«Философский словарь»

У нас все еще есть молитва настоящего Орфея, которую иерофант читал в старых греческих мистериях: «Иди путем справедливости, поклоняйся единственному владыке вселенной. Он один; Он един сам по себе. Все существа обязаны Ему своим существованием; Он действует в них и через них. Он видит все и никогда не был виден смертными глазами».

Св. Климент Александрийский, самый ученый из отцов Церкви, или, скорее, единственный ученый в античности, почти всегда дает ему имя Орфея Фракийского, Орфея-теолога, чтобы отличить его от тех, кто писал позже под его именем.

У нас больше нет ничего ни от Мусея, ни от Лина. Несколько отрывков из этих предшественников Гомера вполне могли бы украсить библиотеку.

Август сформировал библиотеку, называемую Палатинской. Статуя Аполлона председательствовала в ней. Император украсил ее бюстами лучших авторов. В Риме можно было увидеть двадцать девять больших публичных библиотек. Сейчас в Европе более четырех тысяч важных библиотек. Выбирайте, что вам подходит, и старайтесь не скучать.

ПРЕДЕЛЫ ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РАЗУМА

Кто-то однажды спросил Ньютона, почему он ходит, когда хочет, и как его рука и кисть движутся по его воле. Он мужественно ответил, что понятия не имеет. «Но по крайней мере, — сказал ему собеседник, — вы, кто так хорошо понимает гравитацию планет, скажете мне, почему они вращаются в одном направлении, а не в другом!» И он снова признался, что понятия не имеет.

Те, кто учил, что океан соленый из страха, что он может протухнуть, и что приливы созданы для того, чтобы приводить наши корабли в порт (аббат Плюш в «Зрелище природы»), были несколько пристыжены, когда им ответили, что в Средиземном море есть порты, но нет отливов. Сам Мушенбрук впал в эту оплошность.

Кто-нибудь когда-нибудь мог точно сказать, как полено превращается в очаге в горящий уголь и по какому механизму известь загорается от пресной воды?

Правильно ли понят первый принцип движения сердца у животных? ясно ли знают, как совершается зарождение? угадали ли, что дает нам ощущения, идеи, память? Мы не понимаем сущность материи больше, чем дети, которые касаются ее поверхности.

Кто научит нас, по какому механизму это зерно пшеницы, которое мы бросаем в землю, снова поднимается, чтобы произвести стебель, нагруженный колосом, и как одна и та же почва производит яблоко на вершине этого дерева и каштан на соседнем? Многие учителя говорили: «Чего я не знаю?» Монтень говорил: «Что я знаю?»

Безжалостно резкий малый, многословный педагог, назойливый теоретик, ты ищешь пределы своего разума. Они у тебя под носом.

МЕСТНЫЕ ПРЕСТУПЛЕНИЯ

Обойдите всю землю, вы обнаружите, что воровство, убийство, прелюбодеяние, клевета рассматриваются как преступления, которые общество осуждает и пресекает; но должно ли то, что одобряется в Англии и осуждается в Италии, наказываться в Италии как преступление против всего человечества? Это я называю местным преступлением. Разве то, что является преступным только в пределах каких-то гор или между двумя реками, не требует от судей большего снисхождения, чем те злодеяния, которые вызывают ужас во всех странах? Не должен ли судья сказать себе: «Я не посмел бы наказывать в Рагузе то, что я наказываю в Лорето»? Не должна ли эта мысль смягчить в его сердце черствость, которую слишком легко приобрести за время долгого исполнения своей должности?

Вы знаете кермессы во Фландрии; в прошлом веке они доходили до такой степени непристойности, что могли возмутить глаза, не привыкшие к этим зрелищам. Вот как праздновали Рождество в некоторых городах. Сначала появлялся молодой человек, полуголый, с крыльями за спиной; он читал Ave Maria молодой девушке, которая отвечала ему fiat, и ангел целовал ее в губы: затем ребенок, заключенный в большого картонного петуха, кричал, имитируя крик петуха: Puer natus est nobis. Большой вол мычал ubi, которое он произносил как oubi; овца блеяла Bethlehem. Осел кричал hihanus, чтобы обозначить eamus; длинная процессия, возглавляемая четырьмя дураками с погремушками и бубенцами, завершала представление. Сегодня остаются следы этих народных благочестивых обычаев, которые среди более образованных народов были бы приняты за осквернение. Сварливый швейцарец, может быть, более пьяный, чем те, кто играл роли вола и осла, вступил с ними в перепалку в Лёвене; посыпались удары; народ хотел повесить швейцарца, который с трудом спасся.

Тот же человек имел бурную ссору в Гааге в Голландии за то, что решительно принял сторону Барневельта против экстравагантного гомариста. Его посадили в тюрьму в Амстердаме за то, что он сказал, что священники — бич человечества и источник всех наших несчастий. «Что! — сказал он. — Если веришь, что добрые дела ведут к спасению, оказываешься в темнице; если смеешься над петухом и ослом, рискуешь быть повешенным». Это приключение, хоть оно и бурлескное, совершенно ясно показывает, что можно быть предосудительным в одном или двух пунктах в нашем полушарии и быть абсолютно невиновным в остальном мире.

ЛЮБОВЬ

Существует так много видов любви, что не знаешь, к кому обратиться за ее определением. Имя «любовь» смело дают капризу, длящемуся несколько дней, чувству без уважения, жеманству галантных кавалеров, холодной привычке, романтической фантазии, удовольствию, за которым следует быстрое отвращение: люди дают это имя тысяче химер.

Если философы хотят докопаться до сути этого едва ли философского дела, пусть они поразмышляют над пиром Платона, на котором Сократ, почтенный любовник Алкивиада и Агафона, беседует с ними о метафизике любви.

Лукреций говорит об этом скорее как естествоиспытатель: Вергилий следует по стопам Лукреция; amor omnibus idem.

Это материя природы, вышитая природой. Хотите идею любви? посмотрите на воробьев в вашем саду; посмотрите на ваших голубей; посмотрите на быка, которого ведут к телке; посмотрите на этого гордого коня, которого два ваших конюха ведут к спокойной кобыле, ожидающей его; она отводит хвост, чтобы приветствовать его; посмотрите, как сверкают ее глаза; прислушайтесь к ржанию; наблюдайте за гарцеванием, курбетами, навостренными ушами, ртом, открывающимся с легкими конвульсиями, раздувающимися ноздрями, горячим дыханием, гривами, встающими и развевающимися, стремительным движением, с которым он бросается на объект, предназначенный ему природой; но не ревнуйте его и подумайте о преимуществах человеческого вида; в любви они компенсируют все те, что природа дала животным — силу, красоту, ловкость, скорость.

Есть даже животные, которые не получают наслаждения от обладания. Чешуйчатые рыбы лишены этого восторга: самка выбрасывает миллионы икринок в ил; самец, наткнувшись на них, проходит над ними и оплодотворяет их своим семенем, не беспокоясь о самке, которой они принадлежат.

Большинство животных, которые образуют пары, вкушают удовольствие только одним чувством, и как только аппетит удовлетворен, все угасает. Ни одно животное, кроме вас, не знает, что такое поцелуй; все ваше тело чувствительно; ваши губы особенно наслаждаются сладострастием, которое ничто не может утомить; и это удовольствие не принадлежит ни одному виду, кроме вашего: вы можете предаваться любви в любое время, а у животных есть только фиксированное время. Если вы поразмышляете над этими превосходствами, вы скажете вместе с графом Рочестером: «В стране атеистов любовь заставила бы поклоняться Божеству».

Поскольку люди получили дар совершенствовать все, что дарует им природа, они усовершенствовали любовь. Чистоплотность, уход за собой, делая кожу более нежной, усиливают удовольствие от прикосновения; а забота о своем здоровье делает органы сладострастия более чувствительными. Все другие чувства, которые входят в чувство любви, подобно металлам, которые амальгамируются с золотом: дружба, уважение, приходят на помощь; способности ума и тела — это еще более крепкие цепи.

Самолюбие прежде всего затягивает все эти узы. Человек аплодирует себе за свой выбор, и толпа иллюзий формирует украшение здания, фундамент которого заложила природа.

Вот что у вас есть сверх того, что есть у животных. Но если вы вкушаете столько удовольствий, неведомых им, сколько же и печалей, о которых звери не имеют представления! Что ужасно для вас, так это то, что на трех четвертях земли природа отравила удовольствия любви и источники жизни ужасной болезнью, которой подвержен только человек и которая поражает в нем только органы размножения.

Это вовсе не та чума, что многие другие болезни, которые являются результатом наших излишеств. Не разврат привнес ее в мир. Фрина, Лаис, Флора, Мессалина и им подобные не были ею поражены; она родилась на некоторых островах, где люди жили в невинности, и оттуда распространилась по древнему миру.

Если когда-либо можно было обвинить природу в том, что она презирает свое творение, противоречит своим планам, действует против своих замыслов, то это в этом отвратительном биче, который осквернил землю ужасом и грязью. Это лучший из всех возможных миров? Что! если Цезарь, Антоний, Октавий никогда не имели этой болезни, разве не было возможно, чтобы она не стала причиной смерти Франциска I? «Нет, — говорят люди, — все было устроено так к лучшему». Я хочу верить в это; но это печально для тех, кому Рабле посвятил свою книгу.

Эротические философы часто спорили о том, могла ли Элоиза все еще по-настоящему любить Абеляра, когда он стал монахом и оскопленным? Одно из этих качеств причинило очень большой вред другому.

Но утешься, Абеляр, тебя любили; корень срубленного дерева все еще сохраняет остаток сока; воображение помогает сердцу. Можно все еще быть счастливым за столом, даже если больше не ешь. Любовь ли это? просто ли это воспоминание? дружба ли это? Все это состоит из чего-то неописуемого. Это смутное чувство, напоминающее фантастические страсти, сохраняемые мертвыми на Елисейских полях. Герои, которые при жизни блистали в гонках на колесницах, управляли воображаемыми колесницами, когда были мертвы. Элоиза жила с тобой иллюзиями и дополнениями. Она целовала тебя иногда, и с тем большим удовольствием, что, дав обет в монастыре Параклет больше не любить тебя, ее поцелуи от этого становились более драгоценными, как более греховные. Женщина едва ли может воспылать страстью к евнуху: но она может сохранить свою страсть к своему любовнику, ставшему евнухом, при условии, что он остается привлекательным.

Не то же самое, дамы, для любовника, который состарился на службе; внешность больше не существует; морщины ужасают; белые брови шокируют; потерянные зубы вызывают отвращение; немощи отчуждают: все, что можно сделать, — это иметь добродетель сиделки и терпеть то, что любила. Это погребение мертвеца.

РОСКОШЬ

Люди выступали против роскоши две тысячи лет, в стихах и в прозе, и люди всегда наслаждались ею.

Чего только не говорили о ранних римлянах, когда эти разбойники разоряли и грабили урожаи; когда, чтобы расширить свою бедную деревню, они уничтожали бедные деревни вольсков и самнитов? Они были бескорыстными, добродетельными людьми; они еще не успели украсть ни золото, ни серебро, ни драгоценные камни, потому что их не было в маленьких городах, которые они грабили. Их леса и болота не производили ни фазанов, ни куропаток, и люди хвалят их умеренность.

Когда постепенно они разграбили все, украли все от края Адриатического залива до Евфрата, и когда у них хватило ума наслаждаться плодами своего грабежа; когда они культивировали искусства, когда они вкусили все удовольствия, и когда они даже заставили побежденных вкусить их, они перестали тогда, говорят люди, быть мудрыми и честными людьми.

Все эти разглагольствования сводятся к доказательству того, что грабитель никогда не должен ни есть обед, который он взял, ни носить пальто, которое он украл, ни украшать себя кольцом, которое он выудил. Он должен выбросить все это, говорят люди, в реку, чтобы жить как честный человек. Скажите лучше, что он не должен был красть. Осуждайте разбойников, когда они грабят; но не считайте их безумными, когда они наслаждаются. Честно говоря, когда большое количество английских моряков обогатились при взятии Пондишери и Гаваны, были ли они неправы, наслаждаясь позже в Лондоне, как ценой тех хлопот, которые они имели в глубинах Азии и Америки?

Декламаторы хотят, чтобы закапывали в землю богатство, накопленное удачей оружия, сельским хозяйством, торговлей и промышленностью. Они ссылаются на Лакедемон; почему они не ссылаются также на республику Сан-Марино? Какую пользу принесла Спарта Греции? Был ли у нее когда-нибудь Демосфен, Софокл, Апеллес, Фидий? Роскошь Афин породила великих людей во всех сферах; у Спарты было несколько капитанов, и даже в меньшем количестве, чем у других городов. Но как прекрасно, что такая маленькая республика, как Лакедемон, сохраняет свою бедность.

К смерти приходят так же, не имея ничего, как и наслаждаясь тем, что может сделать жизнь приятной. Канадский дикарь существует и доживает до старости, как английский гражданин, имеющий доход в пятьдесят тысяч гиней. Но кто когда-нибудь сравнит землю ирокезов с Англией?

Пусть республика Рагуза и кантон Цуг принимают законы о роскоши, они правы, бедняк не должен тратить сверх своих сил; но я где-то читал:

«Знай, что роскошь обогащает большое государство, даже если она разоряет малое».

Если под роскошью вы понимаете излишество, все знают, что излишество в любой форме пагубно, в воздержании так же, как в обжорстве, в экономии так же, как в щедрости. Я не знаю, как случилось, что в моей деревне, где земля неблагодарна, налоги тяжелы, запрет на экспорт посеянного зерна невыносим, тем не менее едва ли найдется земледелец, у которого нет хорошего суконного пальто и который не был бы хорошо обут и сыт. Если бы этот земледелец трудился на своих полях в своем прекрасном пальто, с белым бельем, с завитыми и напудренными волосами, это, безусловно, была бы величайшая роскошь, и самая неуместная; но если бы буржуа из Парижа или Лондона появился в театре одетым как крестьянин, это было бы самым вульгарным и смехотворным скупердяйством.

Когда были изобретены ножницы, которые, безусловно, не относятся к глубокой древности, чего только не говорили против первых людей, которые стригли ногти и состригали часть волос, падающих на нос? Их называли, без сомнения, щеголями и расточителями, которые покупали инструмент тщеславия за высокую цену, чтобы испортить творение Создателя. Какой огромный грех — состричь рог, который Бог заставил расти на кончиках наших пальцев! Это было преступление против Божества! Было гораздо хуже, когда изобрели рубашки и носки. Известно, с какой яростью старые советники, которые никогда их не носили, кричали против молодых магистратов, которые были пристрастны к этой катастрофической роскоши.

FOOTNOTES:

Лакедемон избегал роскоши только путем сохранения общности или равенства имущества; но она не сохранила ни того, ни другого, кроме как заставив обрабатывать землю порабощенный народ. Существование равенства или общности имущества предполагает существование порабощенного народа. Спартанцы имели добродетель, точно так же, как разбойники, инквизиторы и все классы людей, которых привычка приучила к определенному виду преступления, до такой степени, что они совершают их без угрызений совести.

Законы о роскоши по своей природе являются нарушением права собственности. Если в маленьком государстве нет большого неравенства состояний, не будет и роскоши; если это неравенство существует, роскошь — это средство от него. Именно ее законы о роскоши лишили Женеву свободы.

Если под роскошью понимать все, что выходит за рамки необходимого, роскошь — это естественное следствие прогресса человеческого вида; и чтобы рассуждать последовательно, каждый враг роскоши должен был бы верить вместе с Руссо, что состояние счастья и добродетели для человека — это состояние не дикаря, а орангутанга. Чувствуешь, что было бы абсурдно рассматривать как зло комфорт, которым пользовались бы все люди: также, разве не дают обычно имя роскоши излишествам, которыми может наслаждаться лишь небольшое число лиц. В этом смысле роскошь — это необходимое следствие собственности, без которой ни одно общество не может существовать, и большого неравенства между состояниями, которое является следствием не права собственности, а плохих законов. Моралисты должны обращать свои проповеди к законодателям, а не к индивидуумам, потому что в порядке возможных вещей то, что добродетельный и просвещенный человек может иметь силу создавать разумные законы, и не в человеческой природе то, чтобы все богатые люди страны отказывались из добродетели приобретать себе за деньги наслаждения удовольствия или тщеславия.

ОБЩЕЕ РАЗМЫШЛЕНИЕ О ЧЕЛОВЕКЕ

Нужно двадцать лет, чтобы привести человека из растительного состояния, в котором он находится в утробе матери, и чисто животного состояния, которое является уделом его раннего детства, к состоянию, когда начинает проявляться зрелость разума. Потребовалось тридцать веков, чтобы немного узнать о его строении. Потребовалась бы вечность, чтобы узнать что-то о его душе. Нужно мгновение, чтобы убить его.

ЧЕЛОВЕК В ЖЕЛЕЗНОЙ МАСКЕ

Автор «Века Людовика XIV» первым рассказывает о человеке в железной маске в аутентичной истории. Причина в том, что он был очень хорошо информирован об анекдоте, который удивляет нынешний век, который будет удивлять потомство и который, к сожалению, слишком правдив. Он ошибся в дате смерти этого необычайно несчастного неизвестного. Дата его погребения в церкви Св. Павла — 3 марта 1703 года, а не 1704. (Примечание. — Согласно свидетельству, приведенному Сен-Фуа, дата была 20 ноября 1703 года.)

Он был заключен сначала в Пиньероле, прежде чем оказаться на островах Св. Маргариты, а позже в Бастилии; всегда под охраной одного и того же человека, Сен-Марса, который видел, как он умирает. Отец Гриффе, иезуит, обнародовал дневник Бастилии, который свидетельствует о датах. Он получил этот дневник без труда, ибо занимал деликатную должность духовника заключенных в Бастилии.

Человек в железной маске — это загадка, ответ на которую все хотят угадать. Некоторые говорят, что это был герцог де Бофор: но герцог де Бофор был убит турками при обороне Кандии в 1669 году; а человек в железной маске был в Пиньероле в 1662 году. К тому же, как можно было арестовать герцога де Бофора, окруженного своей армией? как можно было переправить его во Францию, чтобы никто ничего об этом не узнал? и почему его должны были посадить в тюрьму, и зачем эта маска?

Другие считали графа де Вермандуа, побочного сына Людовика XIV, который публично умер от оспы в 1683 году в армии и был похоронен в городе Аррас.

Позже думали, что герцог Монмут, которому король Яков II публично отрубил голову в Лондоне в 1685 году, был человеком в железной маске. Нужно было бы, чтобы он воскрес, а затем чтобы он изменил порядок времен, чтобы он поставил 1662 год вместо 1685; чтобы король Яков, который никогда никого не прощал и который за это заслужил все свои несчастья, помиловал герцога Монмута и стал причиной смерти вместо него человека, точно похожего на него. Нужно было бы найти этого двойника, который был бы так любезен, что позволил бы отрубить себе голову публично, чтобы спасти герцога Монмута. Нужно было бы, чтобы вся Англия была в заблуждении; чтобы Яков затем отправил свои настоятельные просьбы Людовику XIV быть столь любезным, чтобы послужить его констеблем и тюремщиком. Затем Людовик XIV, оказав королю Якову эту маленькую услугу, не преминул бы проявить такое же внимание к королю Вильгельму и королеве Анне, с которыми он был в войне; и он тщательно сохранял бы в глазах этих двух монархов свое достоинство тюремщика, которым его почтил король Яков.

Все эти иллюзии рассеялись, остается узнать, кто был этот заключенный, который всегда был в маске, в каком возрасте он умер и под каким именем был похоронен. Ясно, что если ему не разрешали выходить во двор Бастилии, если ему не разрешали говорить со своим врачом, иначе как в маске, то это из страха, что в его чертах лица можно было бы узнать какое-то слишком поразительное сходство. Он мог показывать язык, но никогда лицо. Что касается его возраста, он сам сказал аптекарю Бастилии за несколько дней до своей смерти, что думает, что ему около шестидесяти; и мастер Марсолан, хирург маршала де Ришелье, а позже герцога Орлеанского, регента, зять этого аптекаря, повторял мне это не раз.

Наконец, почему дали ему итальянское имя? его всегда называли Марчиали! Тот, кто пишет эту статью, знает об этом, может быть, больше, чем отец Гриффе, и не скажет больше.

Примечание издателя

Удивительно видеть, как столько ученых и столько умных и проницательных писателей мучают себя, пытаясь угадать, кем мог быть знаменитый человек в железной маске, не приходя к самой простой, самой естественной, самой вероятной идее. Как только факт, как его сообщает г-н де Вольтер, признан, со всеми его обстоятельствами; существование заключенного столь необычного вида, поставленное в ряд самых достоверных исторических истин; кажется, что не только нет ничего проще, чем представить, кем был этот заключенный, но что даже трудно иметь два мнения на этот счет. Автор этой статьи сообщил бы свое мнение раньше, если бы не верил, что эта идея уже должна была прийти многим другим, и если бы не был убежден, что не стоило выдавать за открытие то, что, по его мнению, бросается в глаза всем, кто читает этот анекдот.

Однако, поскольку некоторое время это событие разделяло умы людей, и поскольку совсем недавно публике снова была представлена записка, в которой утверждается как доказанное, что этот знаменитый заключенный был секретарем герцога Мантуанского (что невозможно примирить с великими знаками уважения, оказанными г-ном де Сен-Марсом своему заключенному), автор счел своим долгом наконец высказать то, что было его мнением в течение многих лет. Может быть, это предположение положит конец всем другим исследованиям, если только тайна не будет раскрыта теми, кто может быть ее хранителями, таким образом, чтобы устранить все сомнения.

Он не будет забавляться опровержением тех, кто воображал, что этот заключенный мог быть графом де Вермандуа, герцогом де Бофором или герцогом Монмутом. Ученый и очень мудрый автор этого последнего мнения хорошо опроверг других; но он основывал свое собственное мнение по существу лишь на невозможности найти в Европе какого-либо другого принца, чье задержание было бы крайне важно не разглашать. Г-н де Сен-Фуа прав, если он имеет в виду говорить только о принцах, чье существование было известно; но почему никто еще не подумал предположить, что железная маска мог быть неизвестным принцем, воспитанным в тайне, и чье существование важно было сохранить в тайне?

Герцог Монмут не был для Франции принцем такой большой важности; и не видно даже, что могло бы побудить эту державу, по крайней мере после смерти этого герцога и Якова II, делать такую большую тайну из его задержания, если бы он действительно был железной маской. Едва ли вероятно также, что г-н де Лувуа и г-н де Сен-Марс оказали бы герцогу Монмуту глубокое уважение, которое, как уверяет г-н де Вольтер, они оказывали железной маске.

Автор предполагает, исходя из того, как г-н де Вольтер изложил факты, что этот знаменитый историк так же убежден, как и он, в подозрении, которое он собирается, по его словам, пролить свет; но что г-н де Вольтер, как француз, не хотел, добавляет он, публиковать это прямо, тем более что он сказал достаточно, чтобы ответ на загадку было нетрудно угадать. Вот он, продолжает он, как я его вижу.

«Железная маска был, несомненно, братом и старшим братом Людовика XIV, чья мать имела ту страсть к тонкому белью, на которой настаивает г-н де Вольтер. Именно читая мемуары того времени, которые сообщают этот анекдот о королеве, я, вспомнив эту же страсть у железной маски, больше не сомневался, что он был ее сыном: факт, в котором все другие обстоятельства уже убедили меня.

«Известно, что Людовик XIII долгое время не жил с королевой; что рождение Людовика XIV произошло только благодаря счастливой случайности, искусно вызванной; случайности, которая абсолютно обязала короля спать в одной постели с королевой. Вот как, я думаю, все произошло.

«Королева могла подумать, что это ее вина, что у Людовика XIII не родился наследник. Рождение железной маски разуверило ее. Кардинал, которому она доверила этот факт, знал, по более чем одной причине, как извлечь выгоду из этой тайны; он подумал об использовании этого события для своей собственной выгоды и для выгоды государства. Убежденный этим примером, что королева может дать королю детей, план, который привел к случайности одной постели для короля и королевы, был устроен в результате. Но королева и кардинал, одинаково впечатленные необходимостью скрыть от Людовика XIII существование железной маски, заставили его воспитываться в тайне. Эта тайна была тайной для Людовика XIV до смерти кардинала Мазарини.

«Но этот монарх, узнав тогда, что у него есть брат, и старший брат, которого его мать не могла не признать, который к тому же носил, может быть, отмеченные черты, которые выдавали его происхождение, размышляя, что этот ребенок, рожденный в браке, не мог без больших неудобств и ужасного скандала быть объявлен незаконнорожденным после смерти Людовика XIII, Людовик XIV счел, что не мог использовать более мудрого или справедливого средства, чем то, которое он применил, чтобы обеспечить свое собственное спокойствие и мир государства; средства, которые избавили его от совершения жестокости, которую политика представила бы как необходимую монарху менее добросовестному и менее великодушному, чем Людовик XIV.

«Мне кажется, продолжает наш автор, что чем больше знаешь историю тех времен, тем больше поражаешься этим собранным обстоятельствам, которые в пользу такого предположения».

FOOTNOTES:

Вольтер.

Это примечание, данное как примечание издателя в издании 1771 года, считается среди многих литераторов принадлежащим самому Вольтеру. Он знал об этом издании и никогда не опровергал мнение, выдвинутое там по поводу человека в железной маске. Он был первым, кто рассказал об этом человеке. Он всегда боролся со всеми предположениями, сделанными о маске: он всегда говорил так, как будто был лучше информирован, чем другие, по этому вопросу, и как будто не желал рассказывать все, что знал. Ходит письмо мадемуазель де Валуа, написанное герцогу, впоследствии маршалу де Ришелье, в котором она хвастается тем, что при странных обстоятельствах узнала от своего отца, герцога Орлеанского, кем был человек в железной маске; этот человек, говорит она, был братом-близнецом Людовика XIV, родившимся на несколько часов позже него. Либо это письмо, читать которое было столь бесполезно, непристойно и опасно, является подложным, либо регент, давая дочери награду, которую она столь благородно заслужила, полагал, что ослабит опасность раскрытия государственной тайны, исказив факты, чтобы представить этого принца младшим сыном, не имеющим прав на престол, вместо прямого наследника короны. Но Людовик XIV, у которого был брат; Людовик XIV, чья душа была великодушна; Людовик XIV, который гордился даже своей щепетильной честностью, которого история не упрекнула ни в одном преступлении, который, в сущности, не совершил никакого преступления, кроме того, что позволил себе слишком поддаться советам Лувуа и иезуитов; Людовик XIV никогда не стал бы держать одного из своих братьев в вечном заточении, чтобы предотвратить беды, предсказанные астрологом, в которого он не верил. Ему нужны были более веские мотивы. Старшему сыну Людовика XIII, признанному этим принцем, принадлежал престол; но сын, рожденный Анной Австрийской без ведома ее мужа, не имел никаких прав и мог, тем не менее, попытаться добиться признания, терзать Францию долгой гражданской войной, возможно, победить сына Людовика XIII, ссылаясь на право первородства, и заменить старый род Бурбонов новой династией. Эти мотивы, если они не оправдывают полностью суровость Людовика XIV, по крайней мере служат ему оправданием; и узник, слишком хорошо осведомленный о своей участи, мог быть благодарен ему за то, что тот не прислушался к более суровым советам — советам, которые политика часто использовала против тех, кто имел притязания на престолы, занятые их соперниками. С юности Вольтер был связан с герцогом де Ришелье, который не отличался осмотрительностью: если письмо мадемуазель де Валуа подлинно, он знал о нем; но, обладая здравым умом, он почувствовал ошибку и искал другие сведения. Он был в состоянии их получить; он исправил истину, искаженную в письме, так же как исправлял многие другие ошибки.

БРАК

Мне встретился один резонер, который сказал: «Побуждайте своих подданных жениться как можно скорее; пусть они будут освобождены от налогов в первый год, и пусть их налог будет распределен между теми, кто в том же возрасте остается холостым».

«Чем больше у вас женатых мужчин, тем меньше будет преступлений. Взгляните на ужасающие записи в ваших реестрах преступлений; вы найдете там сотню холостяков, повешенных или колесованных, на одного отца семейства».

«Брак делает человека мудрее и добродетельнее. Отец семейства, готовый совершить преступление, часто бывает остановлен своей женой, чья кровь, менее горячая, чем его, делает ее мягче, сострадательнее, более боязливой перед воровством и убийством, более робкой, более религиозной».

«Отец семейства не хочет краснеть перед своими детьми. Он боится оставить им в наследство позор».

«Жените своих солдат, они больше не будут дезертировать. Связанные со своими семьями, они будут связаны также и со своим отечеством. Солдат-холостяк часто не более чем бродяга, которому безразлично, служить ли королю Неаполя или королю Марокко».

Римские воины были женаты; они сражались за своих жен и детей; и они порабощали жен и детей других народов.

Один великий итальянский политик, который к тому же был очень сведущ в восточных языках, что большая редкость среди наших политиков, сказал мне в моей юности: «Caro figlio, помни, что у евреев никогда не было ничего, кроме одного хорошего установления — испытывать ужас перед девственностью». Если бы этот маленький народец суеверных посредников не считал брак первым законом человека, если бы у них были монастыри монахинь, они были бы непоправимо потеряны.

ГОСПОДИН

РАЗДЕЛ I

«Несчастный я, что родился на свет!» — сказал Ардассан Огли, молодой паж великого султана турок. — «Если бы я зависел только от великого султана; но я подчинен начальнику моей оды, капиджи-паше; и когда я получаю свое жалованье, я должен кланяться одному из клерков тефтердара, который вычитает из него половину. Прежде чем мне исполнилось семь лет, мне против моей воли, в торжественной обстановке, отрезали кончик крайней плоти, и от этого я болел две недели. Дервиш, который молится за нас, — мой господин; имам — еще больше мой господин; мулла — еще больше мой господин, чем имам. Кади — еще один господин; кади-лескер — господин еще более великий; муфтий — гораздо более великий господин, чем все они вместе взятые. Кайя великого визиря может одним словом приказать бросить меня в канал; а великий визирь, наконец, может свернуть мне шею по своему усмотрению и набить соломой кожу моей головы, и никто даже не заметит».

«Сколько господ, великий Боже! Даже если бы у меня было столько тел и столько душ, сколько обязанностей я должен исполнять, я не смог бы за всем уследить. О, Аллах! Если бы только ты сделал меня сычом! Я жил бы свободно в своем дупле и ел бы мышей в свое удовольствие без господ и слуг. Это, безусловно, истинное предназначение человека; только с тех пор, как он был извращен, у него появились господа. Ни один человек не был создан для того, чтобы постоянно служить другому человеку. Каждый милосердно помогал бы своему ближнему, если бы все было так, как должно быть. Человек зрячий вел бы слепого, человек деятельный служил бы костылем калеке. Этот мир был бы раем Магомета; а это ад, который находится как раз под острым мостом».

Так говорил Ардассан Огли, приняв стремя от одного из своих господ.

Через несколько лет Ардассан Огли стал пашой с тремя бунчуками. Он составил огромное состояние и твердо верил, что все люди, за исключением Великого Турка и Великого Визиря, рождены, чтобы служить ему, а все женщины — чтобы доставлять ему удовольствие в соответствии с его прихотью.

РАЗДЕЛ II

Как могло случиться, что один человек стал господином другого человека, и с помощью какой разновидности непостижимой магии он смог стать господином многих других людей? Об этом явлении написано множество хороших томов; но я отдаю предпочтение индийской басне, потому что она коротка и потому что в баснях сказано все.

Адимо, отец всех индийцев, имел двух сыновей и двух дочерей от своей жены Прокрити. Старший сын был великаном, младший — маленьким горбуном, обе дочери были хорошенькими. Как только великан осознал свою силу, он сошелся со своими двумя сестрами и заставил маленького горбуна служить себе. Из двух его сестер одна была его кухаркой, другая — садовницей. Когда великан хотел спать, он начинал с того, что приковывал своего маленького брата-горбуна к дереву; а когда брат убегал, он настигал его в четыре шага и давал ему двадцать ударов куском воловьей жилы.

Горбун стал покорным и лучшим подданным в мире. Великан, довольный тем, что видит, как тот исполняет свои обязанности подданного, позволил ему сойтись с одной из своих сестер, к которой он сам охладел. Дети, рожденные от этого брака, не были полностью горбатыми; но у них были достаточно обезображенные формы. Их воспитывали в страхе перед Богом и великаном. Они получили отличное образование; их учили, что их двоюродный дед был великаном по божественному праву, что он мог поступать со своей семьей как ему угодно; что если у него была хорошенькая племянница или внучатая племянница, она, без сомнения, принадлежала только ему, и никто не мог сойтись с ней, пока он не перестанет в ней нуждаться.

Великан умер, и его сын, который был далеко не так силен и велик, как отец, тем не менее считал, что он, подобно отцу, является великаном по божественному праву. Он требовал, чтобы все мужчины работали на него, а все женщины доставляли ему удовольствие. Семья объединилась против него, он был забит до смерти, и остальные превратились в республику.

Сиамцы, напротив, утверждают, что семья начиналась как республиканская и что великан появился лишь спустя огромное количество лет и раздоров; но все авторы Бенареса и Сиама согласны с тем, что человечество жило бесконечное количество веков, прежде чем у него хватило ума создать законы; и они доказывают это неопровержимым доводом, который заключается в том, что даже сегодня, когда каждый кичится своим умом, не нашлось способа создать два десятка сносно хороших законов.

В Индии до сих пор остается нерешенным вопрос, были ли республики установлены до или после монархий, казалось ли человечеству смятение более ужасным, чем деспотизм. Я не знаю, что произошло в порядке времени; но в порядке природы следует признать, что, поскольку все люди рождаются равными, насилие и ловкость сделали первых господ, а законы сделали последних.

ЛИТЕРАТОРЫ

В наши варварские времена, когда франки, германцы, бретонцы, ломбардцы, испанские мосарабы не умели ни читать, ни писать, были учреждены школы, университеты, состоявшие почти исключительно из церковников, которые, не зная ничего, кроме своего собственного жаргона, преподавали этот жаргон тем, кто хотел его изучить; академии появились лишь спустя долгое время; они презирали глупость школ, но не всегда осмеливались выступать против них, потому что существуют глупости, которые уважают при условии, что они касаются почтенных вещей.

Литераторы, оказавшие величайшие услуги тому небольшому числу мыслящих существ, рассеянных по миру, — это писатели-одиночки, истинные ученые, запертые в своих кабинетах, которые не спорили на университетских скамьях и не говорили полуправду в академиях; и почти все они подвергались преследованиям. Наш жалкий вид устроен так, что те, кто идет по проторенной дороге, всегда бросают камни в тех, кто указывает новый путь.

Монтескье говорит, что скифы выкалывали глаза своим рабам, чтобы те меньше отвлекались, пока сбивают масло; именно так действует инквизиция, и в стране, где царит это чудовище, почти все слепы. В Англии у людей есть два глаза уже более двухсот лет; французы начинают открывать один глаз; но иногда находятся люди у власти, которые не хотят, чтобы у народа был открыт даже этот один глаз.

Эти бедные люди у власти похожи на доктора Балуарда из итальянской комедии, который не хочет, чтобы ему служил кто-либо, кроме глупого Арлекина, и который боится иметь слишком проницательного слугу.

Сочините несколько од в похвалу лорда Супербуса Фадуса, несколько мадригалов для его любовницы; посвятите книгу по географии его швейцару, и вас хорошо примут; просветите человечество, и вас уничтожат.

Декарт был вынужден покинуть свою страну, Гассенди был оклеветан, Арно влачил свои дни в изгнании; с каждым философом обращаются так же, как с пророками среди евреев.

Кто поверит, что в восемнадцатом веке философа тащили в светские суды и суды аргументов объявляли нечестивым за то, что он сказал, будто люди не могли бы заниматься искусствами, если бы у них не было рук? Я не теряю надежды, что вскоре первый человек, который будет настолько дерзок, чтобы сказать, что люди не могли бы мыслить, если бы у них не было голов, будет немедленно приговорен к галерам; «ибо», скажет ему какой-нибудь молодой выпускник, «душа — это чистый дух, голова — лишь материя; Бог может поместить душу в пятку так же, как и в мозг; поэтому я объявляю вас нечестивцем».

Величайшее несчастье литератора, возможно, не в том, чтобы быть объектом зависти своих собратьев, жертвой клики, презираемым людьми у власти; а в том, чтобы быть судимым дураками. Дураки заходят иногда далеко, особенно когда к нелепости добавляется фанатизм, а к нелепости — дух мщения. Другое великое несчастье литератора в том, что он обычно ни к чему не привязан. Буржуа покупает себе небольшую должность, и вот он уже поддержан своими коллегами. Если он терпит несправедливость, он сразу находит защитников. Литератор не имеет поддержки; он напоминает летучую рыбу; если он поднимается немного, его пожирают птицы; если он ныряет, его едят рыбы.

Каждый общественный деятель платит дань злобе, но ему платят почестями и золотом.

МЕТАМОРФОЗА, МЕТЕМПСИХОЗ

Разве не вполне естественно, что все метаморфозы, которыми покрыт мир, заставили людей на Востоке, где все было воображено, представить, что наши души переходят из одного тела в другое? Почти незаметная пылинка становится червем, этот червь становится бабочкой; желудь превращается в дуб; яйцо — в птицу; вода становится облаком и громом; дерево превращается в огонь и пепел; все в природе, в конечном счете, кажется преображенным. Вскоре люди приписали душам, которые рассматривались как легкие фигуры, то, что они видели в более грубых телах. Идея метемпсихоза, возможно, является самой древней догмой известной вселенной, и она до сих пор царит в значительной части Индии и Китая.

МИЛЬТОН, ОБ ОБВИНЕНИИ В ПЛАГИАТЕ ПРОТИВ

Некоторые люди обвиняли Мильтона в том, что он взял свою поэму из трагедии «Изгнание Адама» Гроция и из «Саркотиса» иезуита Мазениуса, напечатанного в Кельне в 1654 и 1661 годах, задолго до того, как Мильтон представил свой «Потерянный рай».

Что касается Гроция, то в Англии было хорошо известно, что Мильтон перенес в свою эпическую английскую поэму несколько латинских стихов из трагедии «Адам». Ни в коем случае не является плагиатом обогащение своего языка красотами иностранного языка. Никто не обвинял Еврипида в плагиате за то, что он подражал в одном из хоров «Ифигении» второй книге «Илиады»; напротив, люди были очень благодарны ему за это подражание, которое они рассматривали как дань уважения, возданную Гомеру на афинской сцене.

Вергилий никогда не подвергался упрекам за то, что удачно подражал в «Энеиде» сотне стихов первого из греческих поэтов.

Против Мильтона обвинение было выдвинуто немного дальше. Шотландец по имени Уилл Лаудер, очень привязанный к памяти Карла I, которого Мильтон оскорбил с самой грубой враждебностью, счел себя вправе обесчестить память обвинителя этого монарха. Утверждалось, что Мильтон был виновен в позорном обмане, лишив Карла I печальной славы быть автором «Eikon Basilika», книги, долгое время дорогой роялистам, которую Карл I, как говорили, сочинил в своей тюрьме, чтобы она служила утешением в его прискорбном несчастье.

Лаудер, следовательно, около 1752 года хотел начать с доказательства того, что Мильтон был лишь плагиатором, прежде чем доказывать, что он действовал как фальсификатор против памяти самого несчастного из королей; он раздобыл несколько изданий поэмы «Саркотис». Казалось очевидным, что Мильтон подражал некоторым ее отрывкам, как он подражал Гроцию и Тассо.

Но Лаудер не остановился на этом; он раскопал плохой перевод на латинские стихи «Потерянного рая» английского поэта; и, соединив несколько стихов этого перевода со стихами Мазениуса, он подумал тем самым сделать обвинение более серьезным, а позор Мильтона — более полным. Именно в этом он сильно просчитался; его мошенничество было обнаружено. Он хотел выдать Мильтона за фальсификатора, а сам был уличен в подделке. Никто не изучал поэму Мазениуса, экземпляров которой в то время в Европе было лишь несколько. Вся Англия, убедившись в грязном трюке шотландца, больше об этом не спрашивала. Обвинитель, сбитый с толку, был вынужден отречься от своего маневра и просить за него прощения.

С тех пор в 1757 году было напечатано новое издание Мазениуса. Литературная публика была удивлена большим количеством очень красивых стихов, которыми был усыпан «Саркотис». Это, по правде говоря, не что иное, как длинная школьная декламация о грехопадении человека: но экзордиум, призыв, описание Эдемского сада, портрет Евы, портрет дьявола — в точности такие же, как у Мильтона. Более того, это тот же предмет, тот же сюжет, та же катастрофа. Если дьявол желает у Мильтона отомстить человеку за вред, который причинил ему Бог, у него точно такой же план в работе иезуита Мазениуса; и он проявляет его в стихах, достойных, может быть, века Августа. («Саркотис», I, 271 и сл.)

И у Мазениуса, и у Мильтона можно найти небольшие эпизоды, пустяковые отступления, которые абсолютно похожи; оба говорят о Ксерксе, который покрыл море своими кораблями. Оба говорят в одном тоне о Вавилонской башне; оба дают одинаковое описание роскоши, гордости, алчности, чревоугодия.

Что больше всего убедило большинство читателей в плагиате Мильтона, так это идеальное сходство начала двух поэм. Многие иностранцы, прочитав экзордиум, не сомневались, что остальная часть поэмы Мильтона взята у Мазениуса. Это очень большая ошибка, которую легко распознать.

Я не думаю, что английский поэт подражал в общей сложности более чем двумстам стихам иезуита из Кельна; и я осмелюсь сказать, что он подражал только тому, что было достойно подражания. Эти двести стихов очень красивы; так же как и стихи Мильтона; а вся поэма Мазениуса, несмотря на эти двести красивых стихов, не стоит ровным счетом ничего.

Мольер взял две целые сцены из нелепой комедии «Одураченный педант» Сирано де Бержерака. «Эти две сцены хороши», — сказал он, шутя со своими друзьями. — «Они принадлежат мне по праву: я возвращаю свою собственность». После этого любой, кто назвал бы автора «Тартюфа» и «Мизантропа» плагиатором, был бы очень плохо принят.

Несомненно, что в целом Мильтон в своем «Рае» при подражании летел на собственных крыльях; и нужно согласиться, что если он и позаимствовал так много черт у Гроция и иезуита из Кельна, то они смешаны с массой оригинальных вещей, которые принадлежат ему; в Англии его всегда считают очень великим поэтом.

Правда, он должен был признаться, что перевел двести стихов иезуита; но в его время, при дворе Карла II, люди не беспокоились ни об иезуитах, ни о Мильтоне, ни о «Потерянном рае», ни о «Возвращенном рае». Все эти вещи либо высмеивались, либо были неизвестны.

МАГОМЕТАНЕ

Я повторяю вам, невежественные имбецилы, которых другие невежды заставили поверить, что магометанская религия сладострастна и чувственна, в этом нет ни слова правды; вас обманули в этом пункте, как и во многих других.

Каноники, монахи, даже викарии, если бы вам навязали закон не есть и не пить с четырех утра до десяти вечера в течение месяца июля, когда пост приходился на этот период; если бы вам под страхом проклятия запретили играть в любую азартную игру; если бы вам под той же угрозой запретили вино; если бы вы должны были совершить паломничество в палящую пустыню; если бы вам предписали отдавать бедным не менее двух с половиной процентов вашего дохода; если бы, привыкнув обладать восемнадцатью женщинами, число их внезапно сократили на четырнадцать; честно говоря, осмелились бы вы назвать такую религию чувственной?

Латинские христиане имеют так много преимуществ перед мусульманами, я не говорю в вопросах войны, но в вопросах доктрин; греческие христиане так побили их в последнее время, с 1769 по 1773 год, что не стоит труда предаваться несправедливым упрекам в адрес ислама.

Попробуйте отнять у магометан все, что они узурпировали; но легче их оклеветать.

Я так ненавижу клевету, что не хочу даже приписывать глупость туркам, хотя и презираю их как тиранов над женщинами и врагов искусств.

Я не знаю, почему историк Нижней империи утверждает, что Магомет говорит в своем Коране о своем путешествии на небо: Магомет не говорит об этом ни слова; мы это доказали.

Нужно бороться непрестанно. Когда уничтожишь одно заблуждение, всегда найдется кто-то, кто его воскресит.

ГОРА

Это очень старая, очень универсальная басня, которая рассказывает о горе, которая, напугав всю округу своим криком о том, что она рожает, была освистана всеми присутствующими, когда произвела на свет всего лишь мышь. Люди в партере не были философами. Те, кто свистел, должны были восхищаться. Для горы было так же прекрасно родить мышь, как для мыши — родить гору. Скала, которая производит крысу, — это очень удивительная вещь; и мир никогда не видел ничего подобного этому чуду. Все глобусы вселенной не смогли бы вызвать к существованию муху. Там, где вульгарные люди смеются, философ восхищается; и он смеется там, где вульгарные люди открывают свои большие глупые глаза в изумлении.

НАГОТА

Почему нужно запирать мужчину или женщину, которые ходят совершенно нагими по улице? И почему никого не шокируют абсолютно обнаженные статуи, картины Мадонны и Иисуса, которые можно увидеть в некоторых церквях?

Вероятно, человеческий вид долго жил, не будучи одетым.

Людей, не знакомых с одеждой, находили не на одном острове и на американском континенте.

Самые цивилизованные скрывают органы размножения листьями, плетеным тростником, перьями.

Откуда берется эта форма скромности? Это инстинкт разжигания желаний путем скрытия того, что приятно открывать?

Правда ли, что среди несколько более цивилизованных народов, таких как евреи и полуевреи, существовали целые секты, которые не поклонялись Богу, иначе как сбросив с себя всю одежду? Такими были, говорят, адамиты и абелианы. Они собирались совершенно нагими, чтобы петь хвалу Богу: святой Епифаний и святой Августин говорят об этом. Правда, они не были современниками и находились очень далеко от страны этих людей. Но, во всяком случае, это безумие возможно: оно даже не более необычно, не более безумно, чем сотня других безумств, которые сменяли друг друга по всему миру.

Мы уже говорили в другом месте, что сегодня даже у магометан все еще есть святые, которые являются безумцами и ходят нагими, как обезьяны. Вполне возможно, что некоторые фанатики думали, что лучше предстать перед Божеством в том состоянии, в котором Он их создал, чем в маскировке, изобретенной человеком. Возможно, что они показывали все из благочестия. Так мало хорошо сложенных людей обоих полов, что нагота могла бы вдохновить целомудрие, или, скорее, отвращение, вместо того чтобы усиливать желание.

Говорят, в частности, что абелианы отказались от брака. Если среди них были красивые парни и хорошенькие девушки, они были, по крайней мере, сравнимы со святым Адельмом и блаженным Робертом д'Арбрисселем, которые спали с самыми красивыми особами, чтобы их воздержание торжествовало еще больше.

Но я признаюсь, что было бы очень комично видеть сотню Елен и Парисов, поющих гимны, обменивающихся поцелуем мира и устраивающих агапы.

Все это показывает, что нет такой сингулярности, такой экстравагантности, такого суеверия, которые не прошли бы через головы человечества. Счастлив тот день, когда эти суеверия не беспокоят общество и не превращают его в сцену беспорядка, ненависти и ярости! Лучше, без сомнения, молиться Богу совершенно нагим, чем пачкать Его алтари и общественные места человеческой кровью.

ЕСТЕСТВЕННЫЙ ЗАКОН

Б: Что такое естественный закон?

А: Инстинкт, который заставляет нас чувствовать справедливость.

Б: Что вы называете справедливым и несправедливым?

А: То, что кажется таковым всей вселенной.

Б: Вселенная состоит из многих голов. Говорят, что в Лакедемоне приветствовались кражи, за которые в Афинах приговаривали к рудникам.

А: Злоупотребление словами, логомахия, двусмысленность; кража не могла быть совершена в Спарте, когда все было общей собственностью. То, что вы называете «кражей», было наказанием за алчность.

Б: В Риме было запрещено жениться на своей сестре. Египтянам, афинянам и даже евреям было позволено жениться на своей сестре по отцу. Я лишь с сожалением цитирую этот жалкий маленький еврейский народ, который, безусловно, не должен служить правилом ни для кого и который (если отбросить религию) никогда не был ничем иным, как расой невежественных и фанатичных разбойников. Но все же, согласно их книгам, юная Фамарь, прежде чем быть изнасилованной своим братом Амноном, говорит ему: «Нет, брат мой, не делай этого безумия, но поговори с царем; ибо он не удержит меня от тебя». (2-я Царств xiii. 12, 13.)

А: Все это условный закон, произвольные обычаи, моды, которые проходят: существенное остается всегда. Покажите мне страну, где было почетно грабить меня, лишая плодов моего труда, нарушать свое обещание, лгать, чтобы причинить вред, клеветать, убивать, травить, быть неблагодарным по отношению к благодетелю, бить своего отца и свою мать, когда они предлагают вам пищу.

Б: Вы забыли, что Жан-Жак, один из отцов современной Церкви, сказал, что «первый человек, который осмелился огородить и возделать кусок земли», был врагом «человеческого рода», что его следовало уничтожить и что «плоды земли принадлежат всем, а земля не принадлежит никому»? Разве мы уже не рассматривали вместе это прекрасное положение, которое так полезно для общества (Рассуждение о неравенстве, вторая часть)?

А: Кто этот Жан-Жак? Он, конечно, не Иоанн Креститель, не Иоанн Евангелист, не Иаков Зеведеев и не Иаков Алфеев; это должен быть какой-то гуннский остроумец, который написал эту отвратительную дерзость, или какой-то бедный шутник bufo magro, который хотел посмеяться над тем, что весь мир считает самым серьезным. Ибо вместо того, чтобы идти портить землю мудрого и трудолюбивого соседа, ему нужно было только подражать ему; и каждый отец семейства, последовав этому примеру, вскоре увидит, как образовалась очень красивая деревня. Автор этого отрывка кажется мне очень асоциальным животным.

Б: Вы думаете, что, оскорбляя и грабя доброго человека, который окружил свой сад и курятник живой изгородью, он проявил неуважение к обязанностям естественного закона?

А: Да, да, еще раз, существует естественный закон, и он не состоит ни в причинении вреда другим, ни в радости от этого.

Б: Я полагаю, что человек любит и причиняет вред только ради собственной выгоды. Но так много людей склонны искать свой интерес в несчастье других, месть — такая сильная страсть, есть такие катастрофические примеры ее; амбиции, еще более фатальные, наводнили мир таким количеством крови, что, когда я восстанавливаю в памяти ужасную картину, я искушен признать, что человек — настоящий дьявол. Напрасно я имею в своем сердце понятие справедливости и несправедливости; Аттила, к которому заигрывает святой Лев, Фока, которому льстит святой Григорий с самой трусливой низостью, Александр VI, запятнанный столькими инцестами, столькими убийствами, столькими отравлениями, с которым слабый Людовик XII, которого называют «добрым», заключает самый позорный и близкий союз; Кромвель, чьего покровительства ищет кардинал Мазарини и ради которого он изгоняет из Франции наследников Карла I, двоюродных братьев Людовика XIV, и т. д., и т. д.; сотня подобных примеров приводят мои идеи в беспорядок, и я больше не знаю, где я.

А: Что ж, разве бури мешают нам наслаждаться сегодняшним прекрасным солнцем? Разве землетрясение, разрушившее половину города Лиссабона, помешало вам совершить путешествие в Мадрид с большим комфортом? Если Аттила был разбойником, а кардинал Мазарини — мошенником, разве нет принцев и министров, которые являются честными людьми? Разве не было замечено, что в войне 1701 года совет Людовика XIV состоял из самых добродетельных людей? Герцог де Бовилье, маркиз де Торси, маршал де Виллар, Шамийяр, наконец, который слыл неспособным, но никогда — нечестным. Разве идея справедливости не существует всегда? Именно на этой идее основаны все законы. Греки называли их «дочерьми неба», что означает лишь дочерей природы. Разве у вас нет законов в вашей стране?

Б: Да, некоторые хорошие, некоторые плохие.

А: Откуда, если не из понятий естественного закона, вы получили идею, которую каждый человек имеет внутри себя, когда его ум правильно устроен? Вы должны были получить ее там, или нигде.

Б: Вы правы, существует естественный закон; но многим людям еще более естественно забывать его.

А: Естественно также быть одноглазым, горбатым, хромым, деформированным, нездоровым; но предпочитают людей, которые хорошо сложены и здоровы.

Б: Почему так много одноглазых и деформированных умов?

А: Тише! Но перейдите к статье о «Власти».

FOOTNOTES:

[19] Jean=John: Jacques=James.

ПРИРОДА

Диалог между Философом и Природой

ФИЛОСОФ:

Кто ты, Природа? Я живу в тебе; пятьдесят лет я ищу тебя, и я еще не нашел тебя.

ПРИРОДА:

Древние египтяне, которые жили, говорят, около двенадцати сотен лет, делали мне тот же упрек. Они называли меня Исидой; они набросили мне на голову большое покрывало и говорили, что никто не может его поднять.

ФИЛОСОФ:

Вот что заставляет меня обращаться к тебе. Я смог измерить некоторые из твоих глобусов, узнать их пути, назначить законы движения; но я не смог узнать, кто ты.

Ты всегда активна? ты всегда пассивна? твои элементы расположились сами собой, как вода оседает на песке, масло на воде, воздух на масле? есть ли у тебя разум, который направляет все твои операции, как советы вдохновляются, как только они собираются, хотя их члены иногда невежды? Я молю тебя, дай мне ответ на твою загадку.