«Виньетки Сан-Франциско»

ВИНЬЕТКИ САН-ФРАНЦИСКО

Альмира Бейли

ВИНЬЕТКИ САН-ФРАНЦИСКО

Как паломники идут в Рим

На паромной переправе

Канатный трамвай на Юнион-стрит

Латиняне встречают восточных людей

Торговец солью и перцем

Залив в воскресное утро

В безопасности на тротуаре

Порт пропавших без вести

Мерцание Маркет-стрит

Кафетерии

Открытая торговая площадка

Полиция Сан-Франциско

Морской пейзаж

Холмистая прогулка

Я разменяю, леди

Филлмор-стрит

В холле отеля «Сент-Фрэнсис»

Дочка мусорщика

«Палас»

Сад Зои

Дети на тротуаре

Ноги, спешащие по Маркет-стрит

Где встречаются века

Сумки или мешки

Портсмут-сквер

Чудеса

Импульсы и запреты

Остановка в «Фэрмонте»

Сан-Франциско поет

Ван-Несс-авеню

Слепые и слон

Ты становишься странным

Паром и настоящие суда

Аромат акации

Всякого люда понемногу

Туман в Сан-Франциско

Квартал на Эшбери-Хайтс

Греческий бакалейщик

Рекламные щиты или искусство

Парк Золотые Ворота

Особая свежесть

В канатном трамвае на Калифорния-стрит

Западные байки

Мистер Мадзини и Данте

На вершине Ноб-Хилл

ВИНЬЕТКИ САН-ФРАНЦИСКО

Как паломники идут в Рим

Подобно тому, как поэты любили Рим и совершали туда паломничества — как правоверные мусульмане едут в Мекку, — так и среди нас есть те, кто приехал в Сан-Франциско. А когда мы прибываем и находим его таким, каким видели в своих мечтах, наша любовь к нему становится высшей данью уважения. И я не знаю, почему считается кощунством упоминать Рим и Сан-Франциско в одном ряду. Что до меня, то я гораздо больше предпочитаю Сан-Франциско, хотя никогда не была в Риме.

Я люблю Сан-Франциско за его юность. Другие города стали застывшими и жесткими, поддавшись безжалостной симметрии машинного века, но только не Сан-Франциско. Это все еще необузданная юность. Можно пытаться, но его нельзя причесать, нельзя принарядить, нельзя затянуть в жесткий белый воротничок или сковать запретами — не позволять человеку растянуться на траве на Юнион-сквер, запрещать уличных торговцев, подачу легких вин в кофейниках или покончить с дикими, несущимися во весь опор маршрутными такси.

К тому же есть что-то особенное в том, что Сан-Франциско находится так далеко от всех остальных, город в полном одиночестве. Нью-Йорк в пяти часах езды от Бостона; Филадельфия зажата между Нью-Йорком и Вашингтоном; до Балтимора можно доехать на трамвае; Чикаго находится всего в одной ночи пути от всех других городов, а Атланта — всего в двух ночах в спальном вагоне от городов-сестер. Но Сан-Франциско, здесь, насколько хватает сил, одной ногой в великом Тихом океане, почти в неделе пути от Нью-Йорка и в месяце от Китая — кому-то это может не понравиться, но что-то бродяжническое во мне радуется тому, что я сбежала от них всех. Особенно по ночам, когда туман наползает на город и скрывает даже Окленд, когда туманные горны у Золотых Ворот жалобно подают сигналы, а суда в заливе перекликаются друг с другом, я ощущаю эту отдаленность от остального мира, что приносит огромное удовлетворение.

И я люблю звуки Сан-Франциско, звук его пения — некоторые города ревут, другие гудят, а Сан-Франциско поет. И я люблю его вид и его атмосферу. Я люблю стоять на его холмах по утрам, когда туман, похожий на фату невесты, уходит в море, а дым, пар, туман и солнечный свет сливаются в одну грандиозную симфоническую утреннюю песню. И я люблю стоять на высоких холмах в ясные дни, когда все его кубистические дома смело высятся в солнечном свете, а города на другом берегу залива так близко, что, кажется, можно дотянуться рукой. И я люблю его краски, цветы, девушек и восточные нотки. И я люблю его богемность, которая не напускная, а настоящая. Я люблю его за то, что он юный, живой, спонтанный, юмористичный, любящий красоту и не стыдящийся ничего, что есть жизнь. О, я не знаю.

Если бы я была в Нью-Йорке и он начал бы меня душить, я бы бежала и бежала через весь континент и не остановилась бы ни разу, пока не оказалась бы на вершине Телеграф-Хилл.

На паромной переправе

Пронзительные крики мальчишек-газетчиков, бас старых торговцев, гудки такси, трамваи, которые весь день движутся в упорядоченной последовательности, широкий поток транспорта на Эмбаркадеро, привкус соли в воздухе, атмосфера цветов, выставленных на продажу, хриплые призывы паромов в заливе, похожие на политиков, которые слишком много говорили под открытым небом и сорвали голоса, прекрасно организованная спешка, суета и ожидание людей, направляющихся куда-то, и над всем этим — наставник-полицейский.

«Помогите приятно скоротать время», — так электрическое пианино выманивает наши никелевые монетки. Для тех, кто разбирается в музыке, это ужасный звук, но для остальных из нас мелодии довольно веселые. На стене мелькает устаревшая комедия. Загипнотизированные, но ничуть не развлеченные, мы смотрим на нее, ожидая, когда распахнутся огромные двери. Муж выбрасывает жену из автомобиля, и при падении она демонстрирует пару крепких панталон с оборками. Было время, когда это вызвало бы вой восторга, но теперь — нет. Она едва касается земли, как мы уже смотрим на фруктовый сад калифорнийских фиг; вжик — женщина вскакивает, комично смотрит на зрителей в ожидании смеха, но, не дождавшись, с феноменальной ловкостью запрыгивает на капот автомобиля; пиф — ярд кур из Санта-Розы; пинг — муж подбрасывает жену на крышу небоскреба; пригородные пассажиры торжественно смотрят; бифф — сцена из Санта-Клары; кланг — ворота открыты.

На стороне Сосалито — набитая счастливая толпа отдыхающих, гротескно разнообразные и тщательно подготовленные туристы, сумки и чемоданы, о которые все спотыкаются, профессороподобные мужчины, «прихватившие книгу», люди, нагруженные всеми дешевыми журналами, что есть на рынке, элегантно одетые люди, направляющиеся в загородные дома в округах Марин и Сонома, хорошо воспитанная, ухоженная толпа — бинг, двери сдвигаются, и все устремляются на отдых.

Пригородные пассажиры и туристы — большую часть времени я предпочла бы быть туристом. Их легко отличить в толпе: акцент из Луизианы, женщина, только что вернувшаяся с Востока, мужчина с континентальными манерами — их легко узнать, и хищные носильщики в красных фуражках хорошо их знают. Нам грустно от того, что мы едем только в Окленд, мы мечтаем отправиться по Главной линии, уходящей вдаль, петляющей на многие мили, авантюрной Главной линии. Неохотно мы поворачиваем туда, где долг и необходимость позорно взывают нас к пригородному электропоезду.

Первый взгляд на Сан-Франциско. «Ах, это Сан-Франциско!» Пронзительные крики мальчишек-газетчиков, бас старых торговцев, вспышки электрических вывесок. Что вы предпочитаете: «Кэмел», «Честерфилд» или «Фатиму»? Гудки такси, приглашения в отельные автобусы, широкий поток транспорта на Эмбаркадеро — «Значит, это Сан-Франциско».

Канатный трамвай на Юнион-стрит

Удивительно, как много людей пользуются этой обшарпанной штуковиной. Но ведь она ждет прямо там, где те, кто сходит с парома, могут увидеть ее первой, как будто это самый важный трамвай в городе, и мне кажется, что большие трамваи немного подыгрывают ей и уступают место. К тому же она ездит повсюду в городе: Чайна-таун, Дворец правосудия, Торговая палата, Барбари-Кост, церковь Сент-Фрэнсис — грешники, святые и купцы могут ехать ее путем — Портсмут-сквер, Телеграф-Хилл, Маленькая Италия, Ноб-Хилл, Автомобильный ряд, Филлмор-стрит, Президио, и я полагаю, при некотором уговоре она могла бы переключиться и доехать до Миссии. Известно, что в штормовые ночи она даже довозила своих пассажиров по боковым улочкам прямо до их дверей.

Это удивительный маленький вагончик, который выглядит не иначе как жук, ползущий по спинам холмов со своими антеннами из обмотанных хаки ног, торчащих спереди и сзади. Те, кто путешествовал по Ирландии, говорят нам, что он очень похож на ирландские двуколки, и он не сильно отличается от трамвая Тумервилля.

Однажды ночью я отправилась искать этот трамвайчик, чтобы добраться домой. Я была в незнакомой части города, и когда друзья сказали мне сесть, выйти и снова сесть, я сделала так, как мне велели. С слепой верой я просила кондукторов высадить меня, и они это делали. Я продолжала так ехать долго после полуночи, пока не оказалась на пустынном углу, где никого не было видно. Я ждала и ждала и уже начала нервничать, когда заметила синюю форму. Я внимательно присмотрелась, чтобы понять, вагоновожатый ли это, пожарный или офицер из Президио. Я осторожна в таких делах с тех пор, как прошлым летом, возвращаясь на север на «Президенте», попросила морского офицера принести ледяной воды. Я подбежала к нему и сказала — что было правдой, — что впервые вижу полицейского, когда он мне нужен. Это побудило его встать на защиту полиции Сан-Франциско, что, как я ему сказала, было совершенно излишне, ибо я считаю их лучшими полицейскими в мире, вероятно, потому, что они такие ирландцы.

«Ирландцы», — сказал он с огоньком в глазах, — «я не ирландец».

Мы немного поболтали, пока не подошел трамвай Юнион-стрит, и тогда тот полицейский, который сказал, что он не ирландец, наклонился и доверительно прошептал: «Если пропустите этот, будет другой». Полагаю, им бывает одиноко.

Видите, как я отклоняюсь от темы. Это потому, что я последовала за трамваем Юнион-стрит. Он переключается с темы на тему точно так же. Он начинается с замечательных розничных рынков Сан-Франциско, затем резко переходит ко всевозможным социологическим проблемам, затем, прежде чем мы успеваем опомниться, открывает нам прекрасный морской вид, затем высаживает нас там, где живет пролетариат, потом везет к домам богатых и могущественных и заканчивает военными.

Каждый должен осматривать достопримечательности на маленьком трамвайчике Юнион-стрит.

Латиняне встречают восточных людей

В том месте, где Чайна-таун сливается с латинским кварталом, должен быть, я думаю, Директор восхитительных ситуаций, который там властвует. Например, можете ли вы представить что-то более тонкое, чем группа крупных толстых женщин, распекающих на итало-американском наречии бедного худого китайца из-за каких-то скидок на овощи?

В месте, которое отмечает линию раздела между двумя кварталами, есть магазин картин, в витрине которого выставлены религиозные изображения, увеличенные семейные фотографии филиппинцев и, конечно, виды кипарисов Пойнт-Лобос. В этой витрине есть что-то очень притягательное. Изображения Иисуса, какими бы яркими они ни были, никогда не теряют своего достоинства. И кажется совсем не неуместным, что Он находится там, посреди всех этих странных человеческих контактов.

Там происходят не только контакты между латинянами и восточными людьми, но и вообще что угодно необычное может обнаружиться в этом конкретном районе. На днях по улице бродил кохинхинский петух палевого окраса. Высоко поднимая ноги, выбирая лакомые кусочки и красуясь перед своим гаремом кур, которые выглядывали на него из своих ящиков, он расхаживал точно так же, как если бы был на своем собственном птичьем дворе в Петалуме.

Однажды я видела огромного негра, бегущего по улицам с куском нового зеленого фетра, обмотанного вокруг живота. Ну почему огромный негр должен бежать по улице с куском нового зеленого фетра вокруг живота? Никто не знает. А в другой раз маленькая китайская девочка врезалась в меня, потому что была так поглощена этим великим американским институтом — комиксами.

На одной из тех боковых улочек, где-то там, на тех улицах, где не бывают туристы, я видела китайских мальчишек, одетых в американские комбинезоны «Босс дороги», играющих в бейсбол и выкрикивающих имя Бейба Рута на распевном китайском языке. А рядом с ними был пустырь, и как вы думаете, чем он был заполнен? Шотландским чертополохом, окаймленным дикими васильками. Даже природа участвует в веселье.

Есть история об итальянце, который ходил по улицам где-то на Ливенворт и кричал: «Ника фреша флауэрс» (Свежие цветы), а с противоположной стороны улицы китаец с цветами кричал: «Сами овер хиа» (То же самое здесь). Все шло хорошо, пока китаец не начал продавать больше, чем другой, тогда итальянец стал возражать. «Йелла фор ерселф, си» (Кричи для себя, видишь), — сказал он, на что китаец ответил: «Го ту хелли» (Иди к черту) — и продолжил, как прежде.

Эту историю рассказали мне очень надежные очевидцы. Кохинхинского петуха, огромного негра и всех остальных я видела сама. И много других странных вещей, о которых у меня нет места писать, я видела в том месте, где Чайна-таун сливается с латинским кварталом.

Торговец солью и перцем

Это был мужчина, я бы сказала, лет шестидесяти — самый неинтересный возраст, да и к тому же невзрачный, обветренный малый, если остановиться и присмотреться к нему. Его костюм был в крапинку, «соль с перцем», и сам он был точно как его костюм. Добрый, как золото, я не сомневаюсь, жилец, о котором хозяйка могла бы сказать: «Он приходит и уходит и никогда не доставляет ни малейших хлопот».

И все же он мог быть добрым, как святой Антоний, но никто бы его никогда не заметил, если бы не то, что произошло. Произошедшее тоже было не бог весть что, но этого хватило, чтобы осветить этого серого, заурядного человека так, что все в трамвае с боковыми сиденьями внезапно осознали его присутствие. Произошедшему было десять месяцев, и это была девочка.

Настоящая девочка, стопроцентно женственная. Можно было понять только по тому, как она носила одежду, по ее изяществу, по наклону капора и по тому, как она улыбалась из-под него. Я не могу описать маленькую девочку больше, чем описать закат, лунный свет или любое из чудес Божьих — я могу лишь сказать, что она была всем тем, чем должна быть маленькая девочка.

Когда она вошла с матерью, мы все потеснились, но победил «соль с перцем». Она села прямо рядом с ним. И тут вам следовало бы увидеть этого человека, этого глупого старика. Он повернулся к ней; он просиял; он мысленно пожирал ее; он не отрывал от нее глаз достаточно долго, чтобы моргнуть.

Когда она, казалось, собиралась повернуть к нему свою беспокойно болтающуюся головку, его руки задвигались, а сильные мышцы лица напряглись от волнения. А когда она улыбнулась в его сторону и на мгновение блеснули крошечные молочные зубки, этот человек, старый дуралей, скорчил самую ужасную гримасу — нечто среднее между подмигиванием, улыбкой, «бу» и кривлянием.

А когда она отвернулась от него, он сидел там, пожирая ее глазами. Я видела, как он благоговейно смотрел на ее изысканные ручки и на неловкие маленькие ножки, вытянутые прямо перед собой. Когда мать поправляла ей оборки, он следил за каждым движением — поглощенный. А потом он ждал, жаждущий, надеющийся и молящийся, чтобы она снова улыбнулась в его сторону...

Да что там, я тоже ждала ее улыбки, как и все остальные степенные и взрослые люди в трамвае. Не знаю, когда бы мы вышли из-под чар этой десятимесячной малышки, если бы как раз в этот момент кондуктор не выкрикнул с упреком: «Сентрал-авеню — Сентрал-авеню». Тогда «соль с перцем» подскочил, нервно огляделся и бросился к выходу. Мне самой пришлось пройти два квартала назад, и когда я повернула на свой угол, он все еще шел обратно к своей улице.

Залив в воскресное утро

Пожалуй, отправиться в Форт-Мейсон в солнечное воскресное утро — этот прекрасный расслабленный момент всей недели — и посидеть там с другими, у кого нет автомобилей, чтобы разъезжать, и сидеть, праздно глядя на залив. Это неплохо. Почитать немного и подремать чуть-чуть, но в основном — смотреть на море и мечтать.

Большой иностранный пароход в порту, возможно, скандинавское судно, инертное, огромное, беспомощное, в то время как маленькие буксиры болтают вокруг него и наконец захватывают его, медленно разворачивая носом в сторону моря. Лесовозы входят медленно и ритмично, длинные, низкие и чистые. Судно на Вальехо, похожее на лошадку-качалку, важно пыхтит в сторону острова Мэр-Айленд. Трудно читать книгу, когда там столько всего происходит.

Воскресное утро, благословенное время для игр, вот парень в зеленом каноэ, и мышцы его тела играют в такт движению волн, пока он, его зеленое каноэ и волны с белыми гребнями не становятся единым мотивом всей симфонии. Мужчины возятся вокруг яхт-клуба, как кучка школьников, и вот — «Пли!» — они сталкивают в воду длинный тонкий гоночный болид. Изящные белые яхты покачиваются на волнах и кажутся прекрасными юными девушками среди более крепких судов.

А вот рыбаки возвращаются с ночной работы, создавая музыку в стройной процессии, и каждая их лодка внутри ярко-синяя. Хотела бы я поймать рыбака из Мэна, позволяющего себе такой цвет в лодке, как какой-нибудь «даго» или «воп».

Над всем этим — взмах, погружение и ритм чаек. Как прекрасно они подчеркивают движение симфонии, словно дирижерская палочка великого маэстро — эта великая прекрасная симфония воскресного утра.

А еще есть Алькатрас. О, Алькатрас, почему они поместили тюрьму там, как памятник неспособности людей устроить свою жизнь в гармонии с природой? Алькатрас, самый красивый остров в самом красивом заливе, ты звучишь уродливым, зловещим, самым несчастным подтекстом в утренней симфонии.

И все же это симфония. Симфония залива Сан-Франциско. Почему бы композиторам не переложить ее на музыку? Мы сыты по горло песней охотника в исполнении медных духовых, струнных и деревянных инструментов. Вместе с Уитменом мы восклицаем: «Приди, Муза, мигрируй из Эонии» и приди сюда, на Запад, и сохрани симфонию залива, которая уже сочинена и ждет.

А для вступления, увертюры, прелюдии могла бы подойти парусная шхуна со всеми поднятыми парусами, входящая в Золотые Ворота в полном ярком солнечном свете, или таинственно сквозь туман, или на фоне закатного неба. Это должно быть «полным ходом», как на той прекрасной картине Коултера на фондовой бирже в здании Мерчантс.

Симфония залива Сан-Франциско, гул туманных горнов, призывы и ответы паромов, пыхтение рыбацких лодок, мерцание огней в гавани ночью, ритм чаек и обволакивающий туман, чтобы смягчить все это. «Приди, Муза, мигрируй из Эонии».

В безопасности на тротуаре

Интересно, есть ли другие, кто чувствует то же, что и я, переходя улицу? Должны быть. Вот я, когда перехожу, скажем, Маркет-стрит на Третьей, я бегу. Я беру свою жизнь и свои узлы в руки и бегу, бросая быстрые взгляды налево и направо. Это выглядит «по-деревенски». Я знаю, что это выглядит «по-деревенски». И мне не все равно. Но я предпочитаю быть живой и деревенской, чем утонченной в машине скорой помощи, поэтому я бегу.

На углах тоже. Я думаю, углы хуже. Потому что там машины могут развернуться и погнаться за мной, что они часто и делают. Это ужасное чувство.

Должны быть и другие, кто чувствует то же, что и я, переходя улицу, но они никогда этого не показывают. Я наблюдаю, чтобы увидеть, и когда они переходят, они просто переходят — и все. Не то чтобы с безразличием, но с легкостью и уверенностью. Однажды я видела мужчину, коренного жителя, я уверена, который скручивал сигарету, переходя в том месте, где даже регулировщик выглядел нервным.

Никто никогда не погибает и даже не получает травм. Но все постоянно оказываются почти убитыми и почти травмированными. Им это нравится. Это своего рода спорт. Я стала замечать это больше с тех пор, как в городе ввели сухой закон. Игра заключается в том, чтобы, если вы идете пешком, посмотреть, как близко к машине вы можете подойти и не задеть ее.

Трамваи, машины и люди — все идут прямо, и у всех все получается. Это единственный город, где это делается с таким размахом. Они никогда не останавливаются ни перед чем, кроме такси — даже перед пожарными машинами.

Секрет, я думаю, в том, что никто никогда не колеблется. Это понимают все жители Сан-Франциско — никто никогда не будет колебаться. Вот почему нет аварий. Именно неожиданность в людях приводит к катастрофам и создает спрос на регулировщиков.

Я пытаюсь переходить улицу так, как переходят другие. Я выбираю меловую отметку и, притворяясь коренной жительницей, выхожу. У меня все получается — внезапно на меня налетает машина-монстр. Или налетела бы, если бы я не отпрыгнула назад. Кажется, мне не следовало отпрыгивать. Но откуда мне было знать? В пасти смерти вы не рассуждаете, вы прыгаете. Отпрыгнув назад, я ударяюсь о другую машину, и она останавливается. А это останавливает трамвай. Это останавливает что-то еще. И через минуту Маркет-стрит, знаменитая Маркет-стрит, вся в заторах, потому что я отпрыгнула назад. Водители, красные от ярости, ругаются на меня не потому, что они злые, а потому, что напуганы — больше, чем я.

В следующий раз я буду осторожнее. Я ищу внимания регулировщика, но, будучи красивым мужчиной, он думает, что я пытаюсь флиртовать. Полицейские должны быть невзрачными. Поэтому я жду, пока улица станет совсем пустой. Я жду долго — она пуста — я бегу, как бык, — и внезапно из ниоткуда машина кричит на меня лично, и я ничего больше не помню, пока, запыхавшаяся и красная, не достигаю спасительного тротуара.

Однажды я слышала ужасную историю о человеке, который потерял управление своей машиной и выехал на тротуар.

Порт пропавших без вести

Говорят, что Сан-Франциско известен повсюду как Порт пропавших без вести. Что это город, где человек может потеряться, если захочет, и что по той же причине это хорошее место, чтобы искать «моего блудного сына сегодня вечером». Я могу поверить во все это, особенно на Третьей улице. Третью улицу следовало бы назвать как-то иначе или дать ей прозвище. Если бы она была в Сиэтле, она была бы известна как «скид-роу». Третья улица совсем ее не описывает.

Когда я вижу много таких людей — странников, безработных отцов семейств, бродяг, никого, кого-то, «богач, бедняк, нищий, вор; доктор, юрист, купец, вождь», — я всегда начинаю думать о том, как когда-то каждый из них был крошечным младенцем в тонком белом платьице и как до этого каждый из них был рожден женщиной. Если бы я могла когда-нибудь забыть об этом, я могла бы, возможно, иногда называть людей «кучей скота». Если подумать, именно люди называют других людей «скотом». Во всяком случае, мне нравится думать, что ни одна женщина никогда не увидела бы в мужчинах нечто меньшее, чем сыновей матерей.

Порт пропавших без вести похож на порт Сан-Франциско, и эти люди похожи на суда, прибывшие из иностранного порта, некоторые из них — трамповые пароходы, из ниоткуда, идущие в никуда, без багажа, без традиций, люди, которые никогда не потеряются, потому что они на пути в Никуда.

И все же большинство этих людей куда-то направляются, но куда — я не знаю. О чем они говорят в группах там, внизу, высокие молодые парни, сильные мужчины средних лет и старые, предающиеся воспоминаниям, в Порту пропавших без вести? Если они безработные, где они спят по ночам и что едят? И есть ли у них женщины?

Там не все виды людей, но многие. Есть мексиканцы, шинфейнеры, люди старой американской закалки, и время от времени — предприимчивый янки. Есть лесорубы, приехавшие с Севера, и китайцы в шаркающих тапочках, и философы, и шведы, метисы и просто обычные люди. Некоторые — бродяги, которые не могут помочь своему скитанию, а другие очень устали и хотели бы задержаться в порту на долгий срок. Есть итальянцы, португальцы и много греков, и индусы в тюрбанах, высокие и худые, всегда путешествующие парами, как монахини. Иногда Порт довольно переполнен.

Новая Англия — это часть страны, откуда мужчины уезжают из дома, и я слышала, как матери пели со слезами в голосе: «О, где мой блудный сын сегодня вечером?» На Третьей улице, в Порту пропавших без вести, мне хочется написать всем этим матерям, что здесь их сыновья. Но, в конце концов, какая от этого польза, ведь кто может сказать, кто есть кто?

Мерцание Маркет-стрит

О, сколько всего открывают наши глаза, когда мы идем по Маркет-стрит. Такая смесь — бесконечная, несочетаемая, комичная, патетичная, пестрая и возвышенная.

Хардинг в окне с «чистой пахтой». Думаю, до того, как он закончит, он попадет в более сложные ситуации. Электрический вентилятор над ним, который сохраняет пахту «чистой», и развевает американский флаг из креповой бумаги.

«Крабы, чтобы взять домой». Они свежеприготовленные, очень большие и по сорок центов за штуку. Я решаю, что действительно куплю одного и возьму домой, когда сталкиваюсь с фактом: «Все товары для волос должны быть проданы». Почему, интересно. Почему они должны быть проданы? А вот «Яйца в любом стиле», так близко к товарам для волос, что я немедленно представляю их себе с марсельской «укладкой» и начесом.

«Обувь значительно уценена». Это правда. Оксфорды, которые я ношу, уценены на целых пять долларов. Ну, я же не могу ходить босиком, утешаю я себя и спешу дальше.

Тир и мужчина, стоящий там, пытаясь решиться попробовать. Секундный взгляд на него — и все, что он есть, раскрыто. Сразу понимаешь, что его любимая песня — «Моя Бонни за океаном», что его идеальный мужчина — губернатор Аллен и что он направляется провести свои «оставшиеся дни» с сестрой Лотти в Лос-Анджелесе.

Кто бы стал есть «тушеные потроха по-испански»? Кто-то должен, иначе они бы не рекламировали это снаружи ресторана. Ну, мир состоит из всяких людей. Вероятно, человек, который заказал бы «тушеные потроха по-испански», не притронулся бы к салату из авокадо. Для него авокадо на вкус — точно сало. Для того, кто не стал бы есть «тушеные потроха по-испански», они — деликатес.

Толпа вокруг витрины. Встаешь на цыпочки, чтобы увидеть. Это тот самый очаровательный лилипут с бородой и электрическими внутренностями, который стоит в витринах аптек и с улыбкой наносит средство от мозолей на свои собственные пальцы ног.

Профессиональный покупатель, разглядывающий витрины, — это бродяга в душе, бездельник по натуре. Вот один, глядящий в витрину фотографа, чтобы обнаружить кого-то знакомого. Эти двое — не профессионалы, а весенняя парочка, ищущая в мебельных витринах материал для гнездышка. И моряки, бродящие вокруг, просто дети, выглядящие одинокими и, несомненно, желающие, чтобы мы снова были на войне и снова были гостеприимны.

Вот «Рынок Першинга» и «Рынок Гранта» рядом с ним. В Сан-Франциско этого много. Есть ли «Имперский пончик»? Рядом появляется «Верховный пончик». Это дух «Я переплюну тебя в любом случае». Это дух Маркет-стрит.

Кафетерии

Это не для того, чтобы задеть чьи-то чувства, ведь некоторые люди очень чувствительны к кафетериям. Они кафетерийно-мудры, у них есть кафетерийное классовое сознание. Такими людьми стоит восхищаться. У них точный ум, который позволяет им выбрать сбалансированную еду по минимальной цене. Не обладая таким умом, я не очень хорошо справляюсь в кафетериях. Как только я вооружаюсь подносом и приборами в салфетке и становлюсь частью длинной процессии, я теряю всякое чувство меры и выхожу в конце с двумя десертами, или преобладанием крахмала, или слишком большим количеством хлеба для моего масла, и удивительным счетом.

Те, кто кафетерийно-мудр, могут выбрать хороший обед за 28 центов или максимум за 33 цента. Они не берут еду только потому, что она выглядит аппетитно. Они «не поддаются искушению». У них есть план, и они его придерживаются. Мудрые и сильные духом, они храбро шаркают к концу. Говорят, что со временем они приобретают кафетерийную шаркающую походку, которую можно заметить даже на улице. Но я не верю, что это так.

В других частях страны есть кафетерии, и в некоторых частях Юга, особенно в Луисвилле, они довольно распространены. Но именно на Западе, особенно в Калифорнии, они достигли такого достоинства и даже роскоши, что становятся сюрпризом и восторгом для туриста. Ирвин Кобб говорит, что это кафетерийный пояс, пряжкой которого является Лос-Анджелес.

У нас в кафетериях есть музыка. У нас на столах цветы. Люди в них не просто едят, они обедают. Они приводят туда гостей. У наших кафетериев есть галереи с креслами-качалками и канцелярскими принадлежностями. У них своеобразная архитектура. Мы водим туда посетителей. Мы хвастаемся ими, а когда хотим быть особенно шикарными, произносим их как «каффа-ту-ри-а».

Лично я горжусь нашими кафетериями, но я в них не справляюсь. Я вхожу голодная. Я смотрю по сторонам, что едят другие люди. Я решаю взять солонину с капустой и персиковый шорткейк и больше ничего. Затем в очереди у меня возникает чувство спешки от людей позади меня, и что я должна принимать быстрые решения. Все должны есть салат, поэтому я беру салат. Потом ростбиф выглядит хорошо, поэтому я беру его, и девушка бойко спрашивает с большой ложкой наготове, возьму ли я картофель, а я не хочу картофель, но она делает из него огромное гнездо рядом с мясом и наполняет гнездо подливкой, и я иду дальше. Согласно Гуверу, Марии Парлоа или Рузвельту, я должна взять овощи, и поэтому я беру двое. Тем временем я взяла хлеб, но женщина впереди берет горячие булочки, и я тоже. Я выбираю какой-то густой сливочный торт, очень калорийный, но только в этот раз, и потом, о, я не знаю. Поднос тяжелый, и поставить его некуда, и в своих странствиях я заглядываю в счет, а он больше 75 центов, и когда я наконец сажусь напротив незнакомца, я обнаруживаю на своем подносе два салата, и когда я выбрала другой, я не помню.

Но кафетерии очень хороши для тех, у кого есть кафетерийное чутье.

Открытая торговая площадка

Месяцы назад один из читателей «Джорнал» предложил историю, которую можно найти на Маркет-стрит возле здания Хобарт. С тех пор много раз, проходя мимо, я думала, что у этих уличных торговцев должна быть определенная живописная и даже юмористическая ценность, и, надеясь найти ее, я останавливалась послушать. Но в тот момент, когда я останавливаюсь, они покоряют меня своей вечной логикой, и тогда, будь я проклята, если смогу написать о них. Они производят такой же эффект на других. Я видела, как торговые палаты, биржевики и профессора из Беркли проходили с высокомерным взглядом, который отлично работал, пока они продолжали двигаться. Но стоило им шагнуть в магический круг, как они тоже становились загипнотизированными и стояли там, разинув рты в завороженном интересе. «Логика есть логика, это все, что я скажу».

Эти торговцы — художники, искусные в искусстве и уловках убеждения. Есть один с длинным париком из конского волоса, который он время от времени с достойным жестом отбрасывает от глаз. Этот человек нашел высший эликсир и секрет вечности. Он единственный человек в мире, этот современный Понсе де Леон, который знает секрет. Конечно, нам не нужно краснеть, слушая его изложение, 2 доллара — небольшая сумма, чтобы заплатить за такой клад. Сорок тысяч человек использовали его за последние тридцать девять дней. Подумайте об этом. «Возьмите его прямо в толпу и понюхайте сами», — призывает он, и каким-то образом это разрушает чары, и сильные мужчины глупо смотрят друг на друга и уходят.

Гороскопы, подтяжки, железные брелоки для часов, коричневые лепешки, которые могут сойти за кленовый сахар, воск для глажки, стиральный порошок или пенучия, книга о запретах, воск для починки и книги магии — все там. Это не те вещи, которые нам особенно нужны, но в этом-то и суть. Любой может продать вещи, которые нужны людям. Но эти люди — профессиональные убедители людей против их воли, чья миссия — заставить людей хотеть того, чего они не хотят. Это Искусство.

Продавец гороскопов, должно быть, получил степень в каком-то колледже торговцев, его призыв имеет такой тонкий подход. Я не могу воспроизвести его напев: «Здесь вы получите свой гороскоп, дайм, десять центов». Это напоминает ярмарочные площади, тиры на набережной и весенние цирки. «Здесь вы получите свой гороскоп, дайм, десять центов».

Маленький старый слепой человек, сидящий там с одной протянутой рукой, а другой держащий книгу, с аккуратно причесанными белыми волосами и бородой, напоминает мне что-то библейское и пророческое, как на картинах в старых церквях. Увы! Никто, кажется, не покупает его историю о запретах. Думаю, в Канзасе или Айове у него дела шли бы намного лучше. Особенно увлекателен человек с воском для починки, который стоит перед своим столом, как какой-то профессор химии, с крошечным пламенем и блюдцами с таинственными порошками и, я чуть не сказала, паяльной трубкой.

Но, тьфу, я не могу написать о них. Я воспринимаю их слишком серьезно. «Логика есть логика, это все, что я скажу».

Полиция Сан-Франциско

Полицейские Сан-Франциско — самые красивые и самые готовые к флирту полицейские в Соединенных Штатах, если не в мире. Какая угрюмая кучка — нью-йоркские полицейские. Они обращаются с тобой так, будто ты негодяй, просто за то, что ты спросил дорогу.

«На какой трамвай мне сесть до парома Нью-Джерси Сентрал?» — спрашиваем мы.

«Зиппити-ип», — огрызается он, отходя.

«Что вы сказали?» — спрашиваем мы в робком отчаянии.

«Зиппити-ип», — кричит он, тряся перед нами кулаком.

Но спросите дорогу у полицейского в Сан-Франциско — и как все иначе. Он возьмет вас под руку, улыбнется вам и даже пойдет с вами, все время болтая: «Вы здесь впервые? Ну, вы больше никогда не вернетесь на Восток». И каким-то образом после этого вы никогда не возвращаетесь.

Конечно, полиция Сан-Франциско — это многое другое, помимо того, что они красивы и готовы флиртовать. Но это важные качества, которым до сих пор не находилось места в журналистике. Ах, сколько Роландов и Дон Кихотов в списке полиции Сан-Франциско.

Полицейский — это все для всех. Что такое полицейский — зависит от того, кто мы. Для тех, кто ведет быстрый образ жизни или быстро водит, он — рука закона, которую нужно либо избегать, либо задабривать. Для маленького мальчика он — герой, которым хочется стать, когда вырастешь. Для граждански активного жителя реформаторского толка он — кусок общественного белья, который нужно периодически стирать на публике с большим шумом в газетах о разоблачении коррупции. Почти для любого человека глубокой ночью, когда бродят грабители, он — друг, которого нужно позвать — в случае, если под рукой есть никелевая монета.

Но для огромной армии женщин, которые безнадежно респектабельны, полицейский — нечто совсем другое. И то, что мы, женщины, думаем о полиции, важно. Мы платим налоги, мы голосуем и мы переходим улицу. Мы любим, чтобы наши полицейские были красивыми и галантными, и, опять же, говорю, полиция Сан-Франциско — и то, и другое. В любой погожий день они остановят похоронную процессию, чтобы проводить милую женщину через Маркет-стрит.

Само собой разумеется, и это неписаный закон, что полицейские должны быть ирландцами. Мне нравятся греки в классической литературе или в ресторанах, но не в качестве полицейских. В городе есть поговорка, что когда грек встречает грека, они вместе идут устраиваться на работу на железные дороги Маркет-стрит. Но когда они попадут в полицию, я, например, перееду в деревню. Полицейские всегда должны быть ирландцами.

И красивыми. Это женский довод, но послушайте: о мужчины, разве они, спрашиваю я, не часть гражданской красоты города? Разве не важно, чтобы эти ожившие конные статуи были галантными мужчинами на благородных и статных лошадях? И кто более величествен в живописной жизни города, чем офицер на пьедестале фонтана Лотта, по мановению чьей скипетроносной руки жизнь города движется или замирает. Да, полицейские должны быть красивыми и галантными. Так написано.

Морской пейзаж

Русский холм всегда казался мне экономически недоступным местом для жилья, пока недавно меня не пригласили туда, где люди жили в скромной квартире с хорошим видом на залив. И когда они предложили мне попытаться найти квартиру там, я решила это сделать.

Это было прекрасное утро, когда я отправилась в путь. Там стоял Русский холм, и подобно тому, как Гибралтар ощетинился вооружением, он сверкал окнами, выходящими на море, и одно из них — для меня. Может быть, я могла бы снять несколько комнат у милой итальянской семьи и обустроить их. Ах, латинский квартал, Гринвич-Виллидж, призраки художников, преследующие это место, богемцы, энтузиазм, жажда приключений. Я вся светилась индивидуальностью.

«О, вы хотите морской вид», — сказал агент по недвижимости. — «Не за эту цену, леди».

«Морской вид». Я не хотела морской вид; я просто хотела одно окно, выходящее на море. Конечно, со всеми этими окнами —.

Я оставила агента по недвижимости и начала бродить вокруг. Я спросила группу итальянских женщин, и они хором воскликнули: «Морских видов не осталось». Я ничего не говорила о «морском виде». Я бродила дальше, и все было то же самое. Некоторые были самодовольными, некоторые — сожалеющими, но все они говорили о «морском виде» определенным тоном, как бостонцы говорят «Бостон».

Становилось жарко. Я не могла снять пальто, потому что моя блузка была с кружевной вставкой. Только сетка для волос удерживала меня от полной неряшливости. И все же я не была полностью побеждена, и когда я подошла к милому деревенского вида дому, стоящему в одиночестве посреди современного искусства, и вышел мужчина, я спросила его. В тот же момент в его глазах появился затравленный блеск, и он рассказал мне, как он держался против них и как его годами осаждали, чтобы он сдал свой морской вид, а он не хотел.

Когда я повернулась, чтобы уйти, я встретила ирландского разносчика, и он сказал, что есть десятки свободных квартир по очень разумной цене, и неопределенно махнул рукой в ту сторону, где я искала. Мне нравятся ирландцы, но его жизнерадостное вранье стало последней каплей, и я пошла домой.

На следующий день мои друзья позвонили и сказали, что у них есть для меня морской вид. Я должна была прожить все лето в квартире Со-и-Со, пока их не будет. Так что теперь я здесь. Они артистичны, и я пью кофе из шафрановых чашек на зелено-заливной скатерти на черном столе под бирюзовым потолком с видом на залив из окна.

Но я смиренна, и если когда-нибудь я встречу горячую, уставшую женщину, которая не может найти квартиру на Русском холме, я скажу: «Брось, морской вид — это не так уж много».

Холмоход

Это история для детей, потому что они поймут, что это просто шутка, в то время как взрослые поверят, что всё это правда.

Канатный трамвай — это вовсе не трамвай, дети, а холмоход, нечто среднее между лошадкой-качалкой и взрослой детской машинкой. Он — уроженец Сан-Франциско, его неотъемлемая часть, и преданный член общества «Коренные сыны Золотого Запада». У него есть родственники на Юге, а электрический динь-динь, курсирующий между Веницей и Санта-Моникой, приходится ему двоюродным братом. Некоторые говорят, что он состоит в дальнем родстве с креслами-каталками в Атлантик-Сити. Он совсем не обычен.

Люди, которые им управляют, — его дяди. Родители живут под землёй, заботясь о маленьких машинках. Иногда, если заглянуть в ту дыру возле отеля «Фэрмонт» и быть осторожным, чтобы тебя не переехали, можно увидеть, как они там суетятся. До замужества мама была Марджори Доу из семейства Доу, знаменитых любителей качелей. Дети пошли в мать.

Дяди очень добры и подхватывают холмоходы на руки так нежно, как это сделала бы женщина. Вы, должно быть, видели, как они подхватывают этих малышей и бегут с ними через улицу, чтобы уберечь от автомобилей. А по ночам они укладывают их в маленькие кроватки и слушают, как те читают свою молитву, которая звучит так:

О, боже мой, надеюсь, я смогу, весь день держаться за свой кабель.

Эти холмоходы работают вовсе не на электричестве, а просто притворяются. Ими движут три вещи: чёрная магия, белая магия и чувство юмора. Чёрная магия тянет их вверх по холмам, белая магия сдерживает их на спуске, а чувство юмора — это заслуга ирландских кондукторов. Если прислушаться, можно услышать, как магия исходит из-под земли: «Киббл-кейбл, киббл-кейбл», только очень быстро. В полдень он говорит: «Паттер, паттер, паттер», а перед сном: «Каддл-кидди, каддл-кидди».

Эта магия очень, очень важна. Особенно на спуске с холма. Вы когда-нибудь, мои дорогие, спускались по той пропасти в конце линии Филлмор-стрит? Что удерживает вас от того, чтобы не приземлиться плашмя на нос на Юнион-стрит? Ничто иное, как белая магия. Что мешает вам пролететь от «Фэрмонта» прямо вниз к «Сент-Фрэнсису»? Белая магия.

Чувство юмора тоже очень важно. Допустим, заходит полный человек, кондуктор тут же перепрыгивает на противоположную сторону для балласта. Для этого нужно чувство юмора. Если холмоход полон молодёжи, особенно влюблённых, дядя ужасно трясёт его, но если едут пожилые люди, он едет тихо: «Качайтесь, Марджори Доу», совсем плавно.

Я надеюсь, дорогие дети, что все эти факты заставят вас больше ценить холмоход, и когда вы сидите в нём, так уютно, так близко к улице, катаясь и разглядывая пейзаж, вы будете благодарны за то, что бедным старым лошадям не приходится тащить вас в гору, и что у вас есть это крепкое маленькое создание, чтобы возить вас повсюду. Милый маленький старый холмоход.

Я разменяю, леди

Этот возчик был настоящим жителем Сан-Франциско. А вы знаете, есть такое понятие — «настоящий житель Сан-Франциско». Он коренной житель и даже больше. Его речь выдаёт его. Он произносит «car» как «cahh», а когда удивлён, говорит: «Yeah!». В его глазах застыл смех, и единственное, что его злит, — это сухой закон. Но главное, что я хотела о нём сказать, — это то, что деньги для него лишь средство для трат. Деньги — это случайность в жизни, вот и всё.

Он сказал, что это будет стоить «доллар шесть битсов», и мне было жаль, но у меня была только десятидолларовая купюра. Когда я это сказала, он просто протянул руку, взял её у меня, сказал, что разменяет, и исчез. И вот что примечательно, и именно это сделало его настоящим жителем Сан-Франциско: он даже не подозревал, что я могу усомниться в его честности и в том, что он вернётся со сдачей. И я не сомневалась. Именно последнее меня и удивило. Если бы это было в Нью-Йорке — я ахнула — если бы это было в Нью-Йорке, ни один возчик не осмелился бы на такое, потому что никто бы ему не доверился, а если бы они были такими простаками, чтобы довериться, возчик не уважал бы себя, если бы сам оказался таким простаком, чтобы вернуться со сдачей.

Я никогда не забуду, как была потрясена, увидев груду газет перед аптекой в день, когда приехала в Сан-Франциско: люди брали утреннюю газету, бросали никель и даже сами брали сдачу с дайма. Прямо на тротуаре — куча никелей лежит без присмотра, и никто не обращает внимания. Ну, в Нью-Йорке... в общем, в Нью-Йорке такое невозможно, вот и всё.

Это не потому, что Сан-Франциско не является мегаполисом. Ведь Сан-Франциско — это город в самом существенном смысле, тогда как Лос-Анджелес всегда будет оставаться ужасно большой деревушкой. Дело вовсе не в численности населения. В Коннектикуте мы всегда говорили, что Бриджпорт — это город, а Нью-Хейвен, который был больше, — нет. Это какой-то драйв, искра, «тра-ля-ля», что делает один город городом, а другой — нет. Я не могу объяснить это иначе.

Но при всей своей городской сущности здесь есть странное отсутствие подозрительности, свободное и лёгкое отношение к обычным физическим деньгам, чего не встретишь ни в одном другом крупном городе, кроме Сан-Франциско. В магазинах продавцы спрашивают: «Положить в пакет?», и вы отвечаете именно так, как они надеялись: «О, нет, я просто положу в сумку». В Нью-Йорке, как только кто-то так сделал бы, его тут же схватили бы на выходе как магазинного вора.

Возможно, постоянное использование серебряных монет имеет к этому какое-то отношение. Бумажные деньги можно спрятать. Серебро легче тратится, это все знают. Разменяй пятидолларовую купюру на «железные монеты», и они исчезнут, исчезнут. И всё же дело не только в использовании серебряных денег. В Рино тоже есть серебряные деньги, но в Рино почти не осталось того старого, свободного духа Запада.

Нет, дело в чём-то другом, присущем Сан-Франциско, где подозрительность ещё не сковала сердца людей и где деньги созданы для того, чтобы их тратить.

Сан-Франциско — последний оплот старого, свободного Запада.

Филлмор-стрит

Я иду по Филлмор-стрит. Стараюсь идти очень быстро, глядя прямо перед собой. Нужно иметь сильную волю, чтобы гулять по Филлмор-стрит и удержаться от того, чтобы не потратить все свои деньги. На самом деле, лучше вообще не иметь при себе денег, тогда возникает искушение их сберечь.

В витринах на Филлмор-стрит есть всё на свете — абсолютно всё. Нет ни одной сферы человеческой деятельности, которая не была бы представлена. Каждая нация оставила свой след. Испания — тамале и энчилады. Франция — кондитерская. Италия — спагетти и равиоли. Острова предлагают всё, что связано с хула-хула. Вот венгерский ресторан. А «Обувная мастерская О. К. — починка при вас» — это чисто американское.

Там есть «Ателье Сэма». У меня такое чувство, будто я должна знать этого парня Сэма. Судя по его дружелюбной вывеске, он меня знает. Сэм, Сэм... я должна помнить Сэма.

Хотите покрасить или покрыть лаком? Пожалуйста. Или побриться, или придать форму бровям? Заходите. Вот место, где учат расписывать фарфор. Вот лекарства, корсеты, религия, рыба, статуи, сигары и отборное мясо — всё в один ряд. Мясо на Филлмор-стрит всегда «отборное», «выбранное» или «стойлового откорма». Сомневаюсь, что вы смогли бы купить просто «мясо», даже если бы попытались. Рядом с мясной лавкой, на столике перед букинистическим магазином, лежит романтичный старый «Сент-Эльмо», прославившийся в середине викторианской эпохи. Должно быть, он прибыл на Запад «Пони-экспрессом».

Я всегда останавливаюсь, если есть время, чтобы посмотреть на обувь, ожидающую ремонта. Она похожа на людей, которые уснули в общественном месте, потеряв бдительность и выглядя хуже всего. Возьмите ботинок — настоящий старый ботинок без ноги внутри, и он выглядит таким глупым, так беспощадно выдавая все неровности и странности пальцев своего владельца. В этом есть и своя патетика. Стоптанные туфли уборщицы, сбитые носки детских ботинок, неуклюжие, испачканные глиной сапоги рабочего и счастливые танцевальные туфельки юной девушки.

А за обувью — сапожник. Сапожники всегда философы. Не красавцы, но мыслители. В своих маленьких, тёмных лавках они сидят весь день, опустив глаза, изолированные от «шума и суеты» вокруг, и под мелодию своего «тук, тук, тук» их мысли улетают прочь, чтобы размышлять, философствовать и мечтать.

Теперь мы на углу, где сворачиваем с Филлмор-стрит. Там витрина, полная кукол. Такое множество неказистых кукол. Больше не делают красивых кукол. Их делают похожими на людей. «Характерные» куклы, называют их, и они действительно «с характером». А когда я была маленькой девочкой, кукол делали такими, какими, как нам хотелось, могли бы выглядеть люди. — Повернуть за угол нетрудно.

В холле отеля «Сент-Фрэнсис»

Есть что-то в том, чтобы иметь достаточно денег, чтобы остановиться в «Сент-Фрэнсисе», обедать там и носить там шикарную одежду, что заставляет людей держаться уверенно и с достоинством. Даже когда они не могут себе этого позволить, и их пребывание там — это лишь разовая трата или выход в свет, они ведут себя так же уверенно. А что касается тех, для кого «Сент-Фрэнсис» — лишь эпизод, они ведут себя уверенно, потому что родились такими.

Никогда в жизни я не видела таких уверенных в себе, хорошо одетых женщин, как в холле «Сент-Фрэнсиса». И я не новичок в отельных холлах. На своём веку я повидала немало лучших парадных холлов страны. Есть «Нью-Уиллард». Когда я думаю о «Нью-Уилларде», я вижу неряшливо одетых дам, разговаривающих через лорнеты с молью изъеденными сенаторами. «Селбах» в Луисвилле, «Сент-Чарльз» в Новом Орлеане славятся своими красивыми женщинами, но никто не чувствует себя так свободно и гордо уверенно в парадном холле, как калифорнийские женщины. И никто не одевается так, как они. Они не столько шикарны, сколько элегантны; их костюмы, меха, шляпки с преобладанием оранжевого цвета, их ухоженные ноги и сдержанный блеск делают их самыми красивыми женщинами в Соединённых Штатах.

Прекрасное занятие — на минуту выйти из потока жизни и позволить ему течь вокруг тебя в холле «Сент-Фрэнсиса». Такой парад индивидуальных историй. Изысканно одетая девушка встречает там другую, вскоре появляются двое молодых людей, и все они начинают болтать о пустяках, смеяться над глупыми шутками друг друга и заглядывать в глупые молодые глаза друг друга, как это всегда делали влюблённые. Встревоженный бизнесмен неистово мчится к телеграфной стойке и шлёт телеграмму своей фирме в Питтсбург. Какие-то чопорные, обеспеченные туристы из Ньютон-Сентера, штат Массачусетс, возвращаются с экскурсии, поднимаются в свои номера и поскорее снимают обувь. Группа членов клуба «Элк» входит, сцепившись под руки, и заставляет задуматься о соблюдении сухого закона. Внутри и снаружи среди всех этих движущихся комедий и трагедий порхает, словно оранжевая бабочка, маленький восточный мальчик, посыльный с ангельским лицом выкрикивает: «Мистер Смит», а невозмутимые коридорные стоят наготове по первому зову «Фронт».

Красивая женщина делает шаг вперёд, встречает статного мужчину, и они вместе идут обедать, и почему-то я не думаю, что он её муж, и задаюсь вопросом, не вдова ли она, и решаю, что это не моё дело. Если у неё и есть муж, то, вероятно, это «скверный» тип, который никогда никуда её не водит.

Все, кто проходит мимо меня, выглядят бодрыми, уверенными, счастливыми и процветающими, но я утешаю себя тем, что, вероятно, у каждого из них забот не меньше, чем у меня самой.

Дочка мусорщика

Эта виньетка написана потому, что не могла не быть написана, и несёт в себе надежду, что кто-то, кто её прочтёт, может быть, знает маленькую девочку, чей отец — мусорщик. Допустим, вы сейчас не можете вспомнить никого, кто был бы дочерью мусорщика, всё равно лучше прочитать это, ведь никогда не знаешь, когда можешь её встретить.

Когда встретите, скажите ей, чтобы она не слишком расстраивалась, когда дети в школе дразнят её из-за отца и кричат: «Фу-фу, идёт мусорщик, мусор-мусор-мусор». Скажите ей в такие моменты стараться сохранить своё личное достоинство с помощью философии. Ей это ни капли не поможет, но всё равно скажите.

Скажите ей, что её отец — ужасно полезный человек. Что если бы он перестал работать, то утилизация мусора стала бы личной проблемой каждого, и мамы детей, чьи отцы не мусорщики, были бы вынуждены говорить своим мужьям: «Эд, дорогой, не забудь отнести ведро с мусором в общественный мусоросжигатель по пути в офис».

Скажите ей, что только потому, что её отец собирает грязь, это не позор. Скажите ей посмотреть на людей с высоким положением, которые торгуют грязью. Скажите ей посмотреть газеты. Скажите ей, чтобы она заявила всему миру, что в любой день лучше собирать, чем торговать грязью.

Скажите ей, что когда её отец, сидя на своём огромном вонючем троне, проезжает по углу Пауэлл и Гири, разодетым людям не стоит так уж пренебрежительно смотреть на него. Он — проповедь. Им не понравится он как проповедь так же сильно, как мусорщик, но он всё равно проповедь. Суть в том, что за большинством вещей, которые кажутся изящными и красивыми, стоит тяжёлый труд. Скажите ей, что нет в Сан-Франциско ни одной безупречной кухни, которая не зависела бы от её отца.

И ни одного пира в «Паласе» или «Сент-Фрэнсисе». Кожура от помидоров, кочерыжки от цветной капусты и обглоданные кости. Что бы с ними стало, если бы у неё не было отца? А кофейная гуща и безымянные вещи, которые были забыты и сожжены рассеянными людьми. Расскажите маленькой девочке об Омаре Хайяме и о том, как он мог бы сказать...

О, сколько обугленных тайн отправляется в мусорное ведро, что когда-то поднимались чёрным облаком с кухонной плиты. Скажите ей, что в Йеле есть профессор, чей отец был старьёвщиком. Всё это и многое другое расскажите дочке мусорщика.

«Палас»

Кто-то рассказывал мне о пожилой паре, которая потеряла всё, что у них было во время пожара, и что они держались очень мужественно и не сломались, и даже помогали другим, но когда кто-то прибежал и закричал: «Палас горит!», они оба сели на бордюр и полностью отдались горю.

И говорят, что после пожара первым публичным заявлением, которое было дано миру как доказательство того, что Сан-Франциско возродится, было то, что «Палас» будет немедленно отстроен заново. А человек из Вирджиния-Сити, потомок времён Комстока, сказал мне, что в Неваде говорят о «Паласе» так, как русские говорят о Кремле — как о центре судьбы. То, что я пытаюсь сказать, конечно, это то, что «Палас» — это традиция, точно так же, как «Уолдорф-Астория» — традиция, только совсем не в том же смысле.

«Палас» — отличное место для женщин, которые одни, и место, куда мужчина может без опаски привести «супругу». «Палас», возможно, стильный, но прежде всего он избранный. Он напоминает мне женщин, которые носят костюмы, в основном тёмно-серые, из чистой шерсти, женщин, которые носят две нижние юбки, туфли «Ханан» и шляпы «Нокс», которые носят чемоданы, покрытые бирками иностранных экспрессов, и к которым носильщики бегут навстречу, потому что знают, что эти женщины, может, и не так стильны, зато щедры на чаевые. А ещё «Палас» напоминает мне послеобеденный чай и тот своеобразный смешанный щебет женских голосов, который больше похож на звук птиц в стае и который Поуис называет странным нечленораздельным щебетом, который на самом деле вовсе не речь.

На днях один ухоженный молодой сотрудник отеля повёл меня посмотреть знаменитый старый бар «Паласа» и прекрасную картину Максфилда Пэрриша над ним. Они убрали стойку, а вокруг края бара построили аккуратно отделанную деревянную стену, которая выглядит в точности как большой гроб, гроб Джона Ячменное Зерно. По привычке своего вида я захотела заглянуть через край, и молодой человек, решив, что я подозреваю наличие подпольного бара, подсадил меня, чтобы я могла заглянуть. Я спросила его, почему они не убрали бар совсем, и он с невозмутимой наивностью ответил, что они ждут, «чтобы посмотреть», и что они сохранили стойку «на всякий случай».

Если бы я была реформатором, я бы агитировала за то, чтобы эту удивительно радостную и красивую картину Пэрриша поместили туда, где её можно было бы видеть. Я бы отвезла её в какую-нибудь школу Сан-Франциско, чтобы милый Крысолов и все маленькие пухлые детишки, бегущие следом, радовали школьников.

А теперь я подошла к концу, и всё, что я сказала, это то, что отель «Палас» — это традиция Сан-Франциско, и все в Соединённых Штатах знали это давным-давно.

Сад Зои

Зоя решительно говорит, что это не её сад, а общий. Но это её сад, потому что она ухаживает за ним, и каждое утро с любовью обходит свои цветы, немного подкапывая землю здесь, подвязывая слабых сестёр там, а затем своими ножницами подрезает, стрижёт и прищипывает. Да, это сад Зои.

Всё, у чего хватает духу расти, приветствуется в этом по-настоящему сан-францисском саду. И никому не позволено обижать других. Большие крепкие герани и гордые георгины должны знать своё место и давать шанс нежным лобелиям, гвоздикам, кислице и иберису. Кислица! Как мы ухаживали за ней в горшках в Новой Англии, а здесь, в Калифорнии, благослови её сердце, она бегает повсюду, как коренная жительница. А что касается фуксии, как далеко она ушла от «синих законов».

В саду Зои нет никакой формальности. Бархатцы бродят повсюду самым бродячим образом, а маки, будучи привилегированными особами, всходят, как им вздумается. Затем, как будто этих двоих было недостаточно для калифорнийского золота, есть верная гайлардия с её милыми маленькими личиками-подсолнухами, улыбающимися своей Матери-Солнцу.