«Исследования Вест-Сайда: Мальчишество и беззаконие; Заброшенная девочка»

«Мы ничего не делаем»

Та же банда играет в кости

Можно с уверенностью сказать, что «правонарушитель» было неправильным названием для по крайней мере одной пятой из 197 мальчиков, так легко отпущенных из суда. По консервативной оценке, 39 из этих мальчиков нельзя было обвинить в реальном проступке, тем более в преступлении. Сумма их беззакония заключалась в нарушении городского постановления; они «загромождали тротуар общественной улицы во время игры» в какую-нибудь игру, от футбола до костей.

Один мальчик, например, был арестован за игру в орлянку. Его родители отправляли его в среднюю школу и сумели дать каждому из его старших братьев по два года в бизнес-колледже — факты, которые свидетельствуют в нашем районе о необычайной семейной энергии и амбициях. Сам мальчик был ведущим духом особенно энергичного клуба социального центра. Его мать твердо протестовала, что «родителям нужно дать шанс самим наказывать за такие мелочи». Даже более тяжкое правонарушение, такое как бросание камней, если проследить его истоки, не всегда проистекает из преступных инстинктов. Ход общественного мнения на его квартале рано или поздно втягивает любого энергичного мальчика в некоторые из ожесточенных драк, которые происходят периодически вместо лучшей формы отдыха.

Эти обвинения в меньшей степени отражают своенравие мальчика, чем пренебрежение общества к его потребностям и правам. Помимо проступков, которые привели их в суд, эти 39 мальчиков вполне соответствовали лучшим стандартам поведения в районе. Только в одном случае было серьезное бродяжничество, а мальчики трудоспособного возраста все имели постоянную работу. Объяснение их лучшего поведения заключалось, по большей части, в лучших обстоятельствах их семей; ибо большинство из них жили в приличных домах в более процветающих кварталах района.

Несколько человек из этой группы, однако, принадлежали к самым обездоленным семьям из тех, что мы знали. Один мальчик, в частности, выделяется степенью мужества и энергии, замечательной для его лет. Его звали Сэм Шарки. Его семья жила в квартале у реки, от которого, как предполагалось, никогда не могло исходить ничего хорошего. «Если аренда оплачена, от этой компании ничего больше не ждут», — таково было мнение района об этом конкретном ряду домов. На первом этаже одного из этих убогих домов Сэм и его мать содержали дом для младших братьев и сестер. Миссис Шарки мыла полы в стоматологическом колледже, а мальчик водил фургон для доставки. Сэм был верной правой рукой своей матери, разделяя с ней каждую ответственность. В течение одного периода в четыре недели, например, пока миссис Шарки лежала в больнице с перитонитом, пятнадцатилетний Сэм содержал дом без нее. «Все то время, что я была в беспамятстве», — говорила миссис Шарки, рассказывая позже о своем пребывании в больнице, — «я говорила о Сэме и звала его сделать то и это. Медсестра говорит мне, когда я пришла в себя: “Кто этот Сэм, о котором вы все это время говорили?” — говорит она. “Это мой мальчик”, — говорю я. И я хотела встать и пойти прямо домой, чтобы помочь ему, только они не пустили меня». Это был тот самый мальчик, который был арестован незадолго до болезни матери за игру в кости. В его случае была большая потребность в помощи извне и вмешательстве правильного рода; но благодаря удивительной выносливости молодой жизни, которую все еще можно найти иногда даже в глубинах нищеты, проблемы правонарушений, безусловно, не было.

Самая большая группа среди 197 мальчиков, освобожденных из суда, которая насчитывала 96 человек, была того типа, который район характеризует как «дикие». Это означает мальчиков, которые создают проблемы в школе и, вероятно, являются прогульщиками. Они — обычные нарушители спокойствия, мародерствующие на улицах и крышах, портящие имущество, лгущие и ворующие. Мальчиков такого сорта можно насчитать сотнями в этих кварталах. Не было ничего, что указывало бы на то, что 96 представителей, побывавших в суде, сильно отличались от своих соседей, за исключением невезения быть «пойманными». Было бы действительно отчаянной перспективой, если бы все «дикие» парни Вест-Сайда могли превратиться в беззаконный элемент «Гоферов», которому они в детстве подражают. Тем не менее, для всех них шансы ненадежны. Однако не может быть сомнений в том, что все еще возможно противодействовать влияниям, которые толкают многих из этих мальчиков на преступный путь.

Запись об одном двенадцатилетнем мальчике показывает типичные перекрестные течения влияния, которые затрагивают мальчиков этого класса. Хью Мэллори был самым младшим из восьми детей. В течение первых десяти лет своей жизни его семья жила в доме, в котором он родился. Здесь они так страдали от болезней, смерти и нищеты, что в конце концов переехали на другую улицу, надеясь «изменить свою удачу». После этого они некоторое время жили более благополучно, пока отец и один из старших мальчиков не остались без работы, и дела стали выглядеть менее радостно. Мэллори был сильно пьющим, особенно когда не работал. Младшие дети боялись его, когда он был под хмельком, так как это делало его злым. Особая вражда существовала между ним и вторым сыном, который вставал с постели даже поздно ночью и уходил на улицы, если отец приходил домой пьяным и в сварливом настроении.

Тем не менее, семье «никогда не приходилось просить помощи, но у них было достаточно еды, и они могли прожить». Джеймс, старший сын, молодой человек двадцати трех лет, был опорой семьи. Мать хорошо справлялась с тяжелой ношей, которую ей приходилось нести. Она была бережливой, делала всю одежду для детей, даже куртки для мальчиков, но она демонстрировала последствия своей тяжелой жизни как в своем худом, изношенном виде, так и в своих слабых моральных стандартах. Она не гнушалась потворствовать такому воровству со стороны мальчиков, которое «помогало жить». В течение двух лет Хью регулярно приносил домой уголь с соседнего грузового двора. Миссис Мэллори говорила, что он был очень умен в этом, и с гордостью показывала два больших мешка, которые он собрал. Метод, объяснила она, заключался в том, что один мальчик забирался в вагон и сбрасывал уголь остальным, которые его подбирали. Она, однако, постоянно боялась, что Хью арестуют. Судебные записи показали, что Хью никогда не привлекали за кражу угля, но его арестовывали за кражу старого железа. Было естественно, что «воровство угля для матери» должно привести к «воровству» вещей для собственных целей. Хью и его пятнадцатилетний брат были членами клуба в протестантской институциональной церкви. У клуба был лагерь, в который оба мальчика ездили летом. Им приходилось оплачивать свои железнодорожные расходы, и они получали деньги, по крайней мере частично, от своих выигрышей в кости. Исход для Хью было трудно предсказать. Это был вопрос случая, какой из элементов, играющих на натуре мальчика, в конечном итоге займет доминирующее место. Усилия по изменению баланса с такими мальчиками кажутся вполне стоящими.

Подростки, подобные этим, образуют большую группу и, возможно, являются наиболее уязвимой точкой атаки для суда. С теми, кто просто «дикий», надзор и помощь хорошего офицера пробации должны принести наилучшие результаты. Лидеры в клубах социальных центров, «Старшие братья» и социальные работники в целом согласны с тем, что проблема мальчика такого типа, каковы бы ни были его условия, во многом заключается в мудром направлении его спорта и другой деятельности. Если бы семьи правонарушителей и социальные агентства, которые заботятся о благополучии городского мальчика, могли быть приведены в тесное сотрудничество с судом через эффективный отдел пробации, считается, что результаты быстро проявились бы в уменьшении проблемы правонарушений среди мальчиков.

Оставшиеся 62 мальчика из группы отпущенных представляли менее обнадеживающий аспект. Судебное обвинение не было индексом, которому можно доверять. Обвинения в мелких кражах были частыми, и шесть краж со взломом были записаны против этой группы. С другой стороны, некоторые из мальчиков, о которых мы знали, что они серьезно нарушают закон, были доставлены перед судьей за игру в кости, разведение огня или какое-то столь же пустяковое правонарушение и освобождены. Когда мы продвинули расследование дальше, мы обнаружили в случае всех этих 62 мальчиков ситуацию, элементы которой уже предсказывали бесполезную, если не порочную взрослую жизнь, если не будут предприняты энергичные и устойчивые усилия по их спасению.

Мэтти Гилмор, например, был доставлен по обвинению в «поддержании костра на общественной улице». При более близком знакомстве он оказался мальчиком, у которого уже была заметна определенная преступная склонность. Он никогда не работал больше недели или двух за раз, несмотря на многие работы, на которые его «гоняли». В этом он следовал традиции своей семьи. Его отец и три старших брата всегда бездельничали периодами «на шее» у матери и сестер, которые работали постоянно.

Одной из работ, на которой он продержался две недели, была доставка посылок и сбор денег для прачечной «Даймонд». В конце первой недели его работодатель обнаружил, что он ворует. Обвиненный менеджером, Мэтти признал свою вину, но искренне заявил, что его подговорил воровать его друг, «плохой мальчик», который также был на службе в прачечной и который был немедленно уволен. Мэтти остался. Во вторник следующей недели двое его друзей принесли посылку с историей, что Мэтти попал под поезд и был слишком сильно ранен, чтобы работать. Он доверил им посылку, чтобы убедиться, что она возвращена. Только через несколько дней прачечная обнаружила, что Мэтти и его друзья доставили все посылки, кроме одной, в то утро и положили в карман собранные деньги. Его мать и сестры возместили убытки владельцу прачечной, и мальчика не доставили в суд. Год спустя он был арестован за сбыт нескольких золотых часов, которые были украдены в городе в Коннектикуте. Поскольку к этому времени ему было шестнадцать, его отправили, после недели или около того в тюрьме Томбс, в город, где была совершена кража, и он провел несколько недель в тюрьме в ожидании суда. Затем его освободили и позволили вернуться домой, где он возобновил свои старые привычки, слоняясь по улицам и «тусуясь» с бандой в ее штаб-квартире в кондитерской «Фэтти» Уокера.

Кратковременный судебный опыт оставляет, пожалуй, более глубокое впечатление на мать, чем на мальчика. Многие, конечно, относятся к этому достаточно легко и смотрят на всю сложную систему как на своего рода дополнение к их семейной дисциплине. «Это было даже хорошо», — сказала бы одна, — «О, конечно, он играет сейчас, но он действительно держался подальше от улиц некоторое время. Я думаю, это принесло ему некоторую пользу, напугало его немного». Что касается эффекта на нее саму, этот тип матери, скорее всего, проявит безразличие женщины, которая «кажется, не возражает, она видела так много этих судов».

Это утверждение не обязательно означает, что женщина была в суде неоднократно. Одиночный опыт может пройти долгий путь к тому, чтобы вызвать такое состояние ума. Рассказ миссис Трейси о суде над Майклом, например, показывает, как поверхностное слушание, данное делу, должно было уменьшить ее уважение к суду. Настоящий суд над Майклом, который закончился за три минуты, был антикульминацией тяжелого дня. Он начался с поспешного обращения к местному политическому боссу, за которым последовала поездка в суд под руководством одного из его приспешников и долгое, тревожное ожидание в суде с девяти утра до двух часов дня. А затем, по словам миссис Трейси, «Судья говорит: “Офицер, вы видели камень в его руке?” “Нет”, — говорит он. “Ну”, — говорит судья, — “не приносите мне больше таких дел”. Никто из нас не получил шанса высказаться, ни я, ни Майкл, ни человек, который подал жалобу и который пришел в суд».

Но многие не могут относиться к этому так философски, особенно те, кто много работает и не так сильно вовлечен в поток событий и настроений района. Они не слышали достаточно сплетен, чтобы рассматривать арест как необходимый эпизод и не учитывать его опасности. Мгновенно возникает великий страх, что их мальчика заберут. В минутном приступе паники хорошие женщины, которые искренне заботятся о благополучии своих детей, будут без колебаний лгать судьям. Священник района сказал, что не раз слышал, как одна и та же мать, которая ранее приходила к нему в глубокой тревоге по поводу проступка сына, давала ему безупречную репутацию перед судьей. Редко кому из этих женщин приходило в голову, что от суда можно получить какую-либо реальную помощь. Для них это было просто еще одно из многих лишений, которые беспокоили и изматывали их перегруженные жизни. Потеря времени, а возможно, и денег на штраф — это очень реальная жертва для женщины, которая работает; но даже это ничто по сравнению с их беспокойством и горем. «Я не могла сдержать слез, знаете ли, все время, пока я была там, и мне было плохо целую неделю».

Нам остается рассмотреть результат всей этой громоздкой системы мелких арестов и освобождений. В целом, мы пришли к выводу, что рассмотрение мелких дел описанным образом действительно сдерживало мелкие правонарушения, более правильно называемые неприятностями, особенно в лучших кварталах. В более бедных районах это не было очень успешным даже как сдерживание неприятностей, как быстро узнал случайный прохожий; и это, казалось, не имело ни малейшего эффекта на серьезное беззаконие, где потребность в сдержанности и дисциплине была наибольшей. Поспешное слушание, незначительное рассмотрение и легкое освобождение были не только неэффективными, но часто положительно вредными. Нельзя обойти тот факт, что суд обращался с несправедливой суровостью с одними мальчиками, в то время как с другими его снисходительность имела тенденцию делать порядок и справедливость насмешкой.

Нет простой панацеи от всех этих бед, но в текущей ситуации и по линиям судебных действий стоит попробовать некоторые изменения. Вопрос арестов трудно контролировать; часто на месте нельзя сделать обоснованного различия между виновным и невиновным, и даже лучшие полицейские никоим образом не оснащены, чтобы с уверенностью решать степень вины правонарушителя. Однако было бы лучше полностью исключить ряд самых пустяковых арестов, чем относиться к правонарушителям слишком поверхностно после того, как их доставляют в суд.

Большие затраты времени и денег, которые предполагает более тщательное обращение с арестованными, являются абсолютной необходимостью, если мы хотим в какой-либо заметной степени повысить успех суда в борьбе с реальной проблемой правонарушений. Ибо для этой проблемы, как было указано, лучшее решение, несомненно, можно найти в поддержании адекватного и эффективного штата пробации, чьей обязанностью будет предоставление данных о ситуации, стоящей за мелкими обвинениями, а также за более серьезными, на основе которых судья может основывать свои действия.

III. УСЛОВНОЕ ОСУЖДЕНИЕ ПОД НАДЗОРОМ РОДИТЕЛЕЙ

Поскольку в Детском суде Манхэттена не существовало официальной службы пробации, судьям приходилось полагаться на добровольную пробацию и то, что известно как «условное освобождение» (parole). В рамках так называемой системы условного освобождения, существовавшей при Манхэттенском суде, к мальчику не применялось никаких конструктивных мер воздействия, кроме выговоров и советов, данных в зале суда, а также попыток внушить ему страх перед последствиями в случае игнорирования этих наставлений. Этот метод применялся в случаях, которые считались слишком серьезными для немедленного освобождения, но при этом не подходили для помещения в исправительные учреждения. В наших записях насчитывается 95 арестов, при которых было опробовано такое решение. Число затронутых детей составило 83, число семей — 76.

Процедура в таких случаях требовала больше времени и внимания, чем когда ребенка просто отпускали. Иногда «условное освобождение» предоставлялось в день первого слушания без какого-либо предварительного расследования, но обычно ребенка отправляли в приемник Общества по предотвращению жестокого обращения с детьми на два-три дня в ожидании второго слушания. В течение этого времени сотрудник общества проводил дознание и представлял отчет в суд. Если судья затем принимал решение «условно освободить» виновного, его отправляли домой к родителям, которым выдавалась следующая карточка:

«Ваш ребенок ..................., условно освобожден под ваш надзор до ............., в каковую дату вы должны явиться с н... в Детский суд по адресу: Третья авеню, 66 (угол Одиннадцатой улицы), к 10 часам утра для получения дальнейших указаний от Суда.

«Решение по делу будет зависеть исключительно от поведения н... во время такого освобождения и вашего надзора за н....

«Дело будет повторно расследовано Нью-Йоркским обществом по предотвращению жестокого обращения с детьми, и полный отчет будет представлен в дату, назначенную для возвращения в Суд».

Дата следующей явки обычно назначалась примерно через месяц. Незадолго до ее наступления проводилось еще одно дознание, чтобы сформировать основу для нового отчета суду. Сотрудник общества, которому было поручено дело, не нес ответственности за поведение ребенка в этот промежуток времени. Его единственной задачей было выяснить, каким оно было, и правильно об этом доложить. Судья просматривал бумаги, касающиеся предыдущего слушания, читал новый отчет и, соответственно, прекращал или продлевал «условное освобождение». Как правило, проходило всего два или три месяца, прежде чем органы правопорядка переставали интересоваться мальчиком, и, по крайней мере на время, он выходил из-под надзора суда. Ему, возможно, приходилось являться в суд — иногда один раз, иногда четыре — очень редко больше. В случае неявки мог быть выдан ордер на арест, по которому его доставляли в суд, но это случалось крайне редко.

Сравнение наших 95 случаев условного освобождения со всеми 1805 случаями, находившимися на попечении Общества по предотвращению жестокого обращения с детьми в течение 1909 года, показывает, что средний срок условного освобождения был примерно одинаковым для обеих групп. Говоря в общих чертах, около трети детей в каждой группе находились на условном освобождении месяц или даже меньше, а по истечении трех месяцев условное освобождение заканчивалось для всех, кроме небольшой доли случаев в обеих группах. Неадекватность срока условного освобождения от одного до трех месяцев лучше всего видна при сравнении его с обычными сроками заключения. Учреждения по общему согласию заявили, что срока заключения менее полутора-двух лет недостаточно для достижения каких-либо реальных изменений в характере правонарушителя. Таким образом, мало что можно ожидать в плане реального исправления от кратких сроков условного освобождения. Особенно это верно до тех пор, пока они не подкрепляются никакими прямыми усилиями по изменению условий жизни ребенка или влиянию на его характер и поведение.

Вторым недостатком системы условного освобождения была важная роль, которую играло в решении суда письменное слово инспектора по условному освобождению. Скудные сведения, даже если они точны сами по себе, могут быть столь же вводящими в заблуждение, как если бы они были ложными. Два отчета, попавшие в руки судьи, могут на первый взгляд казаться не слишком отличающимися друг от друга; но в свете дальнейшего расследования один из случаев может оказаться гораздо более серьезным, чем другой.

Расследование слишком часто проводилось следующим образом: инспектор по условному освобождению получал показания матери о поведении, распорядке дня и круге общения мальчика; показания соседей о характере семьи; характеристику из школы мальчика; и, возможно, если он работал, характеристику от работодателя о его регулярности, поведении и качестве работы. Ниже приводится типичная запись такого расследования:

Эта запись касается Патрика Стейли, двенадцатилетнего мальчика, проживающего на Вест-стрит, «обвиняемого в нарушении общественного порядка, выразившемся в том, что он залез на заднюю часть грузовика, двигавшегося по указанной улице, и взял и унес товар, а именно: одну банку, содержащую некоторое количество горчицы».

В отчете о расследовании говорится: «Ответчик проживает по вышеуказанному адресу со своей овдовевшей матерью в очень плохо обставленном доме из трех комнат, где они проживают последние два года. Мать ответчика работает уборщицей в государственной школе № 51, где зарабатывает 6 долларов в неделю. Это единственный доход семьи. Миссис Стейли была опрошена и заявляет, что ее сын Патрик вел себя очень хорошо с момента ареста и условного освобождения. Далее заявляет, что он посещает школу каждый день в государственной школе № 51 и что у него нет плохих знакомых, о которых она знала бы. Далее заявляет, что он никогда не бывает на улице по ночам и хорошо ведет себя дома и около дома. Соседи, все из беднейших слоев, заявляют, что мальчик Патрик — хороший мальчик. Школьная характеристика не была получена, так как на этой неделе в школе занятий нет».

При каждом повторном слушании при пересмотре дела затрагивались те же вопросы — повторное интервью с матерью, соседями, школой и, возможно, работодателем. В дополнение к отчету инспектора по условному освобождению мальчик должен был предъявлять карточку, ежедневно подписываемую учителем и родителем. О полном составе семьи, ее истории, отношении родителей, атмосфере в доме, характере района, индивидуальности и интересах мальчика — одним словом, обо всей жизненно важной человеческой ситуации, которую это представляет, невозможно почерпнуть ничего из кратких и общих фраз поспешно собранных отчетов. Поэтому важность обеспечения полного и тщательного расследования путем найма подготовленного штата сотрудников невозможно переоценить.

Следующая запись, столь же краткая, как и приведенная выше, была основана на очень тщательном расследовании, проведенном подготовленным сотрудником.

Этот отчет касается Джеймса Райли, четырнадцатилетнего мальчика, проживающего на Западной 53-й улице, обвиняемого в создании беспорядков путем «бросания снарядов и сбивания шляпы с прохожего».

В отчете о расследовании говорится: «Ответчик проживает по вышеуказанному адресу с родителями в довольно чистом и комфортабельном доме из четырех комнат. Миссис Райли была опрошена, и она заявляет, что ее сын ведет себя очень хорошо с момента условного освобождения. Что он регулярно посещает школу и, насколько ей известно, не имеет плохих знакомых. Далее заявляет, что он никогда не выходит из дома по вечерам. Далее заявляет, что ее дочь Мэри практически ведет хозяйство, сама она работает в больнице Бельвью, а ее муж — портовый грузчик. Соседи и домработница отзываются о семье Райли благоприятно и заявляют, что мальчик Джеймс с момента условного освобождения ведет себя очень хорошо в доме и на прилегающей территории и, кажется, посещает школу более регулярно. В государственной школе № 82 была получена следующая характеристика: «Посещаемость удовлетворительная, поведение отличное, успеваемость от средней до хорошей».

Два мальчика, два дома, две ситуации были радикально разными. И все же, хотя в отчетах может не быть ложных утверждений, дела мальчика Джеймса и мальчика Патрика на первый взгляд кажутся весьма схожими.

Из краткости, с которой могут быть представлены факты, не следует, что они являются просеянной истиной, из которой была выдута мякина лжи. И все же при сборе такого рода доказательств разумное просеивание абсолютно необходимо. Слово родителей должно быть принято во внимание и имеет большое значение, но его нельзя принимать за чистую монету. В таком районе, как наш, с его выраженной враждебностью к органам правопорядка, было бы действительно странно, если бы родитель, находящийся в оборонительной позиции, предпочел дать достоверные показания, а не уклончивые и вводящие в заблуждение заявления. И чем серьезнее обвинение, тем, естественно, менее надежно слово родителя. В лучшем случае оно лишь указывает на суждение отца или матери, которое часто является слишком слабой опорой, чтобы на него можно было положиться.

По схожим причинам показания соседей вызывают вопросы. Брэнсфилды, которые имели репутацию «самых отъявленных из отъявленных» от одного конца квартала до другого, тем не менее, согласно судебным записям, «благоприятно отзывались в доме». Так же и родители Джеймса Беркеля были записаны как «по всем признакам респектабельные. О них благоприятно отзываются в доме. Они живут там последние четыре года». Однако отец Джеймса Беркеля отбыл три срока в тюрьме. С другой стороны, по-настоящему респектабельные родители глубоко возмущены клеймом того, что по дому распространились новости о том, что инспектор по пробации наводил о них справки. Свидетельства такого рода, ненадежные для суда, с одной стороны, и унизительные для родителей, с другой, должны собираться только с величайшей осторожностью и разборчивостью.

Школа была в прошлом и должна оставаться в будущем одним из важнейших источников информации для суда. Здесь можно найти группу людей — директора, учителей и, возможно, инспектора по прогулам, — которые свободны от личной предвзятости семьи и которые ежедневно контактировали с привлеченным к ответственности ребенком. Это объединение усилий со школой было одним из больших достижений, сделанных Обществом по предотвращению жестокого обращения с детьми в развитии системы условного освобождения. Хорошая школьная характеристика была конкретным аргументом в пользу мальчика, в то время как прогулы и безделье почти наверняка шли рука об руку с любым очень серьезным проступком. Но чтобы быть полезными, такие записи должны быть как можно более полными. Посещаемость школы, например, лучше всего сообщать, указывая точное количество дней отсутствия и присутствия. Аналогичным образом, запрос относительно его трудоустройства должен включать указание его рабочих часов и точных периодов безработицы, насколько это возможно.

Трудовая книжка работающего подростка по важности соответствует школьным характеристикам младшего мальчика. С этим запросом нужно обращаться очень осторожно. Факт правонарушения мальчика, если он будет доведен непосредственно до сведения его работодателя, может несоразмерно сильно ударить по нему. Но часто простое перечисление его трудовой истории родителями или им самим выявило бы существенные факты, такие как количество смен мест работы, быстрое «бросание» работы и долгие периоды ожидания между работами.

Родители, соседи, школа и место работы — это завершает список источников, из которых во время нашего расследования суд черпал информацию. Начало, положенное школами, не было распространено на социальные и благотворительные организации района. Тем не менее записи обществ помощи часто содержали в компактной форме, под рукой, факты, которые были жизненно важны для полного понимания дела. В 41 из 95 случаев условного освобождения, которые попали в поле нашего наблюдения, семьи имели записи в офисах обществ помощи. Некоторые из историй семей уходили в прошлое на пятнадцать или двадцать лет, но ни в одном из этих случаев записи не были изучены судом.

Организации, которые ведут менее систематические записи, но при этом находятся в тесном личном контакте с неблагополучными семьями — социальные центры и церкви — не менее ценны как источники информации. В одном из случаев условного освобождения, связанном с довольно серьезным обвинением в краже со взломом, недостаточное описание домашних условий было дополнено извинением: «Поскольку дом, в котором жила семья, заселен исключительно итальянцами, удалось получить очень мало информации за или против мальчика». Однако через дорогу находился социальный центр, в котором история мальчика была хорошо известна и который был вполне квалифицирован, чтобы спонсировать планы по его исправлению. Ему не было дано возможности посоветовать помещение в исправительное учреждение для этого подростка вместо условного освобождения и отсрочки приговора, которые отправили его обратно на улицы абсолютно без надзора. Таким образом, социальный работник, который, возможно, наблюдал, как безнадежная ситуация тянется годами без возможности вмешаться, может упустить шанс осуществить план благополучия ребенка, а суд может прибегнуть к поспешному суждению вместо хорошо продуманной программы социального работника. Решение, которое может зависеть от тонкой нити скудной информации, имеет немаловажное значение. Оно определяет окружение ребенка на несколько лет в один из самых пластичных периодов его жизни. Вердикт судьи определит, будут ли они проведены либо в собственном доме, либо в учреждении.

Главным критерием любой системы, которая либо носит название пробации, либо заменяет ее, является ее влияние на отдельного ребенка. Каковы последствия для мальчика? Улучшает ли это его или поощряет к тому, чтобы он предпринял какие-либо усилия в новом направлении? Это трудная задача, а измерить результаты, пожалуй, еще труднее. И все же априори очевидно, что при системе условного освобождения, осуществляемой так, как описано здесь, постоянной пользы для индивида не будет. При изучении всей истории любого мальчика несколько месяцев условного освобождения кажутся таким незначительным влиянием по сравнению с другими силами, постоянно действующими на него, что невозможно приписать какую-либо значительную долю в конечном результате эффекту такого случайного надзора, который предоставил суд. Недостаточный надзор из этого источника не компенсировался и добровольной пробацией. Насколько мы смогли обнаружить, только 36 процентов условно освобожденных детей в наших записях посещались добровольцами. Тем не менее этот процент был, несомненно, выше, чем процент для всех дел, доведенных до суда, потому что мы намеренно отобрали более чем должную долю наших дел из числа тех, кто находился под добровольной пробацией.

Мы проследили как можно точнее исход условного освобождения в наших 95 случаях. В 78 случаях мальчик был освобожден или приговор был отложен, когда период условного освобождения закончился; в 14 случаях мальчик был помещен в учреждение во время условного освобождения. Были и другие случаи, когда мальчик был либо повторно арестован и помещен в учреждение, либо повторно арестован и освобожден после условного освобождения. Фактически наши записи показывают, что это было верно для примерно половины мальчиков. Значительная группа, однако, вообще не возвращалась в суд до шестнадцатилетнего возраста. Тот факт, что мальчики этой последней группы избежали повторного ареста, не дает нам оснований заключать, что они «исправились». Поэтому мы изучили дальнейшие истории 83 мальчиков, фигурирующих в 95 случаях ареста и условного освобождения, чтобы установить, насколько это возможно, был ли исход плохим или удовлетворительным. Это исследование проводилось, и результаты рассматривались на основе мальчиков, а не дел. Наше суждение определялось регулярностью посещения каждым мальчиком школы или работы после его условного освобождения, рассказами его родителей о том, «вышел ли он из-под их контроля» или ведет себя хорошо, и особенно тем, совершил ли он какое-либо правонарушение, более серьезное, чем простая шалость, которая в большинстве случаев привела к первоначальному аресту. Оказалось, что из повторно арестованных мальчиков почти все имели записи о поведении, которые вполне оправдывали их повторное привлечение к суду. Менее чем в одной трети изученных историй недавняя запись была настолько удовлетворительной, или повод для жалоб настолько незначительным, что можно сказать, что произошло исправление. То, что система имела сдерживающий эффект на некоторых мальчиков, несомненно верно, но то, что она способствовала какому-либо реальному исправлению, не очень вероятно.

IV. МАЛЬЧИК, КОТОРОГО «ОТПРАВЛЯЮТ В УЧРЕЖДЕНИЕ»

Теория помещения в исправительное учреждение сама по себе является предметом для серьезного рассмотрения. Она включает в себя попытку государства исправить в новой среде пагубные результаты старых влияний окружающей среды и дома. Другими словами, закон решает, что семейная жизнь на данный момент разрушена и что другие должны взять на себя выполнение того, чего не смогли достичь родители. Это серьезный шаг, предполагающий кризис и оправдывающий себя только абсолютной необходимостью и фактическим достижением своей цели.

Первый вопрос, который следует задать относительно любого приговора о помещении в учреждение, — не было ли возможной лучшей альтернативы? Предыдущая дискуссия показала, что судья был серьезно ограничен из-за отсутствия положений о более адекватных методах лечения. Он не мог получить для мальчика, которому требовались руководство и стимул, а также дисциплина, тот тщательный надзор, который обеспечила бы хорошо организованная система пробации.

Второй вопрос касается эффективности приговора. Помогли ли самому мальчику на пути к дисциплине и упорядоченной жизни, и выиграл ли район от устранения беззаконного духа? Это вопросы, на которые мы попытаемся ответить относительно некоторых мальчиков, «отправленных в учреждение».

Акцент, сделанный на точке зрения района, исключил любое критическое изучение учреждений, в которые были помещены мальчики, или любое статистическое исследование их результатов. Как и в предыдущих главах, угол зрения был исключительно углом зрения района. Определенная группа мальчиков из района была помещена в учреждения, и мы попытались выяснить, как район оценивал это действие и каковы были его результаты для района и затронутых мальчиков. Методы различных учреждений, будь то здравые или иные, их успехи и неудачи не интересовали нас сами по себе, а только в той мере, в какой они влияли на жизни наших детей и отражались в отношении наших людей.

Выводы этого раздела основаны на изучении 99 случаев помещения в учреждения, назначенных 75 детям из 67 семей. В этой группе были мальчики, которые имели самые длительные и серьезные истории правонарушений, и было важно, чтобы отчет был сделан как можно более полным. Были изучены пять различных источников — судебная запись процесса, отчет агента по расследованию Общества по предотвращению жестокого обращения с детьми, школьные записи, записи обществ помощи и заявления семьи и соседей. Ни один из этих источников не был полным сам по себе. Однако контур истории правонарушений мальчика, включая тривиальные аресты и более серьезные выходки, за которые не было произведено ареста, был собран вместе как можно более полно. Безусловно, есть гораздо больше, по крайней мере в плане освещающих деталей, что невозможно узнать, потому что это осталось незаписанным. Скудность информации является серьезным препятствием для организаций, которые стремятся исправить мальчика, и для судьи, который должен вынести ему приговор.

Существует несколько различных учреждений, в которые мальчики этой группы были помещены из детского суда. Разделение этих дел в значительной степени проходит по религиозным линиям. Католический приют принимает всех детей католических родителей, за исключением крайних случаев правонарушающих девочек, которые отправляются в Дом Доброго Пастыря. Дети протестантских родителей отправляются, если они только прогульщики, в Нью-Йоркские и Бруклинские школы для прогульщиков. В более серьезных случаях правонарушений мальчики отправляются в Юношеский приют, а девочки — в Дом Милосердия. Существует одно городское учреждение, Дом убежища, которое является неконфессиональным и обычно берет на себя наиболее серьезно правонарушающих мальчиков.

Помещая мальчика в учреждение, судья был обязан руководствоваться главным образом судебной записью виновного. Количество арестов мальчика, возможно, перевалило за все границы игнорирования, и его «убрали». С другой стороны, он мог быть пойман на каком-то особенно поразительном правонарушении, или его банде мог потребоваться пример для усмирения. В некоторых из этих случаев судья применял суровое наказание, даже если был только один предыдущий арест. У него, как мы видели, не было под рукой средств для проведения тщательного расследования ситуации.

Отсутствие расследования было определенно прослеживаемым в нашей группе случаев помещения в учреждения. Записи 53 арестов были изучены, чтобы обнаружить, были ли дела переданы на расследование или нет. Одиннадцать, или около одной пятой, из 53 дел были так переданы; 42, или четыре пятых, не были переданы. Значимость 42 случаев заключается в том факте, что решение было вынесено в день первого слушания. Поэтому несомненно, что никакого нового расследования не проводилось и что мальчики были удалены из своих домов в то время, когда суд не мог знать, на что были похожи эти дома. В этих случаях именно дом и семья, а не мальчик, были судимы и оценены без расследования. Моральное банкротство было объявлено без необходимых доказательств на руках. Мы вполне можем сомневаться, не было ли в случаях некоторых из этих мальчиков лучшей альтернативы приговору к помещению в учреждение.

Даже когда с точки зрения суда кризис наступил, тщательное расследование часто сделает приговор более разумным, а иногда и отменит решение о помещении в учреждение. Некоторые дела, которые кажутся безнадежными на слушании, не оказываются таковыми, когда условия полностью поняты, и иногда поддаются разрешению дома. Конечно, каждое разумное усилие должно быть предпринято судом, прежде чем позволить позору помещения в учреждение лечь на одного из своих подопечных.

В группе из 53 человек было три мальчика, в чьих случаях помещение в учреждение было серьезной ошибкой. Первым был еврейский мальчик, который был пойман на воровстве с бандой воров. В его школе, где он оценивался как хорошо ведущий себя и многообещающий ученик, учителя заявили, что этот поступок был чужд его характеру. Фактически школа отказалась верить, что обвинение было правдой. Мальчик был подавлен своим приговором. Он отказался вернуться в свой класс, оставил свои предыдущие планы поступления в среднюю школу и устроился помощником в ремесле, к которому у него не было склонности. Тщательное знание его домашних и школьных отношений показало бы суду достаточность более легкого приговора и оставило бы мальчику его гибкость и амбиции. Второй подросток, который происходил из семьи с очень высокими моральными принципами, был арестован во время спада в его ремесле. Вся его предыдущая история из всех источников показала, что приговор был неоправданно суровым. Третий случай был случаем мальчика, который находился под опекой «Старшего брата». Во время временного отсутствия последнего из города мальчик попал в беду и был немедленно «отправлен в учреждение», не дожидаясь, пока можно будет проконсультироваться со «Старшим братом». У мальчика было жестокое детство, но он медленно возвращался к доверию к своим ближним, и временный срыв должен был быть прощен. Помещение в учреждение отняло практически все его шансы, и вся работа его друга «Старшего брата» пошла насмарку.

Но давайте рассмотрим мальчика, чей случай действительно взывал к крайней дисциплине и который был соответственно «убран». Этот решительный шаг должен был сформировать кульминацию его истории правонарушений. Проверка помещения в учреждение заключается в том, действительно ли оно резко останавливает мальчика в его карьере правонарушителя. На самом деле мы обнаруживаем, что часто это было не так. Мальчик, у которого было несколько арестов в его записи, имел тенденцию добавить еще одно помещение в учреждение к своему первому.

Окончательная критика системы заключается в том факте, что помещение в учреждение часто было лишь началом дальнейших неприятностей. Это иллюстрируется историей двух братьев, Джона и Майкла Моранов. Мораны были респектабельными ирландцами, которые жили в районе годами. Карьеры двух мальчиков, приведенные ниже, отнюдь не соответствовали семейным прецедентам. Мать была порядочной, трудолюбивой женщиной, которая была вдовой много лет. Мальчики, как она говорила апатично, «вышли из-под ее контроля», и обстоятельства оказались для них слишком тяжелыми. Более ужасные картины детства, чем те, что даны в этих записях, было бы трудно найти.

Судебная карьера Джона началась до того, как ему исполнилось десять лет. Год спустя он был доставлен в суд второй раз по обвинению в краже. Несколько месяцев спустя третий арест отправил его в Католический приют. Помещение в учреждение было краткосрочным — тридцать дней — и, очевидно, имело мало эффекта. Шесть месяцев спустя он был доставлен в суд в четвертый раз, и в этом случае он был условно освобожден. Месяц спустя произошел пятый арест, и хотя его условное освобождение еще не истекло, его дело не было ни расследовано, ни его условное освобождение отозвано, но он был просто освобожден. Три месяца спустя шестой арест отправил его в приют на второй срок.

Майкл, его брат, имел три различных приговора в то же самое учреждение, где он, по сути, провел большую часть своей короткой жизни. Его первый арест был за кражу пары ботинок. Он был помещен в приют на десять месяцев. Через три месяца после того, как он был выпущен на свободу, он был повторно помещен на более чем год, на этот раз за бросание камней. Полтора года прошли — только один арест за это время, хотя это было по серьезному обвинению в краже со взломом — и затем он был еще раз приговорен к Католическому приюту на полтора года. Обвинением были прогулы. Через четыре месяца после его освобождения он был арестован снова, и через год после того, как он был освобожден из своего третьего срока, он вернулся в учреждение. В этом последнем аресте его мать показала, «что он вообще не хотел работать и мог бы так же хорошо быть убран». Был оттенок юмора в том факте, что он выразил предпочтение какому-то другому учреждению, потому что «он был в Колледже уже три раза». Он был отправлен в школу для прогульщиков.

Эмбриональный гангстер

«Самый отъявленный ребенок» на улице

Эти одиннадцатилетние правонарушители — вызов обществу

Следующие контуры дают в графической форме записи правонарушений этих двух братьев:

ЗАПИСЬ ПРАВОНАРУШЕНИЙ ДЖОНА МОРАНА

May 7, 1907 Arrested in company with other boys. Remanded until the 8th. Pleaded guilty. Sentence suspended.

June 9, 1908 Arrested for theft with another boy. No complaint. Discharged.

October 22, 1908 Arrested for selling newspapers at midnight. (No record of this at S. P. C. C.) Committed to the Catholic Protectory. Discharged November 20, 1908.

June 10, 1909 Arrested on a charge of improper guardianship; found asleep in a hallway at 2:30 a. m. Adjourned until June 14, then paroled until August 14.

July 24, 1909 Arrested for begging and selling newspapers at night. Discharged. (No parole investigation.)

October 7, 1909 Arrested at 11 p. m. in a disturbance in the street. Recommitted to the Catholic Protectory.

ЗАПИСЬ ПРАВОНАРУШЕНИЙ МАЙКЛА МОРАНА

November 9, 1905 Arrested for theft of shoes and committed to the Catholic Protectory. Released September, 1906.

December 12, 1906 Arrested for stone throwing and committed to the Catholic Protectory. Released January, 1908.

May 1, 1908 Arrested for burglary—stole iron fixtures from a vacant house. Paroled.

June 23, 1908 Charged with truancy. Committed to the Catholic Protectory. Released December 14, 1909.

April 23, 1910 Arrested. Hearing 25th. Fined $1.00.

January, 1911 Arrested for stone-throwing. Sent to the truant school.

Одним из самых важных элементов в проблеме является отношение родителей к помещению ребенка в учреждение. Возможно, большинство из них возмущаются этим и смотрят на это как на несчастье и позор. Сам факт помещения в учреждение отрицается, если это возможно; мальчик «в деревне» или он «в гостях у родственников». Родители стремятся вернуть его домой, как только срок истекает или заявление будет принято.

Другая группа семей принимает помещение в учреждение с тем же безразличием, с которым они принимают все другие неизбежные факты жизни. Если младенцы умирают, или муж без работы, или дети отправлены прочь на пару лет, это все часть неизбежного, все одинаково удалено от выбора и сожаления. Часто родители настолько заняты зарабатыванием скудного пропитания, что едва знают, где дети проводят свое время, и поэтому мальчики превращаются в хулиганов, которые проводят свои ночи на крышах или лестницах, а свои дни в безделье. Жертвы пьянства, нужды и болезней, они не знают значения дисциплины, и их семьям редко приходит в голову, что они могут что-то сделать в этом вопросе, тем более что они должны.

Реже судье приходится иметь дело с родителем, который видит в суде лучший шанс ребенка на улучшение. Это происходит главным образом в случаях, когда отец или мать работают вне дома и не могут лично отвечать за посещение детьми школы. Отец одного из наших мальчиков, например, был квалифицированным английским официантом, чья жена умерла несколько лет назад. Его старшая дочь вела хозяйство, но двое младших мальчиков были вне ее контроля. Отец осознавал опасность их становления все более правонарушающими из-за его отсутствия и влияния района и поэтому позволил поместить их в школу для прогульщиков в качестве меры предосторожности.

Действительно, большая часть неприятностей с детьми происходит из-за невозможности надлежащего надзора со стороны родителей. Отсутствие отца или матери является плодовитой причиной правонарушений. Женщины говорят: «Он был в порядке, пока не умер его отец»; или: «Я ничего не могу с ним поделать с тех пор, как мой муж болен»; или: «С тех пор как мой муж перешел на ночную работу на бойне, Джимми и Томми всегда поздно приходят»; или: «Я ухожу на уборку в пять часов утра, и некому дать детям завтрак и выгнать их в школу». В других случаях перспектива долгих летних каникул, проводимых в безделье на улицах, делает мать беспокойной, и она просит судью «убрать его, пока не начнется школа, чтобы держать его подальше от улиц». В другое время родители разочаровываются в напряжении влияния банды против семейной дисциплины и говорят судье отправить мальчика «как его последний шанс стать порядочным». Они иногда заказывают мессы за исправление ребенка, находящегося в учреждении, и надеются на великие вещи от его возвращения домой, отрезвленного годом или двумя рутинной жизни. В этих случаях родители уделили проблеме самое разумное мышление, на которое они способны, и пришли к выводу, что учреждение является предпочтительной альтернативой дому и улицам.

Опять же, есть группа семей, которые используют помещение в учреждение для своих собственных целей. Они обычно очень бедны и стремятся этим средством обеспечить детей, которых они не в состоянии содержать. В некоторых из этих случаев родители предприняли попытку поместить мальчика как иждивенца. Потерпев неудачу в этом, они затем привели его в суд по обвинению в том, что он «неуправляем» и находится «в опасности стать морально развращенным». В других случаях мать ребенка, который не хочет пошевелиться, чтобы найти работу, или не хочет отдавать свой конверт с зарплатой в конце недели, говорит судье отправить его, так как она «видит от него только плохое». Во всех этих случаях дети так или иначе оказались обузой, и родители используют суд, чтобы освободить себя от ответственности, которую они на время не в состоянии нести. Когда эти дети достигают совершеннолетия или достаточно дисциплинированы, чтобы пойти работать, обычно следует заявление об их освобождении. Связь между отсутствием способности зарабатывать и помещением в учреждение является очевидной.

Но какое бы отношение различные семьи ни занимали к детскому суду, были ли они возмущены, или апатичны, или сотрудничали ли они с судом или использовали его для своих собственных целей, было, безусловно, верно, что более разумный и незаинтересованный элемент в районе был решительно против помещения в учреждение. Временное улучшение, возможно, было, но мало, если вообще какая-либо постоянная помощь в результате.

В чем же тогда заключалась слабость примененного метода помещения в учреждение? Во-первых, давайте изучим истории мальчиков, чьи жизни показали заметное улучшение после приговора. Было два таких мальчика, в частности, которые были отчетливо «плохими» мальчиками до своего пребывания в учреждении.

Мартин Доннелли был одним из «успешных» случаев учреждения. Его мать «жила на работе» в качестве кухарки, а он оставался с тетей и дядей, у которых не было своих детей. Его тетя говорила, что он был «веселым маленьким проказником» до своего одиннадцатого года, когда «он начал знать слишком много». Он начал курить, прогуливать школу, лгать и избегать своего дома. Уговоры или наказание только ухудшали дело, и уведомления из школы и от офицеров становились многочисленными. Мартин настроил всю свою банду шпионить за его тетей, воровал через заднюю дверь, когда она следовала за ним в школу, и в целом так расстраивал семью, что для них было настоящим облегчением, когда его мелкое воровство наконец привело его в приют. Он оставался там месяцами и вернулся гораздо более отрезвленным. Его тетя говорила, что он едва говорил вслух, когда впервые вернулся, и что он «ходил так тихо», тогда как раньше он «грохотал по лестнице, как будто дом был в огне». Вскоре после его возвращения события доказали его правоту, ибо его мать вышла замуж повторно и поселилась в деревне. Он был взят в новую среду и получил постоянную работу. Десять месяцев спустя он все еще добросовестно работал и гордился своим еженедельным шестидолларовым конвертом с зарплатой. Дальнейший отчет гласил, что в радиусе мили от него не было банды мальчиков и что он был благополучно вне неприятностей. В этом случае помещение в учреждение сделало перерыв в жизни с бандой, но завершение этого перерыва было оставлено на волю случайных событий.

Еще более исключительным случаем был случай Стивена Уотерса. Он был вовлечен во все виды неприятностей и имел судебную запись. В возрасте тринадцати лет он был арестован за кражу со взломом, но был отпущен на свободу. Полгода спустя он полностью бросил школу и проводил все свое время на улицах. Арестованный за кражу и помещенный в Католический приют, он сбежал через три дня, и прошел почти год, прежде чем он вернулся, чтобы закончить свой срок. Несмотря на все это, Стивен не был по-настоящему порочным мальчиком. Он был просто слаб и боялся избиения, если не будет следовать за бандой. После своего освобождения из приюта он решил изменить свою жизнь. Он оставил свою семью, снял комнату на Ист-Сайде и получил постоянную работу, управляя экспресс-фургоном. Во время нашего расследования он стабильно работал в течение года.

Эти два мальчика, таким образом, были исключительными случаями, в которых помещение в учреждение в сочетании с другими обстоятельствами фактически и радикально достигло своей цели. Дисциплина институциональной жизни сопровождалась полным отделением от старых товарищей и постоянной работой. В обоих случаях счастливые обстоятельства в сочетании с эффектами помещения в учреждение привели к счастливым результатам.

С другой стороны, мальчики, которые возвращаются на старые улицы и в старые банды, не имеют большого шанса на прогрессивное улучшение. В банде Дойла, например, у нас было одиннадцать мальчиков, которые все были серьезными правонарушителями и которые были помещены в учреждения, некоторые из них много раз. Это правда, что некоторые из этих сроков были короткими, определенными, но каждый из этих мальчиков имел также и более длительное помещение в учреждение. Лидер банды Дойла происходил из совершенно респектабельной семьи. Отец, стабильный и надежный человек, подавал мальчикам очень хороший пример поведения. Но миссис Дойл была «небрежной» матерью дома и постоянно защищала своих мальчиков от любой дисциплины извне, включая школу. Действуя по принципу, что «в каждой семье должна быть черная овца», она достигла отличия быть матерью пяти самых «диких» мальчиков в районе. Все пять братьев Дойл были зачислены в «отъявленные» банды, и даже двое младших были плохим влиянием в районе. Даже шестилетний Деннис однажды открыл школьную дверь и со всей своей детской силой швырнул камень в зал, полный детей. Все эти мальчики имели утонченный вид и определенный жесткий взгляд отчужденности, когда находились в присутствии учителей или незнакомцев, или, действительно, кого-либо вне банды.

Рэймонд Дойл, старший из братьев, был шестнадцати лет. Он был описан директором школы как «имеющий энергии достаточно, чтобы снабдить десять мальчиков». Он делал «кошачьими лапами» тех, кто был слабее его, и доминировал даже над более сильными духами своей банды. Фактически он был одним из самых худших влияний и ответственным за очень многие беззаконные события на улице.

В мае 1906 года он был арестован за ограбление продуктового магазина, но жалобы не было, и он был освобожден. Позже в том же году он был арестован по какому-то неизвестному обвинению и оштрафован на 5 долларов. В это время его постоянные прогулы стали слишком серьезными, чтобы их игнорировать, и он был помещен в Нью-Йоркскую школу для прогульщиков. Миссис Дойл возмутилась этим действием и немедленно перевела других детей из государственной школы в приходскую.

Рэймонд был освобожден из школы для прогульщиков в 1907 году, но недолго оставался вне неприятностей. Он был в компании Джона Ларраби и двух братьев Рафферти, когда Ларраби бросил кирпич и убил шарманщика. Он избежал ареста за свое соучастие в этом деле, но шесть месяцев спустя он снова был в суде, на этот раз по обвинению в краже со взломом. Вместе с двумя другими мальчиками он разбил стекло в магазине канцелярских товаров и убежал с рыболовными снастями и двумя бейсбольными мячами. Мальчики были помещены на условное освобождение, а позже приговор был отложен для всех троих.

Осенью того же года Рэймонд задумал смелый план по перехитрению инспектора по прогулам. Он убедил Джорджа Райли присоединиться к нему, и вместе они устроили дом на одной из крыш доходного дома. Здесь они жили три месяца, воруя достаточно еды для своих нужд или деньги, чтобы купить ее, и спускаясь на улицы только при необходимости. Однажды в январе, когда жизнь, должно быть, становилась холодной на открытом воздухе, Джордж Райли был пойман на краже дюжины яиц. Он был доставлен в суд и отправлен в приют на основании своей прежней записи. Рэймонд был достаточно умен, чтобы сбежать даже без ареста. Через полтора года после этого эпизода, в августе 1909 года, Рэймонд снова был в суде, на этот раз по обвинению в мелкой краже. Он был освобожден. Четыре месяца спустя он был вовлечен со своим братом Патриком и другим мальчиком в очень серьезную кражу со взломом и повторно помещен в учреждение.

Патрик Дойл, его брат, также имел серьезную историю правонарушений. Это правда, что Патрик не считался инстинктивно своенравным ребенком и мог бы быть направлен к лучшему в подходящее время и с использованием мудрых методов. Но под неконтролируемым руководством своего брата его озорные наклонности привели его на путь беззакония, и способ суда иметь с ним дело не оказался исправляющим. В возрасте девяти лет он был доставлен в государственную школу инспектором по прогулам, но на следующий день он выбежал во время сессии и не вернулся. К концу того года, 1908, он был арестован за кражу хлеба из фургона. Три месяца спустя он был пойман с Мэтью Руни при краже со взломом продуктового магазина и условно освобожден на два месяца. После того как один месяц этого условного освобождения истек, он был пойман снова при другой краже со взломом и помещен в Католический приют на три месяца из-за того, что нарушил свое условное освобождение. Через шесть месяцев после того, как он был освобожден из этого помещения в учреждение, он и его брат Рэймонд, и третий член их банды были пойманы на краже в квартире — серьезный случай, упомянутый выше — и все трое были отправлены прочь на долгие сроки.