готовых разделить его негодование. И он встретит еще большее число тех, кто не разделяет его негодования и в глубине души испытывает сильные сомнения по поводу посягательства на свободу, но не обладает твердостью убеждений или моральным мужеством, необходимым для отстаивания принципа, когда такое отстаивание влечет за собой опасность общественного порицания. Лидеры гуманитарных реформ и их самые активные последователи, как правило, являются мужчинами и женщинами с высокими моральными устоями, и, будь они мудры или неразумны, широких взглядов или узколобы и фанатичны, им справедливо приписывают руководство благими побуждениями; к сожалению, однако, эти качества редко мешают им делать безрассудные заявления о фактах того дела, которым они занимаются, или предаваться клеветническим оскорблениям в адрес тех, кто им оппонирует. Следовательно, тысячи людей, действительно питающих отвращение к их программе, дают ей молчаливое или вялое согласие, нежели навлекают на себя позор, который вызвало бы открытое противодействие; и поэтому, как бы ни было верно то, что идея свободы не лелеется столь страстно или столь повсеместно, как в прежние времена, падение, в которое она впала в сердцах и умах людей, отнюдь не так велико, как это кажется при поверхностном взгляде. С одной стороны, сторонники эффективности и профессиональные гуманитарии, подобно всем реформаторам и агитаторам, ненормально гласны; с другой же стороны, любители старомодного принципа свободы ненормально молчаливы, по крайней мере в том, что касается каких-либо публичных проявлений.

В вышесказанном я признал, полагаю, столь же значительное падение нынешнего престижа идеи свободы, какое стал бы отстаивать самый энтузиастский сторонник эффективности или самый ярый гуманитарий. Теперь я хочу настоять на другой стороне этого вопроса. Люди, которые всегда готовы плыть по течению — а им нет числа, — постоянно совершают ошибку, воображая, будто последняя новинка является окончательной. Они первыми отбрасывают старые и почтенные понятия как изжившие себя; они смотрят со снисходительной жалостью на тех, кто настолько туп, что не признает бесконечной силы изменений; и все же, как ни странно, они никогда не думают о возможности перемены, которая может повернуть сегодняшнее течение вспять точно так же, как сегодняшнее течение обратило вспять вчерашнее. Древо свободы сегодня процветает меньше, чем пятьдесят или сто лет назад; его листья не столь зеленеют, и оно не является в такой степени предметом всеобщего восхищения и любви. Но его корни глубоко уходят в почву; и оно удовлетворяет столь фундаментальную потребность человечества, питает столь тесно связанное со всем возвышающим и обогащающим человеческую природу стремление, чтобы позволить ему быть окончательно заброшенным или преданным забвению.

И даже в настоящее время, как я уже указал выше, народные массы — и я имею в виду как великих, так и малых, как образованных и богатых, так и невежественных и бедных — сохраняют свою инстинктивную привязанность к идее свободы. Главным образом в небольшой, но чрезвычайно заметной и влиятельной группе пресыщенных людей — специалистов того или иного толка — принцип свободы впал в то бесславие, о котором я упомянул. Главная причина, по которой закон о Протоколе [Закон о запрещении] столь легкомысленно нарушается людьми всех сортов и состояний, почему он презирается сотнями тысяч наших лучших и самых уважаемых граждан, заключается в том, что этот закон является вопиющим оскорблением личной свободы. Многие, несомненно, совершали бы это нарушение просто из потворства своим слабостям; но абсурдно полагать, будто это делалось бы — как это и делается — тысячами людей высочайшего типа характера и гражданственности. Эти люди подпитываются осознанием того, что, хотя их поведение и может быть открыто для критики, оно по крайней мере имеет оправдание в виде бунта против закона — закона, который невозможно отменить никаким обычным процессом и который наносит удар по самим основаниям свободы.

Защитники сухого закона пытаются избавиться от возражения против него как против посягательства на личную свободу, указывая на то, что любое подчинение гражданскому правительству носит характер отречения от личной свободы. Это вполне справедливо, но лишь поверхностный ум может удовлетвориться столь дешевым и легким разрешением этого вопроса. Любому, кто останавливается, чтобы поразмыслить над предметом с некоторым интеллектуальным подходом, должно быть очевидно, что этот аргумент доказывает либо слишком много, либо вообще ничего. Если это означает, что против любого предложенного ограничения нельзя должным образом возражать как против посягательства на личную свободу на том основании, что все ограничения находятся в равном положении как часть общественного порядка, то это означает нечто такое, что любой здравомыслящий человек немедленно объявил бы нелепым; а если это не означает подобного, то это оставляет спорный вопрос совершенно нетронутым.

Подчинение упорядоченному правительству, конечно, влечет за собой отказ от своей личной свободы в бесчисленных направлениях. Но в целом такое отречение испрашивается в рамках того, что общеизвестно как «свободные институты», лишь в той степени, в какой право одного человека поступать так, как ему вздумается, должно быть ограничено ради ограждения элементарных прав других людей от посягательств или ради сохранения условий, имеющих существенное значение для общего благосостояния. Если А крадет, он крадет у Б; если он совершает убийство, он убивает Б; если он совершает поджог, он поджигает дом Б. Если человек шумит на улице, он нарушает покой сотен своих сограждан и может сделать жизнь для них совершенно невыносимой. Существуют сложные вопросы, в которые я не могу вдаваться в таких материях, как воскресные запреты и им подобные регламентации; но при рассмотрении дела достаточно легко заметить, что по своей сути они подпадают под тот же принцип — принцип ограничения отдельного человека с целью предотвратить причинение им вреда не себе самому, а другим.

Закон, наказывающий пьянство, которое представляет собой общественное бедствие, подпадает под ту категорию, о которой я говорил; закон, запрещающий человеку пить из опасения, что он может стать пьяницей, — нет. И на самом деле сторонники сухого закона сами инстинктивно осознают эту разницу и избегают, насколько могут, оскорбления чувства свободы столь прямым нападком на него. Можно с уверенностью утверждать, что если бы Восемнадцатая поправка взяла на себя обязательство сделать само _употребление_ спиртного преступлением, а не его _производство и продажу_, она не смогла бы быть принята или даже приблизиться к принятию. Едва ли нашлся бы хоть один сенатор или член Палаты представителей, который не отпрянул бы от предложения, столь очевидно оскорбляющего инстинкт свободы. И тем не менее именно в этом заключается истинная цель Восемнадцатой поправки; ее назначение и, в случае ее соблюдения, практический результат состоят в том, чтобы навсегда сделать преступлением против национального правительства употребление американцем бокала пива или вина. Законодатели, как штатные, так и национальные, которые приняли ее, прекрасно это осознавали; однако, если бы это было сформулировано в поправке прямым текстом, вряд ли кто-нибудь из них отдал бы за нее свой голос. Это явление не столь странно или ново, как может показаться; у него есть стандартный прототип в истории Рима. Римский народ испытывал укоренившееся отвращение и враждебность к царям; и ни один Цезарь никогда бы не подумал называть себя _рекс_. Но _император_ прошел вполне гладко и сгодился ничуть не хуже.

В дополнение к тому, что сухой закон является регламентацией индивидуального поведения в вопросе, который по своей природе касается исключительно самого индивида, он отличается в другом существенном отношении от тех ограничений свободы, которые составляют законную и необходимую часть деятельности гражданского правительства. Наложить правительственный запрет на все алкогольные напитки означает запретить _употребление_ вещи во избежание ее _злоупотребления_. Конечно, существуют фанатики, которые заявляют — и верят в это, — что _любое_ пристрастие к алкогольным напиткам, каким бы умеренным оно ни было, есть злоупотребление; но оправдывать сухой закон на этом основании значило бы принять учение, еще более опасное для свободы. Плохо уже то, что оправдывается преследование невинного удовольствия на том основании, что существует опасность его выхода за пределы невинности; но гораздо хуже запрещать его на том основании, что, сколь бы невинным и благотворным ни казалось умеренное баловство миллионам людей, оно не считается полезным для них другими. Единственное, что придает достоинство делу сухого закона, — это неоспоримый факт, что пьянство является источником огромного количества зла и нищеты; позиция тех, кто заявляет, что все возражения должны быть отброшены перед лицом этого первостепенного соображения, заслуживает уважения, хотя, по моему мнению, она в корне неверна. Но любой человек, оправдывающий сухой закон на том основании, что питье есть зло, каким бы умеренным оно ни было, либо обладает узким и тупым умом, либо совершенно слеп к ценности человеческой свободы. Страстный сторонник сухого закона старых времен — человек, который считает, пусть и ошибочно, что искоренение опьяняющих напитков означает спасение человечества, — считает ущемление свободы пустяком по сравнению со своей спасительной для мира реформой; это позиция, к которой невозможно не испытывать определенной доли сочувствия и уважения. Но оправдывать принесение свободы в жертву на том основании, что лишенный ее человек без нее будет чувствовать себя несколько лучше, — значит занимать позицию одновременно презренную и в высшей степени опасную. Презренную, потому что она свидетельствует о полном непонимании того, что означает свобода для человечества; опасную, потому что нет предела законодательным монстрам, которые могут породить принятие такого взгляда. Исав _продал_ свое первородство Иакову за чечевичную похлебку, которой он хотел; эти люди лишили бы нас нашего первородства и в качестве компенсации навязали бы нам чечевичную похлебку, в которой мы не испытываем никакой нужды.

Отвергая, таким образом, нелепое представление крайних фанатиков — будь то фанатики науки или фанатики морального реформизма, — мы имеем в сухом законе ограничение свободы индивида, которое призвано не защитить права других индивидов или служить очевидным требованиям гражданского правительства, а помешать самому индивиду причинять себе вред в погоне за собственным счастьем своим собственным путем; причем этот случай дополнительно усугубляется тем обстоятельством, что для исключения возможности такого вреда ему отказывают даже в таком доступе к запрещенному предмету, который не был бы — за исключением абсурдного для рассмотрения смысла — вредным. Теперь это может быть благожелательным деспотизмом, но деспотизмом он и остается; и народ, приучивший себя к принятию такого деспотизма со стороны ли монарха, олигархии или демократии, предал дело свободы. Ибо едва ли найдется какое-либо мыслимое посягательство на индивидуальную свободу, которое было бы более вопиющим оскорблением этого принципа, чем то, которое устанавливает железное правило, предписывающее человеку приводить свои личные привычки в соответствие с суждением правителей о том, что для него лучше. Я не хочу утверждать, будто отсюда обязательно следует, что подобные посягательства будут сыпаться как из рога изобилия сразу после сухого закона. Любое конкретное предложение, конечно же, встретит сопротивление тех, кому оно не по душе, и ему может потребоваться куда больше времени, чем сухому закону, чтобы обрести сторонников, необходимых для его принятия. Но сопротивлению ему на конкретных основаниях будет недоставать той силы, которую оно черпало бы из глубокого уважения к общему принципу свободы; что бы ни говорилось против него, невозможно будет опровергнуть возражение, что оно создает дурной прецедент пренебрежения требованиями этого принципа. Восемнадцатая поправка является столь грубым примером такого пренебрежения, что ее едва ли сможет превзойти что-либо из того, что вообще может быть предложено. И если установление этого прецедента не сможет причинить столь губительный вред делу свободы на практике, то мы должны благодарить за это широко распространенное и впечатляющее сопротивление, которое оно вызвало. Если бы народ покорно склонил выи перед ярмом, поправка о сухом законе служила бы неисчерпаемым вдохновением и щедрым поощрением для любого нового нападения на личную свободу; в нынешнем же положении нам позволено надеяться, что ее урон нашему будущему как свободного народа окажется не столь глубоким и не столь продолжительным, каким он призван быть по самой своей природе.

Прежде чем оставить эту тему, будет уместно рассмотреть один излюбленный аргумент тех, кто утверждает, будто сухой закон не более подпадает под обвинение в нарушении личной свободы, чем некоторые другие законы, которые воспринимаются как нечто само собой разумеющееся. Закон, запрещающий наркотические вещества, говорят они, налагает ограничение на личную свободу того же рода, что и закон, запрещающий алкогольные напитки. И следует признать, что в этом аргументе есть некоторая доля правдоподобия. Ответ на него не столь прост, как на те более широкие утверждения, которые обсуждались выше. И все же ответ этот не менее убедителен. Не существует принципа человеческого поведения, который мог бы применяться с неизменной строгостью ко всем без исключения случаям; и поистине частью платы за поддержание принципа является то, что им пренебрегают в тех крайних ситуациях, когда его суровое применение оскорбило бы общие инстинкты человечества. Иллюстрации этому можно найти почти в любой сфере человеческой деятельности в повседневной жизни каждого из нас, в практике профессий, в процедурах судов и присяжных, равно как и в области законотворчества. Солгать — это грех, и есть несколько доктринерских экстремистов, которые утверждают, будто ложь не имеет оправдания ни при каких обстоятельствах; однако здравый смысл человечества заявляет, что для человека правильно лгать ради обмана убийцы, ищущего жизни его матери. Врачи почти единодушно провозглашают — и провозглашают искренне, — что человеческая жизнь должна сохраняться как можно дольше, сколь бы безнадежным ни казался случай; тем не менее я сомневаюсь, что найдется хоть один врач, который милосердно не воздержался бы от продления жизни всеми возможными средствами в случаях крайней и безнадежной агонии. Убийство есть убийство, и это священный долг присяжных выносить соответствующий вердикт; однако доктрина «неписаного закона» — хотя к ней, несомненно, прибегают гораздо чаще, чем следовало бы, и тем самым она составляет серьезный изъян в отправлении нашего уголовного правосудия — в некоторых крайних случаях правомерно призывается на помощь ради предотвращения надругательства над элементарными инстинктами справедливости. Во всех этих случаях мы имеем повсеместно признаваемый и глубоко уважаемый принцип; и отказ от него в крайних случаях, далеко не ослабляя принцип, фактически укрепляет его, поскольку, если бы он никогда абсолютно не сгибался, он наверняка сломался бы.

То же самое касается и основных принципов законодательства. Запретить употребление наркотических веществ — это ограничение свободы того же _рода_, что и запрет на употребление алкогольных напитков; но по своей _степени_ они отличаются друг от друга как небо и земля. Употребление наркотиков (за исключением случаев медицинского применения) настолько неисцелимо вредно, что едва ли найдется хоть один человек, утверждающий обратное. Люди _жаждут_ их, но они стыдятся этой жажды. Они не играют никакой роли ни в одной из признанных форм человеческого общения; они не связаны ни с какими радостями или благами, которые открыто ценят нормальные люди. То, что является столь всецело злым и что к тому же столь быстро и коварно лишает воли тех, кто — возможно, по какой-то случайности — однажды начинает предаваться этому, стоит вне категории как обычных объектов человеческих желаний, так и обычных причин человеческой деградации. Сделать исключение из принципа свободы в подобном случае означает поступить точно так же, как подсказывает здравый смысл в десятках ситуаций, когда строгое применение общего принципа к крайним случаям повлекло бы за собой невыносимую жертву ради устранения лишь поверхностного проявления зла. Сделать запрет на наркотические вещества веским доводом для неоспорения запрета алкогольных напитков было бы все равно что призывать врачей отправить на свалку свой принцип абсолютной святости человеческой жизни лишь потому, что они не применяют этот принцип с буквальной строгостью в тех случаях, когда подобное было бы актом бесчеловечной и беспримесной жестокости.

ГЛАВА X

СУХОЙ ЗАКОН И СОЦИАЛИЗМ

В предыдущей главе я говорил, что, хотя поглощенность идеей демократии имела тенденцию подрывать преданность идее свободы, в самой демократии нет присущей ей оппозиции свободе. Опасность для индивидуальной свободы при демократии носит тот же характер, что и опасность для нее при монархии или олигархии; независимо от того, принадлежит ли власть одному человеку, тысяче или большинству из ста миллионов, правящая власть в равной степени способна как уважать, так и игнорировать право индивидов на свободную реализацию своих личных способностей, осуществление своих личных склонностей, ведение своей личной жизни в соответствии с собственными представлениями о том, что правильно или желательно. Просвещенный и либеральный монарх будет уважать это право и ограничит свои посягательства на него минимумом, необходимым для основных целей разумного правления; то же самое сделает и демократия, если она обладает схожим складом ума и интеллектом. Но дело обстоит иначе с социализмом. Сколь ни многочисленны разновидности социализма, все они сходятся в том, что по своей сути враждебны индивидуализму. В качестве критики этого утверждения могут заявить, что любое правительство противостоит индивидуализму; что разница в этом отношении между социализмом и другими формами гражданской организации носит лишь количественный характер; что мы отказываемся от индивидуальности, равно как и от свободы, когда соглашаемся жить в любой организованной форме общества. Не стоит спорить по этому поводу; эту разницу, если кому-то так хочется, можно рассматривать как чисто количественную. Но когда количественное различие доходит до такой точки, при которой то, что в одном случае является второстепенным, случайным, исключительным, в другом оказывается главенствующим, существенным, всепроникающим, эта разница для всех целей осмысления равносильна качественному различию. Социализм по самой своей сути противостоит индивидуализму. Он делает коллективное благополучие не второстепенной заботой повседневной жизни каждого человека, а его первоочередной заботой. Устанавливаемый им стандарт, вводимые им регламенты — это не то, с чем человек должен просто считаться как со специальными ограничениями своей свободы, исключительными рамками для проявления своей индивидуальности; они составляют основные условия его жизни. Когда социалистическое движение в нашей стране находилось в зачаточном состоянии — хотя оно и добилось больших успехов в нескольких ведущих странах Европы, — обычным способом отделываться от него было простое пренебрежительное движение рукой. Социализм никогда не сможет работать; он противоречит человеческой природе — эти простые утверждения почти всеми консерваторами считались достаточными для решения вопроса в сознании всех здравомыслящих людей. Теперь это уже не столь модно; и тем не менее я не сомневаюсь, что очень большая доля тех, кто выступает против социализма, по-прежнему довольствуется таким способом от него избавиться. Но социализм неуклонно — хотя, конечно, и с колебаниями — наращивал свою силу как в Америке, так и в Европе на протяжении многих десятилетий; и было бы безумием воображать, будто простые заявления о его «непрактичности» или «противоречивости человеческой природе» окажутся достаточными для того, чтобы сдержать его. Миллионы мужчин и женщин здесь, в Америке, — чей интеллект варьируется от самого образованного до самого невежественного, — преисполнены пламенной веры в то, что именно в социализме, и ни в чем другом, следует искать лекарство от всех великих бедствий, от которых страдает человечество; и нет никаких признаков ослабления роста этой веры. Когда придет время для реальной проверки его силы — когда он наберет такую мощь, что сможет бросить реальный вызов консервативным силам на политическом поле, — абсурдно полагать, что те, кто склонен приветствовать его как спасение мира, испугаются пророчеств о крахе. Они захотят пойти на этот эксперимент; и они пойдут на этот эксперимент, невзирая на любые пророчества о катастрофе, если народ придет к убеждению, что цель эта желанна и что социализм — это форма жизни, которая им понравится после ее обретения. Единственным надежным оплотом против социализма является чувство свободы. Если мы не находим ничего предосудительного во всеобщей регламентации; если мы чувем, что жизнь сохранила бы столько же вкуса, когда всех нас распределили бы по нашим задачам или по крайней мере ограничили и взяли под надзор в нашей деятельности роящиеся чиновники, проводящие в жизнь благожелательные указы отеческого правительства; если мы ни во что не ставим осуществление индивидуального выбора и развитие личных возможностей, которые являются самой животворящей кровью существующего общественного порядка; если все эти вещи не представляют для нас никакой ценности, тогда мы неизбежно скатимся к социализму так же верно, как река находит свой путь к морю. Социализм — при условии его практичности, а практичность его никогда нельзя опровергнуть иначе как путем проб, долгих и неоднократных проб — сулит человечеству великие блага. И некоторые из этих благ он действительно способен предоставить, даже если в конце концов окажется несостоятельным. Прежде всего он мог бы полностью покончить с нищетой — то есть с чем-либо похожим на кромешную нищету. Производительные силы человечества благодаря прогрессу науки и изобретений ныне столь велики, что даже если бы социализм привел к очень сильному падению производительности — разумеется, не к столь абсолютному разрушению производительности, которое было вызвано большевистским безумием, — все равно осталось бы вполне достаточно для удовлетворения при помощи справедливого распределения простых нужд всех людей. Помимо искоренения нищеты произошло бы исчезновение многих зловещих форм стяжательства и нечестности, порожденных конкуренцией. В глазах мыслящего консерватора эти вещи — нищета, алчность, нечестность — суть хоть и серьезные бедствия, но лишь изъяны в великой и здоровой схеме человеческой жизни; издержки, сопутствующие благам системы, в которой каждый человек волен в определенных необходимых пределах творить добро или зло; цена, которую в этом несовершенном мире нам приходится платить за все, что стоит иметь. Но социалисту этот вопрос представляется совсем в ином свете. Он видит массу страданий, положить конец которым, как он верит — и в значительной мере справедливо верит, — способен социализм; и он не выказывает терпения к консерватору, который указывает — и справедливо указывает, — что нищета неуклонно, пусть и постепенно, преодолевается по мере продвижения человечества вперед в рамках существующего порядка. «Долой ее», — говорит он; — мы не можем ждать сто лет того, чего имеем право требовать сегодня». И «долой ее» должны сказать мы все, если социализм, покончив с ней, не покончит с чем-то другим, имеющим бесконечную ценность и бесконечную пользу для человечества, как материальную, так и духовную; с чем-то, с чем связаны богатство и вкус жизни не только для того, что у радикалов принято называть «привилегированным меньшинством», но и для огромной массы человечества. Этим нечто является свобода и неотделимая от нее индивидуальность. Суть социализма заключается в подавлении индивидуальности, возвеличивании коллективной воли и коллективных интересов, растворении индивидуальной воли и индивидуальных интересов. Конкретная форма — и даже конкретная степень — принуждения, посредством которой осуществляется это растворение, варьируется у разных типов социализма; но все они сходятся в существенном факте такого растворения. Социализм, возможно, совместим с процветанием и довольством; он несовместим со свободой, несовместим с индивидуальностью. Я, разумеется, не берусь здесь обсуждать достоинства социализма; моя цель состоит лишь в том, чтобы указать на то, что противники социализма должны дорожить свободой. И напрасно дорожить свободой в абстракции, если вы делаете все возможное, чтобы иссушить самый источник любви к свободе в конкретных проявлениях повседневного опыта каждого человека. У простого человека — поистине у людей вообще, простых или иных — любовь к свободе или любому элементарному понятию сильна лишь тогда, когда она инстинктивна; и она не может быть инстинктивной, если ее каждый день ранит привычный и не вызывающий возмущения опыт ее противоположности. Сухой закон представляет собой такое ограничение свободы, которое настолько явно не связано ни с одной из первоочередных потребностей государства, настолько очевидно бьет по самым личным аспектам поведения самого человека, что невозможно смириться с ним и сохранить подлинное и живое чувство отвращения к любому другому угрожающему посягательству на сферу свободы, которое может претендовать на оправдание тем, что оно предназначено во благо бедных или несчастных. До тех пор пока сухой закон оставался местной мерой, пока он даже был мерой законодательства штата, этот эффект не наступал; или же, если и наступал, то лишь в незначительной степени. Люди не рассматривали его как доминирующую и, главное, как первостепенную и неизбежную часть национальной жизни. Но будучи декретированным для всей нации и навсегда укорененным в Конституции, он окажет неизмеримое воздействие на подрыв того инстинкта свободы, который составлял самое сердце американского духа; и с утратой этого духа будет утрачена единственная великая и прочная защита против социализма. Наступление социализма нельзя остановить ни аргументами экономистов, ни расчетами статистиков. Реальная борьба будет борьбой не ума, а духа; это будет социализм и регламентация против индивидуализма и свободы. Дело сухого закона обязано своим быстрым успехом в немалой степени поддержке крупных капиталистов и промышленников, одержимых поглощающей целью производственной эффективности; но они заплатили цену, которую едва ли осознают. Ибо в достижении этой незначительной цели они пробили страшную брешь в величайшей защите существующего общественного порядка против наступающего врага. Подорвать основы свободы — значит открыть путь к социализму.

ГЛАВА XI

ЕСТЬ ЛИ ВЫХОД?

Во второй главе этой книги я предпринял попытку дать описание того умонастроения, которое породило принятие Восемнадцатой поправки и которое лежит в основе того презрения к закону, широкое распространение которого среди лучших элементов нашего населения признается как сторонниками, так и противниками сухого закона. «Люди чувствуют в глубине души, — говорил я, — что перед ними не остается никакого другого выбора, кроме как либо подчиниться всей суровости сухого закона, либо попытаться добиться принятия закона, аннулирующего Конституцию, либо выразить свое возмущение надругательством над первоосновами Конституции через презрительное пренебрежение законом». Это плачевный выбор из зол; положение дел, которое едва ли будет преувеличением назвать пугающим по своему потенциалу гражданской деморализации.

И тот, кто осознает всю серьезность ущерба, который неизбежно нанесет нашим институтам и нашему национальному характеру долгое сохранение этой ситуации, должен задаться вопросом, существует ли какая-либо практическая возможность избавиться от нее. Правильное средство и единственное полностью удовлетворительное средство избавления от этого заключается в исправлении ошибки, которая к нему привела, — то есть в отмене Восемнадцатой поправки. К этой цели стремятся многие искренние и патриотично настроенные граждане; но они, разумеется, отдают себе отчет в колоссальной трудности предпринятой ими задачи. Как правило, эти люди, работая над далекой целью отмены поправки, пытаются заменить Закон Вольстеда законом, который разрешал бы производство и продажу пива и легких вин; план этот, как я уже отмечал в другом месте, хотя и не лишен серьезных возражений — поскольку он явно не согласуется с замыслом Восемнадцатой поправки, — на мой взгляд, стал бы шагом вперед по сравнению с нынешним положением дел. Однако неприятно созерцать ситуацию, при которой во избежание чего-то еще худшего национальный законодательный орган вынужден сознательно принимать закон, идущий вразрез с мандатом Конституции. Существует, однако, возможный план, который не свободен от этого возражения и все же исполнение которого не представило бы столь ужасающей сложности, как предложение простой отмены Восемнадцатой поправки. Эта поправка внедряет сухой закон в органический закон страны и тем самым не только навязывает его отдельным штатам независимо от их желаний, но и отнимает у самой нации право издавать законы по этому вопросу посредством обычных процедур законотворчества. Теперь же поправка, отменяющая Восемнадцатую поправку, но одновременно наделяющая Конгресс полномочиями принимать законы, касающиеся производства, продажи и транспортировки опьяняющих напитков, дала бы Конгрессу возможность принимать Закон Вольстеда, или закон о пиве и вине, или вообще не принимать никакого закона об алкоголе, точно так же, как могли бы продиктовать его собственные суждения или желания. Это предоставило бы федеральному правительству полномочия, которые, как мне кажется, было бы гораздо целесообразнее оставить за штатами; но это позволило бы избавиться от худшей части Восемнадцатой поправки. И это встретило бы, как я полагаю, несравненно более благоприятный прием с самого начала, нежели предложение обстой простой отмене. Ибо общественность легко можно было бы убедить в разумности предоставления нации шанса через ее представителей в Вашингтоне время от времени выражать свою волю по этому вопросу и в неразумности привязывания поколения за поколением к беспомощной покорности. Довод о правлении большинства всегда привлекателен в нашей стране; и редко этот довод опирается на столь прочные основания, как в данном случае. Единственный веский аргумент, который можно было бы выдвинуть против этого предложения, — а именно то, что подобное положение дел сделало бы сухой закон постоянным предметом споров на национальных выборах, в то время как фактическое закрепление сухого закона в Конституции решает этот вопрос раз и навсегда, — был лишен всякой силы нашим собственным опытом. Восемнадцатая поправка не только не решила вопрос раз и навсегда, но и стала страшным источником нестабильности и споров, которые имеют все шансы продолжаться до бесконечности.

Я предложил это соображение в качестве практического предложения, оценивая его ровно настолько, насколько оно того стоит; оно определенно заслуживает обсуждения, и я не мог удержаться от того, чтобы не выдвинуть его как возможное средство облегчения невыносимой ситуации. Но я не хочу завершать повествование на этой ноте. Правильное решение — решение, несравненно лучшее, чем то, что я предложил, ввиду его очевидно лучших шансов на принятие, — заключается в прямой отмене Восемнадцатой поправки. Более того, первоочередная нужда текущего момента заключается не столько в каком-то практическом предложении, способном быстро воплотиться в жизнь, сколько в пробуждении общественного сознания к фундаментальным проблемам этого дела — к тем основополагающим принципам права, государства и индивидуальной жизни, против которых столь вопиюще грешит поправка о сухом законе.

Изложению этих фундаментальных проблем и была почти исключительно посвящена эта небольшая книга. Она оставила нетронутыми множество аспектов проблемы алкоголя и запрета на него, обсуждение которых было бы интересным и, я уверен, придало бы дополнительную силу аргументации, которую я постарался представить. Но есть преимущество и в том, чтобы держаться главных высот. В подобном деле нельзя полагаться на множество деталей. Прежде всего необходимо ясное и искреннее признание основ. И я не верю, что американский народ настолько далеко отошел от своих основ, что такое признание будет ему отказано, когда дело будет четко перед ним поставлено. Существует одна-единственная вещь, которая могла бы оправдать такое посягательство на свободу и кардинальные принципы рационального правления, какое воплощено в Восемнадцатой поправке. Перед лицом отчаянной необходимости может найтись оправдание для самого отчаянного средства.

Но дабы это не было случаем отчаянной необходимости, ничто не признается всеми столь единодушно — за исключением тех, кто одержим какой-либо навязчивой идеей, — как то, что зло алкоголя неуклонно сокращалось. Не только в период агитации за сухой закон, но и на протяжении многих десятилетий до него пьянство быстро шло на убыль, а как умеренное питье, так и полный отказ от алкоголя соответственно возрастали. Нет необходимости прибегать к статистике. Знакомого опыта каждого человека, чья память простирается на двадцать, сорок или шестьдесят лет назад, достаточно, чтобы поставить этот вопрос вне всяких сомнений; и всякого рода литературные и исторические свидетельства подтверждают этот вывод. Это свирепое нападение на свободу, этот грубый вызов устоявшимся принципам законотворчества и управления, это разделение страны — как было удачно выражено — на охотников и преследуемых, этот посев зубов дракона в виде беззакония и презрения к закону не были продиктованы острой необходимостью, а стали потворством грубому желанию высокоорганизованного, но одержимого одной идеей меньшинства навязать свои стандарты поведения всему американскому народу. Стряхнуть с себя эту тиранию — одна из самых достойных целей, которой могут посвятить себя хорошие американцы. Стряхнуть ее означало бы не только вернуть то, что было утрачено в результате этого конкретного постановления, но и предотвратить нанесение подобных оскорблений в будущем. Если позволить ему остаться в силе, невозможно сказать, в какой именно области будет совершено следующее посягательство на свободу фанатиками, одержимыми зудом совершенства. Я не думаю о табаке или чем-то подобном; через двадцать или пятьдесят лет это может быть религия или какая-то другая сфера жизни, которая в настоящий момент кажется свободной от опасности нападения. Время сказать «стоп» пришло; и способ сказать «стоп» заключается в том, чтобы отвоевать уже утраченные позиции. Сделать это будет славной победой всего того, что мы привыкли считать американским — свободы, индивидуальности, свободы каждого человека вести свою собственную жизнь так, как он считает нужным, до тех пор, пока он не нарушает прав других, ответственности каждого человека за беды, которые он навлекает на себя злоупотреблением этой свободой. Пусть же будет недалек тот день, когда мы вновь станем нацией стойких свободных людей, которых удерживает от причинения вреда самим себе не отеческий закон, наглухо приклепанный к Конституции, за которыми не следят, как за детьми, толпы опекунов, шпионов и доносчиков, а честными американцами, лояльно подчиняющимися Конституции, поскольку они живут под началом Конституции, которую народ из мужественных свободных людей может от всего сердца уважать и лелеять.

КОНЕЦ