«Дважды вокруг циферблата: Лондон днем и ночью»

Однако у самой длинной дороги должен быть поворот; и эта отчаянно затянувшаяся парламентская аллея наконец делает поворот. Раздались неистовые крики «Голосовать — голосовать!», многочисленные зануды, пытавшиеся выступить, были бесцеремонно прерваны и освистаны; и, наконец, посторонним приказано удалиться, и звенит звонок для голосования.

«После нашего повторного допуска», — цитируем мы газету «Таймс» за 185— год, — результаты голосования были объявлены следующим образом:—

For the second reading of the bill 284

Against it 307

Majority against the Government 23

Следовательно, законопроект был отклонен.

На следующий день правительство, возглавляемое благородным виконтом, который носит шляпу, уходит в отставку — «Таймс» отвешивает ему изящный пинок на прощание, намекая, что это была не более чем позорная, бесстыдная, опустившаяся клика, чье кумовство стало невыносимым для нации. За достопочтенным кавказцем, который не носит шляпу, посылает некий его друг — благородный граф, который считается первоклассным мастером составлять ставки на Дерби. За ним, в свою очередь, посылает Его Милостивейший Суверен; и в течение следующих трех или четырех дней только и делают, что бегают вверх и вниз между Букингемским дворцом, Сент-Джеймсской площадью и Гровенор-Гейт; и по прошествии этого времени достопочтенный кавказец обнаруживает себя уютно устроившимся на Даунинг-стрит, с полной свободой снова носить свое золотое облачение.

ДВА ЧАСА НОЧИ: ТУРНИКЕТ МОСТА ВАТЕРЛОО.

Прошло, давно прошло два часа ночи. Многострадальная Палата общин наконец закрылась и опустела, если не считать полиции и ночных сторожей. Последние кэбы на Пэлас-Ярд разъехались: кучера ужасно ворчат на своих козлах, ибо внутри сидят члены парламента, которые никогда не платят больше установленного тарифа. Ирландские депутаты пешком отправились за угол, в Манчестер-билдингс или на Виктория-стрит, где они проживают. Некоторые депутаты в Палате чуть ли не спят. Что касается благородного и побежденного виконта, он бодро рысит домой — презирая и кэб, и экипаж, — неся на плече зонтик, словно в мире ничего не произошло, чтобы вывести его из равновесия.

И вот, впервые с тех пор, как эти часы были пущены в ход, на Лондон опускается нечто вроде глубокого сна. Не то чтобы город совсем притих; он никогда не спит. По улицам бродят ночные гуляки, ночные бродяги. Есть бездомные несчастные, которым негде преклонить голову; есть скрытный преступник, крадущийся в поисках жертвы. И все же все вокруг имеет торжественный, призрачный, неземной вид; газовые фонари мерцают, как погребальные свечи, а далекий крик распутника, вступившего в конфликт с полицией, разносится по улицам странными и содрогающимися эхами.

Стрэнде так тихо, что можно пересчитать шаги, когда они звучат; и бледная луна с жалостью смотрит на эту огромную, лихорадочную, полудремлющую массу. Вот мы наконец стоим у Аппер-Веллингтон-стрит; минута ходьбы направо приведет нас к «Мосту вздохов».

Который никогда не спит! Утром, днем и ночью вращается острый, щелкающий турникет; здесь всегда бодрствующий сборщик пошлин со своим неестественно чистым фартуком. Я называю этого человека Хароном, а река, через которую перекинут его мост, вполне могла бы быть Стиксом. Невозмутимый, неподвижный, безразличное кредо привратника сводится к одному слову — «Полпенни!». Любовь, надежда, счастье, страдание, отчаяние и смерть — что они для него? «Полпенни за мост» — вот все, что он просит! Но «полпенни за мост» он должен получить.

«Пожалуйста, сэр, не дадите ли вы мне полпенни на мост?» Призрак в кринолине кладет руку мне на плечо. Я вздрагиваю, и она спешит через турникет —

“Anywhere, anywhere,

Out of the world,”

возможно. Но я не могу задерживаться на тайнах Моста вздохов. Они относятся к числу «Секретов газа», и изображенного здесь подобия этого места вам должно быть достаточно.

ЧАС ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТЫЙ И ПОСЛЕДНИЙ — ТРИ ЧАСА НОЧИ — БАЛ-МАСКАРАД И НОЧНЫЕ ОБВИНЕНИЯ НА БОУ-СТРИТ.

Когда нечестивый лорд Литтелтон лежал на своем последнем ложе — устланном терниями совести — и был преследуем ужасным предсказанием призрака, явившегося ему в облике белого голубя и сказавшего, что в определенный час определенной ночи он умрет, некоторые друзья, обладавшие крупицей человечности и желавшие добра этому порочному лорду, полагая, что его агония вызвана лишь страхом перед грядущим событием — отчасти нервным, отчасти суеверным, — перевели стрелки часов на один час вперед, и когда пробил роковой, как казалось, час, его светлость вскочил с постели, по-видимому, сильно облегченный, и радостно воскликнул, что он «обманул призрака». Но когда наступило реальное время и на колоколе пробил реальный час, предсказание белого голубя подтвердилось, и нечестивый лорд Литтелтон с криком испустил дух.

Мораль: нет ни малейшего смысла играть с часами. Если бы это было иначе, и если бы меня не удерживало это ужасное предостережение в случае с лордом Литтелтоном, я бы умолял какого-нибудь доброго друга встать на цыпочки и просто отодвинуть часовую стрелку моих часов назад, пусть даже на один жалкий час из шестидесяти минут. Но тщетно. С таким же успехом можно просить мистера Калкрафта отложить его визит в без пятнадцати восемь с новой веревкой, когда закон предал вас в нежные руки этого выдающегося чиновника. С таким же успехом кронпринц Фридрих может умолять губернатора Кюстрина отложить казнь несчастного лейтенанта Катте, «пока он не сможет написать королю». С таким же успехом несчастный маленький Панте, безнадежно запутавшийся в пятый раз за это утро в своем греческом учебнике, может умолять ужасного доктора Бадда пощадить его в этот раз. С таким же успехом я мог бы написать генеральному почтмейстеру, что мне будет неудобно опускать последнюю пачку газет в окно до половины седьмого вечера; или просить Лондонскую и Северо-Западную железнодорожную компанию задержать отправление ночного экспресса на Манчестер, пока я не закончу свое вино с орехами в отеле «Виктория» на Юстон-сквер. Указ издан. Missa est. Суд окончен, и приговор приведен в исполнение; и я могу сказать, вслед за лордом Гризлом в «Томе с пальчик»:

“My bodye is a bankrupt’s shop,

My grim creditor is death,”

который, подобно суровому сержанту, кладет руку мне на воротник и велит следовать за ним в тюрьму именем короля. Хотел бы я быть Панчем, ибо он не только «обманул» призрака, но и палача, и бидла, и мистера Шаллабалу, и свою жену, и самого черта. Хотел бы я оказаться в стране, где время действительно создано для рабов, или где нет часов, чтобы сбивать честных людей с их коньков.

“I wish I were a geese,

For they lives and dies in peace,

And accumulates much grease,

Over there.”

Но я не Панч и не «гусь», если использовать трогательное трансатлантическое выражение, как бы я ни заслуживал этого странного прозвища. Я всего лишь ваш покорный слуга, и это последний час «Дважды вокруг циферблата», так что мне остается лишь попытаться достойно его завершить.

Мы не были обделены общественными развлечениями во время наших странствий. Мы были в опере, в театре, в танцевальной академии и слушали ораторию. Мы ужинали у Эванса и «присутствовали» на поздних дебатах в Палате общин; однако я с грустью признаю, что в Лондоне существуют десятки мест отдыха, куда я мог бы вас отвести и где мы могли бы очень разумно и безобидно повеселиться. Я хотел бы посвятить вас в тайны Кентербери-холла, Политехникума, менестрелей Кристи и восковых фигур мадам Тюссо. Ибо я твердо и решительно придерживаюсь того убеждения, что общественные развлечения — как в помещении, так и на открытом воздухе — в высшей степени способствуют общественной морали, а также свободе и счастью народа. Музыка, танцы и драматические представления, свободные от грубости и беспорядков, являются такими же здоровыми и невинными развлечениями, как залы трезвости, лекции о хвосте кометы или массовые собрания, посвященные обожествлению odium theologicum. Из окна своей маленькой гостиной в Брайтоне я вижу огромный желтый плакат, уродующий глухую стену надписью: «Протестанты! Посетите сегодня вечером Великое собрание!». К черту протестантов (на трибунах), говорю я, и Папу Римского тоже. Что мы сделали такого, что нас постоянно стравливают воинствующие протестанты и неистовые католики? Неужели весь общественный строй должен содрогаться из-за споров о красных чулках кардинала или шляпе ректора? Думаю, их обоих лучше было бы вымести в мусорную корзину, поскольку они имеют к религии не больше отношения, чем мой пудель Буффо к Пороховому заговору. Помогут ли все эти ревущие собрания — протестантские, католические или какие-то еще — где крикливые ораторы, получающие плату за свою теологию за каждую ночь, разглагольствуют, топают и раздувают те вечные костры Смитфилда, святому делу христианства хоть на йоту? Давно уже Шеридан выразил надежду, что больше не будет «скандалов вокруг королевы Елизаветы», а теперь, я вижу, они не могут оставить ту бедную старушку в покое в ее могиле. Некоторые ретивые люди хотят устроить нечто вроде дополнения к «Дню Гая Фокса», чтобы отметить трехсотлетие ее восшествия на престол. Вы, глупые поджигатели! Конечно, «Реформация была благословением»; но знаете ли вы, к чему приведет это ворошение елизаветинского скандала? Знаете ли вы, что существуют такие книги, как «Наследие Коббетта священникам» и «История Лингарда», помимо «Мучеников Фокса» и «Удара молнии для Рима»? Знаете ли вы, что можно доказать, что королева Бесс стоит того же, что и ее сестра: что, в то время как для одних она — Великая протестантская госседарыня, Эгерия Реформации, Героиня Тилбери-Форт, для других она — тщеславная, жестокая, высокомерная старая карга, ничем не лучше, чем должна быть? Которая зарезала Марию Стюарт и отравила Лестера; и которая за каждого протестанта, сожженного ее мрачной сестрой, повесила, выпотрошила и четвертовала по меньшей мере двух папистов, с приятным дополнением в виде того, что их внутренности вырывали и сжигали у них на глазах! Eh! laissons la эти ужасные воспоминания и поблагодарим Небеса за то, что мы живем под властью доброй Виктории, а не безжалостной Елизаветы или кровавой Марии. Разве мудрый, милосердный и щедрый Творец, создавший эту улыбающуюся землю, одаривший нас бесконечным множеством благ для нашего утешения и наслаждения, и в качестве оброка наложивший на нас закон, чтобы мы любили друг друга, в свидетельство нашей величайшей любви к Нему, Который есть сама любовь и нежность; разве Он послал нас сюда, чтобы препираться, сражаться и предрекать друг другу вечную погибель, потому что в наши сердца падает по-разному окрашенный луч божественного Сияния? Здесь есть один пламенный протестант в широкополой шляпе, пользующийся большим авторитетом среди своих собратьев-фанатиков, который несколько дней назад сказал честному мяснику, что если грант Мейнуту будет возобновлен, то через три месяца у нас будут «испанские сапоги»; после чего перепуганный мясник обклеил все свои суставы листовками Великого протестантского собрания, тем самым, конечно, потеряв всех своих клиентов другого вероисповедания. Я хотел бы, чтобы те колокола, которые вечно звенят, приглашая нас прийти и поблагодарить Небеса за то, что мы не «как тот мытарь», вызвонили немного терпимости и милосердия в сердца людей; вызвонили бы немного больше забвения о филактериях и церковных сборах в высоких местах, и о могильных известковых щетках. Если бы люди, которые поднимают весь этот шум и гам и воют против разумных развлечений, вели чистую и добродетельную жизнь и подавали хорошие примеры своим соседям, этот голос не был бы возвышен; но, увы! вот брат Скорбный на скамье подсудимых Суда королевской скамьи за хищения; вот сестра Святая, хлещущая своего ученика; вот господа Сверхправедные в беде из-за фальсификации своих товаров.

Я надеюсь, что это ни в коей мере не противоречит широкой линии аргументации, которую я старался принять в этих статьях, если я честно заявлю, что картина, которую я собираюсь описать, никоим образом не пользуется моим одобрением, более того, во многих отношениях заслуживает порицания и сожаления. Я описываю ее — в ее наименее отталкивающих деталях — просто потому, что это очень заметная черта современной лондонской жизни. Обойти ее молчанием было бы нечестно и лицемерно, и я внес ее в свой каталог тем в самом начале своей задачи, движимый тогда, как и сейчас, решимостью не позволить брезгливости помешать изображению истины — до тех пор, пока эту истину можно было рассказать без оскорбления хороших манер и на домашнем языке. Современный маскарад в Лондоне, по правде говоря, зрелище отнюдь не назидательное. Конечно, нет никакого заметного вреда в том, что несколько сотен человек обоего пола, облаченных в более или менее фантастические костюмы, встречаются в красивом театре и под музыку великолепного оркестра танцуют до трех или четырех часов утра. Но место это небезопасно: люди ходят туда, чтобы развлечься, и действительно развлекаются. Танцевальный зал грандиозного маскарада — это воссоединение эпикурейских страстей, воплощение порока, накрашенного и украшенного блестками. И я торжествующе использую маскарад как аргумент против педантов и кислых лиц, которые хотели бы ограничить развлечения народа и порочно препятствовать им в каждой попытке развлечься. Посмотрите сюда, господа из церковного совета — архиморалисты прихода! Посмотрите сюда, добрый мистер капеллан Пентонвиля, который держит своего любимого душителя в заключении за его грехи! Это не грошовый балаган, не двухпенсовый театр, не дешевый концерт или танцевальная академия — даже не «свободный и легкий» вечер или «шестипенсовые танцы». Магазинные мальчишки не грабят кассу, чтобы прийти на бал-маскарад в Театр Её Величества. Ваш любимый душитель не душил джентльмена на Олд-Кент-роуд, чтобы добыть средства потанцевать с мадемуазель Эфрозиной де ла Галетт с улицы Нотр-Дам-де-Лорет в Париже, облаченной в восхитительный костюм дебардера. Есть, конечно, плавающее население богемы — граждан мира Лондона, принадлежащих к театрам, enfants perdus газетной прессы и так далее, которые допускаются на маскарад бесплатно: эти последние зуавы социальной жизни имеют свободный доступ на дознания коронеров, публичные обеды, спуска на воду кораблей, частные просмотры художественных выставок, ночные репетиции пантомим и королевские свадьбы. Современный газетчик в печати — это воплощение мистера Всея, в частной жизни он — мистер Никто и вообще не считается. Лорд Дерби боится журналиста в печати, но в жизни лакей его светлости смотрел бы на него свысока. «Только литературный человек, пусть постучит еще раз», — сказал бы Джеймс. Поэтому мы ходим везде, как будто мы находимся в «получении семени папоротника». Даже Палата общин изобрела приятную фикцию в пользу джентльменов прессы и с юмором игнорирует их присутствие во время дебатов. Императрица Юлия купалась перед своим рабом-мужчиной. «Называешь это мужчиной», — презрительно воскликнула она. Точно так же не принимается в расчет дополнительный пропуск журналиста или лишний нож и вилка. Он идет под рубрикой «прочее», хотя иногда составляет довольно внушительную фигуру в совокупности.

Но для широкой публики — социальные зуавы — лишь капля в море — бал-маскарад — очень дорогое удовольствие, роскошь, которую нельзя позволить себе без щедрой траты денег. Во-первых, билет — полгинеи. Билет мадемуазель де ла Галетт, если вы галантный кавалер, еще пять шиллингов, если она в костюме; полгинеи, если в домино. Далее, костюм для вас, варьирующийся в зависимости от его экстравагантности — по крайней мере гинея. Во всяком случае, если вы довольствуетесь тем, что появляетесь в обычном вечернем костюме, нужно купить чистые белые лайковые перчатки и лакированные ботинки. А ужин; и вино, ибо шампанское обязательно, по двенадцать и пятнадцать шиллингов за бутылку! (Вы заметите, что всякий раз, когда я становлюсь модно распутным, я начинаю болтать по-французски.) И букет мадемуазель де ла Галетт, и промежуточные закуски, мороженое, кофе, лимонад и прочее; и кэбы, и дикое веселье в порочных окрестностях Хеймаркета после этого. Видите, я довел вас до самого конца главы, и что ночь на балу-маскараде проделает невосполнимую дыру в десятифунтовой банкноте.

По этой причине лиц (мужского пола), посещающих такое собрание, необходимо разделить на три класса: театральные и литературные ничтожества, приходящие туда бесплатно и не особо заботящиеся о месте, раз уж они пришли; молодые городские повесы с большими деньгами, чем умом, которые, боюсь, будут существовать в любую цивилизованную эпоху; и, наконец, главным образом, «денди». Я использую этот термин осознанно, ибо никакой другой не может так точно охарактеризовать их. Длинные, суровые, торжественные, томные, с опущенными рыжеватыми усами, в безупречно сшитых нарядах, с безукоризненными белыми шейными платками, с полузакрытыми глазами, с висящими руками, с ногами, заключенными в зеркальные лакированные ботинки, «денди» вяло прогуливаются по бальному залу с тихим осознанием того, что все эти ослепительные легкомыслия предоставлены для их особого удовольствия — что, собственно, так и есть. Как l’œil du maître qui engraisse le cheval, так и «денди» заставляет бал-маскарад окупаться. Никогда мистер Ньюджент не может раздать столько приглашений; но если «денди» нет в городе или они не собираются в большом количестве в знаменательную ночь, в Театре Её Величества будет плач, а в кассе мсье Жюльена — горе. Должна быть довольно крепкая касса, чтобы выдержать этот tiraillement. Что касается дам, которые являются партнершами в головокружительном танце этих великолепных кавалеров, я могу сказать раз и навсегда, что они — Дочери Порока; мадемуазель де ла Галетт и ее соученицы, англичанки и француженки, присутствуют там, умноженные в пятьсот раз. Я не думаю, что ваш любимый душитель, добрый мистер капеллан, был бы очень успешен в качестве Геркулеса у ног этих Омфал.

ТРИ ЧАСА НОЧИ: БАЛ-МАСКАРАД.

Интересно, сколько сыновей и отпрысков, или кузенов, или племянников, или бесчисленных туманных ответвлений титулованных людей, которые правят нами, владеют нашими землями, нашими водами и птицами небесными, зверями полевыми и рыбами морскими, находятся здесь. Интересно, сколько нитей связи существует в этом бальном театре между этими бабочками и горностаем и сутаной Палаты пэров. Сколько, как много? Ба! Вот молодой Реджинальд Фицмайтер, сын епископа Босфурского, разговаривает с той очаровательной тити в полосатой шелковой юбке и малиновых атласных брюках. Реджинальд в гвардии. Сыновья епископов любят идти в гвардию. Вон маленький Пулекс, чей брат, Тейпли Пулекс, является заместителем министра в Департаменте вопиющих дел. Лорд Клод Миффин только что вошел с сэром Чарльзом Шейкпегсом (который достаточно стар, чтобы знать лучше); и, честное слово, вот идет тот почтенный грешник лорд Холлоуэй с маленькой Фанни Клэйпейнтер под руку. Это не пройдет, милорд; вы можете маскироваться как угодно тщательно в домино и маске с длинной кружевной бородой, но я узнаю вас по этому покачиванию головы вашей светлости из стороны в сторону. Граф Холлоуэй был очень веселым дворянином в свое время. Он женился на мисс Редполл, знаменитом английском контральто, с очень большой пунктуальностью забирал ее театральное жалованье каждую субботу после обеда в три часа и, говорили, бил ее. Тогда он был достопочтенным Джеком Пиллером. Прошли годы, прежде чем он получил титул и поместье Унгентон-парк. Она умерла. Вперед, тогда — вперед, мои благородные денди — если принять стиль джентльменов с наперстком и горошиной. Вперед, все это для вашего удовольствия. Тем временем пусть ваши благороднейшие и преподобнейшие отцы, братья, дядья и кузены встречаются в любой из Палат парламента, встречаются на сессиях мировых судей или на скамье магистратов и создают или разъясняют законы против нечестивых, расточительных, ожесточенных, неисправимо распутных Бедняков. Никакого пива для них, мошенников! Никаких ярмарок, никаких праздников, никаких деревенских гуляний, никаких праздников урожая, никаких театров, концертов, танцев, никакого табака, никаких кроликов, никаких кеглей, никакого крикета — но много закона, и много хорошего тяжелого труда, и полезной овсянки, и укрепляющего дробления камней, и много ваших милых аристократических жен и дочерей, чтобы пробиваться в коттеджи бедняков, задавать им вопросы, за которые, я удивляюсь, им не дают пощечин, совать нос в их домашние дела, заглядывать в их шкафы и удивляться их непредусмотрительности в том, что у них там нечего есть и пить.

Встанем в оркестровой полусфере и понаблюдаем за этой крикливой, пестрой сценой. Если отвлечься от вопросов морали, нужно иметь желчные глаза, чтобы отрицать, что как простое зрелище это достаточно блестяще и живописно. Все, что мог подсказать причудливый вкус и фантазия мсье Жюльена или осуществить хитроумное мастерство опытных театральных декораторов, было сделано здесь, чтобы сделать это место веселым, ослепительным и эффектным. Гирлянды искусственных цветов, делающие величайшую честь искусству бумажника и резчика бумаги, маскируют несколько увядшие украшения ярусов лож; уютные коридоры и лестницы приятно замаскированы обилием алого сукна и ковровой дорожки; люстра необычайного размера, ибо к ее хрустальному убору добавлено множество сверкающих гирлянд; узоры из стекла и узоры из газа мерцают и излучают свет со всех сторон: не хватает лишь сладострастного подъема музыки, чтобы побудить нас «гнаться за сияющими часами на летучих ногах» и сделать все «веселым, как свадебный колокол».

Поистине, этот хорошо укомплектованный оркестр заслуживает более достойной арены для своих усилий, чем это вульгарное место для танцев. Дребезжащая арфа, хриплая флейта и скрипка с треснувшим голосом, возможно, с грязным старым барабаном, с двумя вечными синяками на его пергаментных щеках, где их бьет палка, как жену неисправимо пьяного сапожника — инструменты, подобные тем, которые вы можете услышать истерзанными в любой вечер за пределами Моголов на Друри-Лейн: они были бы вполне хороши для ruffiani (под которыми я вовсе не имею в виду «головорезов») и bona robas маскарада, чтобы танцевать под них. Но этот оркестр, многочисленный, как он есть, состоит из отборных людей: это императорская гвардия ветеранов игры на скрипке, фаготе и корнет-а-пистоне. Даже джентльмен, который исполняет партию треугольника, — солист; а свирепого вида иностранец, который занимается малыми барабанами, — самый известный tambour в Европе. В отбивании chamade он стоит один, и его дробь не имеет себе равных. Стыдно говорить: вы найдете среди этих артистов духовых и артистов струнных инструментов, валторн и кларнетов, теноров и вторых скрипок, которые в оперный сезон считаются достойными того, чтобы ими управляла волшебная палочка Просперо в лайковых перчатках Коста или направлял волшебный смычок искусного Альфреда Меллона. Неплохое призвание для них — играть и дуть для развлечения бездельников в костюмах дураков и наглых девиц в бархатных брюках! Да они могли бы исполнять свои партии в симфониях Бетховена и мессах Моцарта. И ты тоже, Жюльен Великолепный, маэстро амброзиальных локонов, мягко-роскошных бакенбард и усов, gracilis puer вышитого нижнего белья, панталон с галунами, фрака с отделкой из муар-антик, бриллиантовых запонок и пуговиц на рукавах! Неужели ты не мог найти более достойного ристалища для своих рыцарских выходок? Увы! к некоторым людям, сколь бы талантливыми они ни были, шарлатанство, кажется, прилипает, как репей, и не уходит. Жюльен, должно быть, подхватил это пятно в битве при Наварине или в Саду Турк, и оно осталось с ним с тех пор. Нет ни малейшей необходимости для этого умного, доброго и действительно искусного музыканта — которому дело хорошей и даже классической музыки в Англии многим обязано — быть шарлатаном; но я полагаю, он не может с этим поделать. Он родился под вращающейся звездой фейерверка и ввел бы синий огонь в Траурный марш из «Саула». Так бывает со многими. Они могли бы быть Абернети, но предпочитают быть Дулькамарами; они могли бы быть Галилеями или Коперниками, они предпочитают славу Калиостро или Каттерфелто. Был бедный дорогой Алексис Сойер, такой доброй души христианин, какого только можно найти, восхитительный повар, изобретательный гений, храбрый, преданный, самоотверженный человек, который служил своей приемной стране в Крыму лучше, чем многие титулованные кавалеры ордена Бани. У него не было призвания быть шарлатаном; не было никакой земной причины, по которой он должен был наводнять газеты рекламой и носить невозможные брюки или жилеты из парчи, скроенные по диагонали. Человек обладал огромными природными способностями, мог думать, да и делать вещи; однако он так постоянно шарлатанствовал, что многие люди считали его просто поверхностным претендентом, а некоторые даже сомневались, умеет ли он вообще готовить. Тем не менее он был мастером своего трудного искусства, хотя в последние дни он не часто им пользовался. Гризье устал от фехтования. Вордсворт не писал много после того, как стал лауреатом. Кисть сэра Эдвина сейчас довольно праздная. Но я отведал сочных деликатесов, приготовленных самым изысканным образом искусными руками прославленного шеф-повара: и я говорю вам, что он мог готовить, когда хотел, как святая Зита, покровительница генуэзских кухарок. И я думаю, что знаю, и могу отличить компот от коровьей ноги, пообедав в свое время так же хорошо и так же плохо, как любой человек моего возраста и положения.

Что сказать мне об этом движущемся, живом калейдоскопе, мерцающем и сверкающем в этом обширном пространстве? В самом деле, крайне трудно сказать что-либо о внешнем облике бала-маскарада, что не было бы сказано уже сотни раз. Вы принимаете как должное весьма значительную примесь обычных вечерних костюмов, которые носят «денди» и прочие, и которые испещряют галактику ярких нарядов бесчисленными черными точками. После этого мы все знаем, чего ожидать и кого встретить. Грим, мушки, блестки и жемчужная пудра, безвкусное золото и серебро (скорее, я бы сказал, больше похожее на латунь и олово) и поддельное кружево. Фальшивые охотники на лис, по большей части с семитскими чертами лица, в поблекших алых камзолах, помятых замшевых штанах и сапогах с отворотами, не знавших щавелевой кислоты, размахивающие хлыстами, которыми они чаще стегали собственные плечи, нежели бока «кляч», на которых восседали; они прикрывают рты ладонями в сомнительных белых лайковых перчатках или голыми, покрытыми грязью костяшками пальцев, на которых красуются крупные кольца с мозаикой, выкрикивая «Йойкс!» и «Харк-эвей!» в нос. Студенты в академических шапочках и развевающихся мантиях, которые носят олухи, знающие об Оксфорд-стрит куда больше, чем об Оксфордском университете. Барристеры, которым скорее самим потребовалась бы защита, чем им самим защищать кого-то. Фельдмаршалы с ярмарки Святого Варфоломея в костюмах, столь же похожих на наряд того, кто едет на плачевной белой лошади перед пряничной каретой лорда-мэра, или на Бомбастеса Фуриозо из фарса. Карлы Вторые, обладающие всей распутной наглостью этого монарха, но лишенные его остроумия или веселья. «Красные корсары» и «Конрады-пираты», чьи морские приключения ограничились потасовкой на борту грошового пароходика; албанские, хиосские и сулиотские вожди в положенных фесках, килтах, ятаганах и ламброхинах, в ортодоксальных «белоснежных камизах и лохматых капотах», которые играют свои роли куда правдоподобнее своих товарищей, ибо большинство из них — отъявленные «греки». Несколько бедуинов — костюм живописный, но недорогой: на пенни испанской лакрицы, чтобы выкрасить лицо; пара ситцевых простыней для кафтана и бурнуса, с кисточкой от красного шерстяного шнурка для звонка в качестве завершающего штриха — и ваш Абд-эль-Кадер готов. Полдюжины маркизов времен Людовика XV. Множество монахов: рясы и капюшоны из серого полотна, веревка вместо пояса, четки из деревянных бусин за пенни, да стоптанные туфли, превращенные в сандалии — это так же дешево, как и эффектно. Рыцарь в полных доспехах (из картона, оклеенного фольгой); Робинзон Крузо, вечно попадающий в жалкие переделки, со своим зонтиком из козьей шкуры (шерстяным); медведь, демон и китайский мандарин. Перечислив их, я обнаруживаю, что отметил самые распространенные виды маскировки среди английской мужской части костюмированной толпы. Но есть еще один весьма заметный элемент на этих выставках: иностранный. Прошел век с тех пор, как Джонсон сказал нам в своей язвительной сатире «Лондон», что английская столица — это...

“The needy villain’s general home,

The common sew’r of Paris and of Rome.”

Поразительно, сколько иностранного сброда и пришлых негодяев объявляется на маскараде. Лестер-сквер и Пантон-стрит, эти клоаки Хеймаркета и Сохо, извергают на танцевальный пол бородатую и напомаженную пену своих закоулков, пропахших несвежим похлебным варевом. Они приходят по приглашениям и не ужинают; скорее, околачиваются вокруг «дочерей глупости» и «сыновей легкомыслия», чтобы выманить и вытрясти мелкие серебряные суммы, на которые потом играют в азартные игры в отвратительных «притонах» и прокуренных игорных домах в трущобах Лестера, до сих пор не разогнанных зоркими полицейскими. Гомер нередко дремлет в Скотленд-Ярде. «Нет никого слепее тех, кто не хочет видеть», — шепчут злопыхатели. Эти иностранцы — бесстыдные, опустившиеся мошенники, по большей части бросающие незаслуженную тень на честных и безобидных приезжих; типы, которые «известны полиции» в Париже и имеют второй дом в Депо префектуры — притворяются дешевым, но вполне маскарадным персонажем Пьеро. Этот маскарадный костюм очень легко изготовить. Полагаю, хватило бы затрат в один шиллинг и девять пенсов. Куртка из белого ситца с непомерно длинными рукавами, как у расстегнутой смирительной рубашки; панталоны из той же белоснежной дешевки и алые туфли; сколько угодно безвкусных ситцевых бантов любого цвета по бокам, жабо вокруг шеи, там, где должны быть колодки позорного столба или ошейник гарроты; лицо, которое должно быть клеймено палачом, густо заштукатурено мукой, чтобы у негодяя не было места покраснеть, даже если бы легкая рука мимолетной совести ударила его по щеке и велела вспомнить, что у него когда-то была мать и он не всегда был адъютантом Вельзевула; коническая картонная шапка, похожая на колпак для тушения свечей — вот вам и Пьеро. Англичанин иногда пытается изобразить его, но обычно терпит неудачу. Чтобы хорошо «держать» образ, необходимо проделывать бесконечные обезьяньи трюки, с веселым равнодушием сносить пинки, неистово танцевать и издавать серию пронзительных криков в конце каждого танца. Иначе вы не настоящий Пьеро; а эти изящества чужды нашим флегматичным манерам.

Еще один излюбленный костюм на бале-маскараде — «Почтальон из Лонжюмо». Он во Франции почти вымер, как и наши старые английские почтовые курьеры. Железные дороги с ужасающей быстротой отправили его на запасные пути забвения. Только его Императорское Высочество принц Жером Наполеон — которого парижане упорно называют «дядюшкой Томом», потому что, говорят они, Наполеон I, его брат, был «великим человеком», Наполеон III, его племянник, — «маленьким человеком», так что этот, должно быть, «дядюшка-человек» — или Том — этот посредственный старый джентльмен, которому всю его долгую жизнь всегда везло быть размещенным, накормленным и получающим пенсию за чужой счет (однажды ему даже буквально выкроили королевство), все еще содержит штат почтальонов из Лонжюмо, которые под звон колокольчиков, щелканье кнутов и крики «а! э! гоп!» направляют его толстых, белых, прогнутых нормандских почтовых лошадей, когда его Императорское Высочество едет в Сен-Клу или Шантийи в своей карете. Это причудливый, довольно подходящий костюм: лакированная шляпа с полями, расположенными под углом, широкая золотая тесьма, кокарда размером с блин и разноцветные ленты; короткий парик с хорошо напудренным хвостом; куртка с красной отделкой и двухдюймовыми фалдами; пуговицы как крышки от кастрюль и металлическая бляха на левом рукаве; алый жилет, двубортный; замшевые штаны, окрашенные шафраном; высокие сапоги с отворотами, причем смазанные, заметьте, а не начищенные гуталином; длинные шпоры и хлыст, незначительный по рукоятке, но огромный по длине ремня. Это почтальон его Императорского Высочества, и это же, за вычетом шпор, — почтальон бала-маскарада.

А дамы? Я сдержан. Я нервничаю. Я отступаю. «Мне не нравится», как говорят дети. Ступайте в Национальную галерею и посмотрите на картину Тернера «Фрина идет в баню как Венера». Среди дикой толпы вакханок и прочих, окружающих эту молодую особу, вы найдете костюмы столь же экстравагантных оттенков, столь же пестрые, как те, что поражают чувства здесь. Только среди маскарадных гостей не ищите гармонии цвета или симметрии линий. Все здесь режущее глаз, разрозненное, безвкусное и балаганное. Вы ошибаетесь, если полагаете, что я собираюсь подробно рассуждать о сверкающих полуобнаженных телах, кружащихся здесь. Ступайте прочь, вы, распутные девицы! Вам придется найти другого составителя описей. Идите и исправьтесь, купите корсеты из конского волоса, «вериги» и черепа, если хотите, и отправляйтесь в пустыню, чтобы умерщвлять там свою плоть. Увы! Распутницы смеются надо мной и говорят, что единственный способ, которым они согласны терпеть конский волос, — это в кринолине. Ступайте прочь и вспомните судьбу некой Джанет, фамилию которой я забыл, осужденной шотландскими старейшинами в первые дни Реформации на порку и позорный столб за то, что она надела «пару штанов». Увы! Дебардеры лишь насмехаются надо мной и называют меня стариканом.

Существуют, однако, три квазиженских костюма, которые стоит здесь высмеять. Есть молодая леди в костюме для верховой езды, которая настолько явно не привыкла носить такую одежду, настолько жалко чувствует себя в ней, не зная, как приподнять складки с амазонской грацией, и спотыкающаяся на каждом четвертом шагу, что она выглядит скорее смешной, чем вызывающей. Есть «мичман»: пара белых брюк, отложной воротник, короткая куртка и фуражка с золотым галуном, которые, как считается, отвечают всем требованиям этого костюма. «Мичман» крадется в самом жалком состоянии, на полусогнутых ногах, или, в крайнем случае, пытается пуститься в неистовую гимнастику, которая заканчивается конфузом и позором. И, наконец, самое отвратительное для меня — это «шалунья». Против шалуний в их естественном состоянии — в гостиной, на лужайке, на качелях, в игре в жмурки или в «колечко» — честному человеку нечего возразить. Мне самому нравятся шалуньи, когда они не дергают вас слишком сильно за волосы, проявляют хоть немного жалости к вашим пальцам ног и воздерживаются от того, чтобы называть вас «злым, ворчливым стариканом», когда вы мягко намекаете, что пора ложиться спать. Но шалунья лет двадцати пяти, с мертвенно-бледным лицом, нарумяненная, с коралловым ожерельем, льняными косичками, в переднике, с синим кушаком, в брюках с зубчатой каймой, с голыми руками и скакалкой: уберите эту шалунью, говорю я, быстро, кто-нибудь, и принесите мне Горгону или Фурию, готтентотскую Венеру или женщину со свиным рылом! Что угодно, лишь бы сменить обстановку. Прочь эту шалунью, и отвезите ее поскорее в ближайший пансион, где потомок матушки Браунригг все еще размахивает своим березовым скипетром.

Зафиксировано, что Томас Карлейль, главный среди британских писателей-прозаиков, однажды в жизни присутствовал в этом самом театре на представлении итальянской оперы. Он досидел даже до балета и ушел, полный странных раздумий. Я бы отдал одно из двух своих ушей (ибо знайте, я глух на левое ухо, как большинство людей, которые вели порочную жизнь в молодости, и, отрастив длинные волосы, мог бы легко обойтись без этого лишнего лоскута плоти и хряща), если бы мог убедить Томаса посетить маскарад. В следующем издании «Sartor Resartus» наверняка появилась бы новая глава. Ибо все эти разнообразные франтовства и наряды, домино, помятые маски с рваными кружевами, поддельное золото, грязные перья, жестяные шпаги, мех кролика и крысиные хвосты, хлопковый бархат, чулки с «просечками», потертые эполеты, перешитые юбки — все это наводит на глубокие мысли о «мешке». Все это пахнет старьевщиком. Неотступно преследует мысль о старом тряпье из Винегар-Ярд и лавках подержанной женской одежды, о конечном перемещении этого желтого хлама на Петтикоат-лейн и Рэг-Фэр. И эти перешитые лоскуты ярких нарядов не лишены историй — одни серьезные, другие веселые, третьи абсурдные, четвертые ужасные. Их носили аристократические юнцы на Итонском Монтеме — угасших сатурналиях патрицианского «попрошайничества». Те тусклые парчовые ткани и корсажи швейцарских пастушек украшали фигуры светловолосых дочерей знати на костюмированных балах. Великие актрисы или певицы декламировали или пели в этих атласных платьях, прежде чем их презрительно отбрасывали, отдавали костюмеру, продавали еврейскому торговцу, перешивали в туники или пажеские плащи, украшая новыми бирками и отделкой. Настоящие барристеры и веселые молодые студенты колледжей носили те парики, мантии и академические шапочки; настоящие капитаны щеголяли на смотрах в тех расшитых туниках и эполетах; быстрые лошади несли те алые камзолы и замшевые штаны по пересеченной местности, но уже с настоящими охотниками на лис внутри. Где их первоначальные владельцы? Утонули, застрелены, мирно истлели, обанкротились, уехали за границу, вознеслись в Палату лордов или повешены. Кто знает? Возможно, они слоняются здесь как «денди», не узнавая своих старых мундиров и академических одежд, которые теперь носят самозванцы и бродяги. Кто может сказать? Где передник нашей юности и первая охотничья куртка подросткового возраста? «Где прошлогодние снега?»

Но Томас Карлейль не пришел бы в это место в своем возрасте и в такое время утра; и, между нами говоря, я думаю, что нам тоже пора уходить. По правде говоря, место становится совсем неспокойным. Шампанское и непрерывное упражнение «легких фантастических ног» сделали свое дело. Предпринимаются танцы дикого и бессвязного характера, напоминающие «Шалуп», «Грозовой тюльпан» и ненавистный муниципальным властям «Канкан». Распорядители бала, кажется, похвально стремятся очистить зал. Давайте возьмем наши пальто и сбежим из Вавилона, пока маски не стали буйными.

Поток маскирующегося человечества, мужского и женского, начинает изливаться через коридоры и наружу под портик. Пора. Кэбы и бромы — «денди» приехали на бромах — хитрые, злые маленькие изобретения; полицейские хрипло кричат, а слуги мечутся вокруг.

Я так и думал. Я знал, чем это кончится. Ссора, конечно. Тот большой Почтальон из Лонжюмо часами сносил это с удивительным терпением; но поведение кавалера в костюме Карла II превзошло всякое человеческое терпение. Она — кавалер есть она — подбила Пьеро (англичанина, на удивление, и безнадежно пьяного шампанским) сбить почтальона с ног. Тот сначала жалобно плакал, но, набравшись храбрости и, возможно, не желая быть униженным в глазах дебардера в бархате цвета кларета, дико лягнул обидчика своими сапогами. Затем кавалер расцарапал ему лицо; затем дебардер в цвете кларета упал в обморок; затем мистер Эдвард Клифейкер с Чарльз-стрит, Друри-Лейн, вор, ловко вынырнул из-под колес кареты и вытащил из кармана лорда Холлоуэя батистовый платок мисс Клэйпейнтер; затем А 22 вытащил дубинку и нанес безобидному охотнику на лис сильный удар по голове; затем четыре студента-медика закричали «Пожар!», а пьяный уличный торговец, который вообще не был на маскараде, а тихо шатался домой, вызвал лорда Клода Миффина на дуэль; затем Нед Раггабоунс и Робин Барелегс, уличные мальчишки, начали делать «колеса» посреди толпы; затем полиция нагрянула в большом количестве и, поколотив множество людей, которые ни в малейшей степени не были причастны к беспорядкам, наконец выбрала нужных лиц и уволокла воинственного Пьеро и беспорядочного кавалера в полицейский участок. Справедливости ради следует отметить, что никаких подобных скандальных потасовок не происходит в пределах самого театра. Распорядители и дежурная полиция следят за этим: но такие маленькие происшествия случаются снаружи после самых благопристойных маскарадов.

ТРИ ЧАСА УТРА: НОЧНЫЕ ОБВИНЕНИЯ НА БОУ-СТРИТ.

Итак, в полицейский участок, в обитель плена и зал правосудия. Жалующийся почтальон и его друзья в сопровождении пестрой процессии оборванцев триумфально движутся вперед. Мы тоже последуем за ними?

В удобной, освещенной газом будке, окруженный книгами и бумагами, с огромным фолиантом с незакрепленными листами, открытым перед ним — поистине книгой Судеб — сидит человек с лицом Радаманта, часто застегнутый на все пуговицы в пальто; ибо будь то знойный июль или холодный декабрь, в три часа утра всегда холодно. Не самая приятная у него обязанность: сидеть всю долгую ночь перед этим фолиантом, курение запрещено, полагаю, лишь тайком можно позволить себе теплые алкогольные напитки: сидение прерывается лишь случайными вылазками в ночной воздух, чтобы навестить полицейских на их различных постах и узнать, какие злые дела творятся этой ночью и утром — пока заместитель берет на себя ответственность за фолиант. Обязанность, возможно, столь же обременительная, как у спикера Палаты общин: но, ах! совсем не такая утомительная. Ибо человеку с лицом Радаманта в пальто приходится временами выслушивать рассказы об ужасных убийствах, отчаянных кражах со взломом, душераздирающих самоубийствах, о нищете и страданиях, от которых ваша душа содрогается, а сердце заболевает; а иногда и о более веселых историях — безрассудных выходках, пьяных проделках, дерзких трюках, изобретательных мошенничествах, нелепой ревности, ссорах и тому подобном. Но все они — будь то убийство или кража мышеловки — заносятся в этот огромный свободный фолиант, который, по сути, является протоколом обвинений; человек с лицом Радаманта в пальто — всего лишь полицейский инспектор на ночном дежурстве, сидящий здесь за своей мрачной работой за пятьдесят или шестьдесят шиллингов в неделю. Задача более трудная, чем даже работа помощника редактора газеты, по моему мнению.

У него было много дел с девяти часов вчерашнего вечера. Одно за другим «обвиняемые» доставлялись, и час за часом представали перед ним в этом маленьком доке с железной решеткой. Некоторые были уголовными обвинениями: хмурые, с нависшими бровями, с выдающейся нижней челюстью типы, которые бывали здесь много раз раньше и, вероятно, будут еще много раз. Множество ирландских обвинений, тоже: нищие, скандалисты, препятствующие движению на тротуарах — все ужасно говорливые и бранчливые; многие с грязными младенцами на руках. Одно или два таких обвинения лежат сейчас, довольные пьяные кучи тряпья, в женских камерах. Множество юных обвиняемых, сущие дети, помилуй их Господь! вметенные и выметенные; иногда брошенные в камеры — их коробки с запалами или обрубки метел отобраны у них. Обвинение в избиении жены; грубый резчик, который бил свою жену ножкой от фортепиано. Несчастная женщина, вся в крови и слезах, даже сейчас очень неохотно дает показания и умоляет инспектора «отпустить Билла; он не хотел ничего плохого». Но он заперт, отправляясь в заключение с утешительным заверением своей жене, что он «покончит с ней» при первой же удобной возможности. Осмелюсь сказать, он сделает это, когда его шесть месяцев каторжных работ закончатся. Было также обвинение в карманной краже, денди первой величины, который важничал, крутил монокль и сосал свой бриллиантовый перстень, находясь в доке, и заявлял, что ничего не знает о часах джентльмена, он был «чист». Однако он сломался, когда его обыскивали, и после обнаружения часов — ибо он упустил сообщника, который обычно «прикрывал» его — перешел на сквернословие и выражение надежды, что его не будет судить «старый Брэмвелл», имея в виду ученого судью с таким именем. С некоторыми из этих обвинений было покончено быстро, в то время как рассмотрение других заняло значительное время. По мере того как ночь становилась глубже, начали поступать обвинения в пьянстве и беспорядках, а также в пьянстве и неспособности передвигаться; но одно за другим они были улажены спокойным, деловым образом, и «обвиняемые» либо освобождены, либо, если имелись достаточные основания для их задержания, спят, протрезвев, или пережевывают мысли о сладких и горьких фантазиях в соседних камерах.

«Я думал, бал-маскарад принесет нам работу», — замечает инспектор сержанту, когда Пьеро вносят, кавалера втаскивают, а почтальон и его друг негодующе шествуют — все это в сопровождении отряда полиции в участок: «Ну, тогда, F 29, в чем дело?»

F, или X, или Z, или какой бы ни была его отличительная буква или цифра, дает краткое изложение ссоры, насколько он знаком с ее фазами, очень похожее на стиль обвинительного акта французского императорского прокурора, который всегда настолько разрушителен, насколько это удобно сделать против лица, находящегося под стражей. Почтальон следует со своим заявлением, кавалер прерывает его негодующим отрицанием всего, что он сказал, яростно настаивает на обвинении почтальона в убийстве и нападении и, в конечном счете, выражает желание узнать, что он, инспектор, думает о себе, желание выцарапать глаза F 29 и горячую амбицию «разобраться со всей этой кучей». «Не говорите все сразу», — увещевает инспектор, но они все будут говорить одновременно, и Пьеро, просыпаясь от пьяного транса, клянется прерывистым голосом, что он «п-п-п-профессиональный человек и высокопочтенный», а затем оседает, успокоившись, на передней части дока, в позе, очень напоминающей ту, которую иногда принимает знаменитый мистер Панч.

«Там, уберите его», — говорит муниципальный чиновник, указывая сурово-презрительным пальцем на Пьеро. «И уберите ее», — добавляет он, указывая на кавалера. «А вы, сэр», — продолжает он, обращаясь к почтальону, — «подпишите свое имя и адрес здесь и позаботьтесь о том, чтобы быть в суде в десять утра. И я бы посоветовал вам идти прямо домой, иначе вы скоро снова окажетесь здесь, с кем-то, кто позаботится о вас. Интересно, будет ли у нас еще кто-нибудь», — устало говорит он своему сержанту, когда пленников уводят, а комната очищается.

Это не так уж важно, ибо третий час прошел, и когда мы выходим на улицу, часы на соборе Святого Павла бьют четыре. Вот! Двадцать четыре часа завершены, и мы продвинулись, пусть хромая и несовершенно, «Дважды вокруг циферблата». До свидания, дорогие читатели — приятные спутники моих трудов. До свидания, толпы призрачных друзей и призрачных врагов, чей почерк — в похвале, в упреке, в соболезновании, в сочувствии, в шутке и всерьез — достаточно виден мне на многих страницах, лежащих передо мной в этот момент, но чьих лиц я никогда не увижу по эту сторону могилы. Ваши улыбки и хмурые взгляды отныне принадлежат прошлому, ибо моя скромная задача выполнена, и Часы остановлены.

КОНЕЦ.

СНОСКИ

[1] Газета послеобеденного времени под названием «Evening Mail», редко встречающаяся в столице, но широко распространяемая в провинциях, особенно в колониях и в Соединенных Штатах, издается как своего рода вечерний громовержец в офисе газеты «Таймс».

[2] «Колокола».

[3] Имя этого старика было «Корни», по крайней мере, я никогда не знал его под другим именем. Он был заключенным годами; и, будучи британцем, который «стоял на своих правах» и был за «свободу мнений», доставлял губернатору огромное количество хлопот. Думаю, одним из самых счастливых дней в жизни капитана Хадсона должен был быть тот, когда «Корни» (который, как оказалось, вообще не должен был быть заключен в тюрьму) получил освобождение. Я слышал, что он сразу же снял жилье в соседнем угольном сарае и подавал иск (в качестве бедняка) против губернатора за незаконное тюремное заключение и неправомерное удержание имущества примерно раз в две недели.

[4] Сахар, произведенный свободным трудом в первых двух: сахар, произведенный рабским трудом в ящиках.

[5] См. страницу 30.

[6] Боюсь, что эту легенду следует рассматривать как то, что газета «Таймс» назвала, в отношении тонкого чувства чести старого Питера Теллуссона, при обеспечении возможного возврата имущества, оставленного на его попечение древней знатью Франции, — «современным мифом». Аналогичная история, касающаяся появления настоящего демона на сцене, в дополнение к тем, кто является частью действующих лиц, рассказывается в связи с Эдвардом Алленом, актером; и сверхъестественное посещение, как говорят, заставило его оставить сцену как профессию и основать Далвичский колледж.

[7] Дамы появляются в галерее перед обедом, покидают ее после того, как произнесена молитва, и угощаются в прихожих мороженым, кофе и шампанским. Они возвращаются, когда начинаются произнесение речей, распитие вина и пение песен.

[8] Этот абсурдный пережиток эпохи свечных щипцов, который примерно так же согласуется с драматическими приличиями, как исполнение роли Макбета Гарриком в костюме капитана гвардии, был отменен — насколько это касалось его восхитительных шекспировских возрождений — мистером Чарльзом Кином.

[9] Которая снова вышла замуж и погасила себя. Так же поступила Мария Луиза, так же поступила миссис Шелли. Они будут выходить замуж снова, эти бессовестные женщины.

[10] Этот милый маленький театр преуспел благодаря гению и упорству мисс Суонборо, при поддержке восхитительной труппы.

[11] Существует любопытная история об этой таверне «Зеленый дракон», туманная запись, скрытая в пыльных архивах «Государственных процессов». В примечании к одной из тех хроник преступлений и страданий намекается, что дочь палача Карла I была барменом в «Зеленом драконе» во времена правления королевы Анны.

[12] «Он сначала создал великанов, а потом убил их». — Филдинг, «Том Тамб».