«Традиция: преимущественно в отношении мифологии и права народов»

[85] См. "Мифологию" Брайанта, II.

[86] После изложения своей собственной теории г-н Грот говорит: «Именно с этой точки зрения мифы важны для любого, кто хочет правильно оценить общий тон греческой мысли и чувства, ибо они были универсальным умственным багажом эллинского мира, общим для мужчин и женщин, богатых и бедных, невежественных и просвещенных; они были в памяти каждого и на устах каждого, в то время как наука и история были ограничены сравнительно немногими. Мы знаем из Фукидида, как ошибочно и небрежно афинская публика его дня сохраняла историю Писистрата, всего лишь столетие назад; но приключения богов и героев, бесчисленные объяснительные легенды, привязанные к видимым объектам и периодическим церемониям, были темой общих разговоров, и каждый человек, не знакомый с ними, оказался бы частично исключенным из симпатий своих соседей». — "История Греции", I, с. 608; ср. ниже, гл. XI.

[87] "Древнее право", с. 117.

[88] "Pour trouver le veritable objet de ces dernières solemnités, dont les motifs sont compliqués, nous nous attachons à analyser leur cérémoniel et à chercher l’esprit de leurs usages; et cet esprit achève de nous faire reconnaître l’objet que nous n’avions d’abord qu’entrevu ou soupçonné, quelquefois même il nous développe encore la nature des motifs étrangers et mythologiques, et ces motifs se trouvent pour la plûpart n’être que des traditions du même fait qui ont été ou corrompués par le temps, ou travesties par des allégories". — Буланже, "L’Antiquite devoilée par ses Usages", I, 31.

[89] См. другие линии предания, указанные в кн. III, гл. III, у де Местра, "О Папе".

[90] Сэр Дж. Леббок, введение к "Каменному веку" Нильссона, XII.

[91] Например, г-н Грот говорит в своем введении, что через комбинацию и иллюстрацию скудных фактов «общая картина греческого мира может быть теперь осмыслена со степенью верности, которую, учитывая наши несовершенные материалы, любопытно созерцать».

Герцог Аргайл ("Первобытный человек", с. 24) говорит: «В определенных пределах не подлежит спору, что раннее состояние человечества доступно исследованию. Современная история достигает определенного предела. Существующие памятники дают свои свидетельства на значительном расстоянии дальше. Предание имеет свою собственную область, еще более отдаленную; и в последнее время геология и археология встретились на общей почве — почве, на которой человек и мамонт были найдены вместе».

[92] Гиббон ("Закат и падение", I, 353) говорит: «Но вся эта хорошо проработанная система германских древностей уничтожается одним фактом, слишком хорошо засвидетельствованным, чтобы допускать какие-либо сомнения, и слишком решительного характера, чтобы оставить место для какого-либо ответа. Германцы во времена Тацита не были знакомы с использованием букв, а использование букв — это главное обстоятельство, которое отличает цивилизованный народ от стада дикарей, неспособных к знанию или размышлению. Без этой искусственной помощи человеческая память всегда рассеивает или портит идеи, вверенные ее попечению». Сравните с Кольриджем, ниже, с. 122; Озанамом, ниже, гл. XIII.

[93] Евсевий ("Церковная история", гл. XXXVI), говоря о св. Игнатии, говорит: «Он увещевал их твердо придерживаться предания апостолов; которое, ради большей безопасности, он счел необходимым засвидетельствовать, предав его письму». Я не припомню, чтобы видел это процитированным в свидетельство и доказательство церковного предания.

[94] Гоге ("Происхождение законов", I, 29) говорит: «Первые законы всех народов были составлены в стихах и пропеты. Аполлон, согласно очень древнему преданию, был одним из первых законодателей. То же предание говорит, что он опубликовал свои законы под звуки своей лиры; то есть, что он положил их на музыку. У нас есть верное доказательство того, что первые законы Греции были своего рода песней. Законы древних жителей Испании были стихами, которые они пели. Туистон рассматривался германцами как их первый законодатель. Они говорили, что он облек свои законы в стихи и песни. Этот древний обычай долго сохранялся многими народами».

Э. Уорбертон ("Завоевание Канады", I, 214) говорит: «Отсутствие каких-либо письменных или иероглифических записей прошлого среди северных индейцев в некоторой степени восполнялось точной памятью их стариков; они были способны повторять речи продолжительностью в четыре или пять часов, произнесенные много лет назад, без ошибок или даже колебаний; и передавать их из поколения в поколение с такой же точностью... В великих и торжественных случаях пояса вампума использовались как вспомогательные средства для воспоминания... когда велись переговоры о договоре или соглашении».

[95] См. Г. Н. Кольриджа ("Греческие классические поэты", с. 38–42), говоря о «Дионисиаках, Фиваидах, Эпигониадах, Навпактиках, генеалогиях и других работах такого рода», с. 44, он добавляет: «Точно так же, как в индийских и персидских эпосах, в северных Эддах, в поэме о "Сиде", в ранних хрониках каждого народа, с которым мы знакомы, одна история следует за другой в порядке простой истории; и мастерство и огонь поэта проявляются не в искусстве группировки сотни фигур в одну картину, а в вызывании восхищения отдельной красотой каждой последующей картины. Они рассказывают историю так, как история была рассказана им, и ничего не упускают».

[96] Согласно отчету, который сами китайцы дают о своих анналах, работы Конфуция были запрещены после его смерти императором Цинь Шихуанди, и все копии, включая "Шу-цзин", были восстановлены по диктовку старика, который сохранил их в памяти.

Сам «великий моралист Востока», Конфуций, утверждал, «что он работал только с уже существующими материалами». См. Клапрота, цит. по кардиналу Уайзмену, "Наука и богооткровенная религия", II, с. 49.

В статье в "Cornhill Magazine" за ноябрь 1871 г., содержащей ценную коллекцию дравидийских (южноиндийских) народных песен, говорится на с. 577, что «они передаются из поколения в поколение исключительно устно и от менестрелей перешли в общественное пользование».

[97] Герцог Аргайл ("Первобытный человек", с. 30) говорит: «Знание, например, или незнание использования металлов являются, как мы увидим, характеристиками, на которых делается большой упор» (сторонниками «теории дикости»). «Теперь, что касается этого пункта, как справедливо говорит Уэйтли, повествование Книги Бытия прямо утверждает, что этот вид знания не принадлежал человечеству вначале... В теории дикости предполагается, что наличие или отсутствие этого знания находится в тесной и естественной связи с наличием или отсутствием других и более высоких видов знания, из которых знакомство с металлами является лишь символом и типом. В определенных пределах это верно».

[98] Предполагая полное незнание письма — его изобретение в любой период кажется мне гораздо более удивительным, чем открытие книгопечатания после изобретения письма. В остальном мы видели, что письмо было известно в ранний период халдеям и египтянам, и, вероятно, китайцам и японцам, и мидянам (гл. XII). Плутарх говорит нам, что закон Тесея, написанный на каменной колонне, оставался даже до времен Демосфена.

[99] Философская история.

[100] Берк ("Мир с цареубийцами") говорит: «Практика развода, хотя в некоторых странах разрешенная, не поощрялась нигде. На Востоке многоженство и развод в немилости, и нравы исправляют законы».

[101] Это было написано до появления главы сэра Дж. Леббока о «Браке» в его "Происхождении цивилизации", на которую дается ссылка на с. 51, 52.

[102] Предание о созвездиях, доказательство из предания, что они были так названы в допотопный период.

[103] "Финикийская история" Санхуниатона, преосвященного Р. Камберленда. Лондон, 1720, с. 2, 3, 23 и след. Евсевий, "Приготовление к Евангелию", кн. I, гл. 10.

[104] См. Грота, I.

[105] Эта глава была написана до того, как я познакомился с "Хрониками Египта" г-на Палмера (см. гл. VI). Если читатель обратится к гл. I, он найдет там ученое и исчерпывающее изложение эпох Санхуниатона, отождествляющее их со Священным Писанием с одной стороны и египетским преданием с другой.

[106] Не это ли смысл 147-го псалма в выражении "ante faciem frigoris ejus quis sustinebit"? Не пересказывает ли псалом еврейскому народу в быстрых намеках все, что Бог сделал для них, в противовес наказаниям, постигшим другие народы; и если возражают, что нет упоминания о Потопе, кроме как в его косвенных и благотворных влияниях, в словах "flavit spiritus ejus et fluent aquae", я отвечу, что для выживших Потоп, рассматриваемый широко и в своих постоянных последствиях, был не бедствием, а началом новой и более благоприятной эры.

[107] Сравните гл. XIII. Последовательные века Гесиода, особенно строки, описывающие железный век, параллельны преданию, выше, «что в пятый век люди назывались по своим матерям».

“No fathers in their sons their features trace,

The sons reflect no more their father’s face;

The host with kindness greets his guest no more,

And friends and brethren love not as of yore.”

—Hesiod.

[107] Президент Гоге ("Происхождение законов", I, 21) заметил древние намеки на «родство через матерей», и его утверждение, что «женщины принадлежали мужчине, который захватил их первым... Дети, которые рождались от этой беспорядочной связи, почти никогда не знали, кто были их отцы. Они знали только своих матерей, по какой причине они всегда носили их имя». Для этого утверждения он также цитирует Санхуниатона, цит. по Евсевию, с. 34, как свой главный авторитет. Но утверждение Санхуниатона, как мы видели, относится к допотопному периоду, в котором оно подтверждается Быт. VI, 4.

Существует один факт, приведенный Гоге (I, 43), а именно, что у ассирийцев была аналогичная церемония, которая должна быть решающей для нас, хотя, возможно, не для г-на Макленнана, что обычай захвата был допотопным, поскольку начало ассирийской монархии во времена, непосредственно следующие за потопом, является одним из наиболее хорошо установленных оснований истории. См. Книгу Бытия и Роулинсона.

«Этот род многоязычного человека». Для любого, кто правильно улавливает смысл аргумента, уместность этой цитаты, я думаю, будет скорее усилена, чем уменьшена доказательством того, что строки Гесиода явно относятся к послепотопным временам (см. гл. XIII).

[108] Финикийская космогония кажется мне решающим аргументом. Там (см. Бунзен, "Египет", IV, 234): «Сын Элиуна называется Фило Эпигеем или автохтоном, "земнородным", первобытным обитателем. Под последним из этих выражений, мы не сомневаемся, подразумевается Адам-Кадмон ("Кадмос греков", с. 195), первый человек, человек Божий» ("Элиун, т. е. Хелиун, Бог Всевышний", с. 232).

Существует аналогия в их запутанном предании о творении. «Эвдем говорит, согласно финикийской мифологии, которая была изобретена Мохом, первым принципом были эфир и воздух; из этих двух начал возник Улом (вечный), разумный (сознательный) Бог» (Бунзен, IV, 179). Бунзен (178) добавляет: «что касается Моха, дело достаточно ясно; старый материалистический философ — это материя, и в смысле первобытной слизи». [Откуда было предположено, что мы производим наше слово Muck (грязь), Môkh или Môkhos.] Это начало Бунзен считает (с. 179) «философствующим расширением просто возвышенных слов Книги Бытия: "Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною"». Здесь мы видим человеческий разум, стесненный преданием, что запутанная материя или хаос были как-то в начале, и с противоречивым преданием и выводом интеллекта, что она была и должна была быть создана силой, превосходящей материю («В начале Бог сотворил небо и землю»), освобождающий себя настолько, чтобы отождествить Творца с эфиром и воздухом, как более близкими к концепции чистого Духа, и олицетворяющий материю, и таким образом отбрасывающий ее в сторону как «изобретателя мифологии».

[109] См. де Местра (гл. XII).

[110] Макс Мюллер, "Chips", и т. д., II, 274. Титаны также назывались «земнородными». Брайант (III, 445) говорит, что Берос приводит следующее предание о Творении. Бел после обожествления был смешан с Творцом, как мы видели Прометея, id. 104: «Бел, упомянутое выше божество, отсек свою собственную голову, после чего другие боги смешали кровь, как она хлынула, с землей, и оттуда были сформированы люди. По этой причине они разумны и причастны божественному знанию. Этот Бел, которого люди называли Дис, разделил тьму и отделил небеса от земли» и т. д.

[111] Сравните Цицерон, "О законах", I, 8: "Est igitur homini cum deo similitudo"; и с Быт. II, 26, 27: «и сотворил Бог человека по образу Своему».

[112] «Китайская космогония говорит следующее о сотворении человека: "Бог взял немного желтой земли, и Он сделал человека en deux sexes". Это истинное происхождение человеческого рода. Еврейское предание говорит, что это была красная земля, что является той же идеей. Еврейское слово "Адам" выражает эту идею. Это соответствие относительно способа, которым было сформировано тело первого человека, между двумя народами, которые никогда не имели отношений, очень примечательно. Индийские и африканские космогонии рассказывают, что имя первого человека было "Адимо", его жены "Хава", и что они были последним творением Творца». — Гайне, "Библия без Библии", I, с. 74. Я должен также отметить тождество американского индейца (выше) и еврейского предания, что любопытно, так как можно было бы естественно предположить, что предание краснокожего индейца приняло окраску от его собственного цвета лица.

Макс Мюллер («Лекции по науке о языке», 1-я серия, стр. 367) говорит о «человеке» (man): «Латинское слово homo, французское l’homme... происходят от того же корня, что мы находим в humus (почва), humilis (смиренный). Таким образом, homo выражает идею существа, созданного из праха земного». Бунзен также («Философия всемирной истории», I, 78) отмечает: «Общее слово для обозначения человека во всех германских диалектах — manna, содержащее тот же корень, что санскритские manusha и manueshya. Латинское homo тесно связано с humus и χαμαί и означает «рожденный из земли»; ἀνθρώπων χαμαιγενεων, говорит Пиндар. Но что такое ἄνθρωπος?»

[113] «Последние странствия», стр. 324.

[114] Следующее предание татарских племен, по-видимому, служит связующим звеном. В их сказании о Потопе (см. Гэне, I, 209) говорится, «что те, кто спаслись от Потопа, укрылись со своими припасами в горных расщелинах, и что после того, как бедствие миновало, они вышли из своих пещер».

Сравните это, в свою очередь, с преданием о Кроносе (Ное, см. «Мифологию» Брайанта, III, 503): «Говорят, что у него было три сына (Санхуниатон у Евсевия, P. E., кн. I, гл. 10, 37), и во время опасности он соорудил большую пещеру в океане, в которой укрылся вместе с этими сыновьями, и таким образом избежал опасности» — Порфирий, «О пещере нимф», стр. 109.

Брайант («Мифология», III, 405) пишет: «Я показал, что Gaia в своем первоначальном смысле означало священную пещеру, углубление в земле, которое из-за своего мрака рассматривалось как эмблема ковчега. Отсюда Gaia, подобно Hasta Rhoia Кибеле, часто представляется как мать человечества». Следующее замечание весьма важно в контексте моего вышеприведенного аргумента: схолиаст к Еврипиду говорит: «Μετα τον κατακλυσμον εν ορεσιν οικουντων των Αργειων πρωτος αυτους συνωκισεν Ιναχος» (После Потопа, когда аргивяне жили рассеянно по горам, Инах первым собрал их и объединил в общины). — Ср. ниже, стр. 157, 158, 193, 332.

Приведенные примеры мифов, связывающих человека с обезьяной, как правило, являются преданиями о вырождении, т. е. о людях, превращенных в обезьян (см. «Первобытную культуру» Тайлора, I, 340); к ним я бы добавил раввинистическое предание о людях, превращенных в обезьян при Вавилонской башне (Де Квинси, «Сочинения», XIII, 235), и классический эпос о Керкопах, «основанный на превращении группы фокусников в обезьян». Но если сравнить их с вышеупомянутым преданием, я полагаю, что единственные два примера (Тайлор, I, 341), которые, казалось бы, подтверждают противоположную теорию, предстанут в ином свете. Я цитирую Тайлора, как указано выше: «Дикие племена Малайского полуострова, на которых более воинственные и цивилизованные малайцы смотрят как на низших животных, имеют среди себя предания о собственном происхождении от пары «унка-путч», или белых обезьян, которые вырастили своих детенышей и отправили их на равнины, где они настолько усовершенствовались, что они и их потомки стали людьми, но те, кто вернулся в горы, остались обезьянами. Буддийская легенда повествует о происхождении плосконосых, нескладных племен Тибета, потомков двух чудесных обезьян, превращенных в людей, чтобы заселить снежное царство. Научившись возделывать землю, когда они вырастили зерно и съели его, их хвосты и шерсть постепенно исчезли, они начали говорить, стали людьми и оделись в листья. Население стало плотнее, земля все больше возделывалась, и, наконец, принц из рода Шакья, изгнанный из своего дома в Индии, объединил их разрозненные племена в единое царство». — Ср. Кекроп и др., стр. 332, ниже.

[115] Мне приходит на ум, что эти различные предания могли иметь своим основанием воспоминания о лишениях в какой-то ранний период их последующей миграции, которые были перенесены в прошлое и связаны с их преданием об измененном состоянии вещей после Потопа, возникшем в результате замены растительной пищи животной — и представление о том, что человек когда-то питался желудями, могло быть лишь крайней формой выражения этого. Следующее предание о Сатурне (см. ниже, Сатурн, стр. 210), по-видимому, склоняется в этом направлении: «Диодор Сицилийский приводит ту же историю о Сатурне, которую Плутарх выше приводит о Янусе — ἐξ ἀγριου δίαιτης εἰς ἡμερον Βιον μεταρησα ἀνθρωπους (он перевел людей от дикого образа жизни к более мягкому). — Диодор, I, 5, стр. 334. Он привел человечество от их грязного и дикого способа питания к более мягкой и разумной диете». — Брайант, II, 261.

[116] Эта басня о черепахе встречается также у манданов, которые, как говорит Кэтлин (см. выше, 135), не имели иного предания о Сотворении мира, кроме того, что они были созданы под землей. Их предание смешивается с Потопом, который доминирует в их сказаниях.

«Манданы верили, что земля покоится на четырех черепахах. Они говорят, что «каждая черепаха лила дождем десять дней, всего сорок дней, и воды покрыли землю» (см. «O-kea-pa», стр. 39, ниже, гл. XI). Не решает ли это предание о черепахе вопрос о восточном происхождении североамериканских манданов?

«Палеонтологические записки» Фальконера, 1868, I, 297, II, 377–573 и др.: «Подобно тому как птеродактиль более чем воплотил самую экстравагантную идею крылатого дракона, так и эта огромная черепаха соответствует возвышенным концепциям индуистской мифологии; и если бы мы могли вернуть этих чудовищ к жизни, было бы несложно представить слона, поддерживаемого на ее спине» (I, 27).

У новозеландцев есть любопытное предание о том, что их предки столкнулись с гигантским ящероподобным видом рептилий, что должно было произойти до того, как они прибыли в Новую Зеландию. См. «Предания новозеландцев» Шортленда, стр. 73.

[117] Я уже проследил в другом месте (см. гл. IV и след., X, XI) предание о Потопе, о хронологии мира и т. д.

[118] Поклонение дьяволу основано на гипотезе о том, что злой дух существует и является влиянием, которого человек должен больше всего опасаться. Благоразумие подсказывает, что мудро умилостивить зло, когда оно могущественно; и если «существование Бога не предполагается» или концепция Бога еще не развита, трудно понять, как этот вывод может быть оспорен; и (см. следующую страницу) г-н Бэринг-Гулд поддерживает мнение Гримма о том, что первая «идея Бога у человека — это идея дьявола».

[119] В наиболее благоприятном обзоре труда г-на Б. Гулда, который я видел, говорится: «Прослеживая происхождение и развитие религиозных верований, цель г-на Бэринга-Гулда состоит в том, чтобы утвердить фундамент христианского вероучения на природе, интуиции и разуме человека, а не на традиционных догмах, исторических документах или письменных откровениях. Он придерживается мнения, что элементы истинной религии можно найти в откровении, естественно запечатленном в душе человека, и что исследование нравственной природы человека раскроет самые верные доказательства его религиозных потребностей и предназначения. Автор полагает, что если теологические доктрины могут быть внушены посредством доказательств их гармонии с интеллектуальным и моральным устройством человека, они будут приняты с более полным согласием и убежденностью, чем когда апеллируют просто к почитанию человеком древности и авторитета». Я думаю, что, во всяком случае, я прав, принимая точку зрения г-на Б. Г. как наиболее прямо противоположную традиции, и именно с этой точки зрения я вступаю с ним в полемику.

[120] См., однако, «Грамматику согласия» д-ра Ньюмена, стр. 386 и след.

[121]

“The lively Grecian, in a land of hills,

Rivers, and fertile plains, and sounding shores,

. . . . . . . . . . . . . . . . In despite

Of the gross fictions chanted in the streets

By wandering rhapsodists, and in contempt

Of doubt and bold denial hourly urged

Amid the wrangling schools, a Spirit hung,

Beautiful region! o’er thy towns and farms,

Statues and temples, and memorial tombs;

And emanations were perceived, and acts

Of immortality, in nature’s course,

Exemplified by mysteries that were felt

As bonds, on grave philosopher imposed,

And armed warrior; and in every grove

A gay or pensive tenderness prevailed,

When piety more awful had relaxed.”

—Wordsworth, Excursion, B. iv.

[122] «Монотеизм первобытных народов» в III томе «Библии без Библии».

[123] Г-н Б. Гулд также говорит на стр. 104: «Семитские божественные имена несут неизгладимую печать своего происхождения, и сам язык свидетельствует против изоляции и абстрагирования этих имен от политеизма. Язык ариев не давал ему такого свидетельства. Дух его языка уводил его от монотеизма, в то время как дух семитов был постоянно присутствующим наставником, направляющим его к Богу, единому и неделимому. «Слава семитской расы в том, — говорит М. Ренан, — что с самых ранних дней она уловила ту концепцию Божества, которую все другие народы должны были принять по ее примеру и на веру ее декларации».

[124] Я, однако, прилагаю следующий отрывок из г-на Бэринга-Гулда, так как он может быть полезен при прослеживании традиции, и к которому у меня может возникнуть повод вернуться (стр. 161): «Среди американских индейцев объектом поклонения и центром цикла легенд является Мичабо, великий заяц или кролик. От самых отдаленных диких мест северо-запада до побережья Атлантики, от южных границ Каролины до безрадостных болот Гудзонова залива алгонкины никогда не устают собираться у зимнего костра и повторять историю Манибожо или Мичабо, Великого Зайца. С полным единодушием их различные ветви, поухатаны и т. д., ... и западные племена, возможно, без исключения, говорили об этом «химерическом звере», как называл его один из старых миссионеров, как о своем общем предке (Бринтон, «Мифы Нового Света», стр. 162). Мичабо описывается как четвероногое, чудовищное существо, притаившееся на поверхности первобытной водной пустыни, со всем своим двором, состоящим из четвероногих существ, вокруг него. Он сформировал землю из песчинки, взятой со дна океана. Странно, что такое незначительное существо, как заяц, удостоилось такого обожествления, и это обычно рассматривалось как пример бессмысленного поклонения животным у дикарей. Но его распространенность заставляет мифолога подозревать, что некоторая путаница в словах привела к путанице в идеях, подозрение, которое становится уверенностью, когда имя анализируется, ибо тогда обнаруживается, что это «Великий Белый» или «Великий Свет», и что в действительности это солнце, факт, о котором современные индейцы совершенно не подозревают».

Если г-н Бэринг-Гулд обнаруживает, что слово Мичабо также означает «Великий Свет» или «Великий Белый», это во многом подтверждает отождествление поклонения зайцу с поклонением солнцу, особенно если отметить (см. «Завоевание Мексики» Прескотта, I, 103), что заяц был одним из четырех иероглифов года у древних мексиканцев. [A] Поклонение животным здесь явно связано с поклонением солнцу. Но выше и за пределами этого, не получаем ли мы здесь также проблеск более небесного света? «Великий Свет» — это также «Великий Белый». Он описывается как «притаившийся на поверхности первобытной водной пустыни». В этих фразах мы почти читаем текст Быт. I:3: «И сказал Бог: да будет свет. И стал свет»; ст. 2: «Тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою».

Индейцы также говорят, что он «сформировал землю из песчинки, взятой со дна океана». Не воплощает ли это не только предание о том, что Бог сотворил мир из ничего, но и способ творения путем отделения воды от суши: ст. 9: «И сказал Бог: да соберется вода, которая под небом, в одно место, и да явится суша... И назвал Бог сушу землею, а собрание вод назвал морями».

[A] Эти иероглифы были символами четырех стихий. Прескотт добавляет: «Нелегко увидеть связь между терминами «кролик» и «воздух», которые возглавляют соответствующие серии». Возможно, он не был осведомлен о вышеприведенном предании алгонкинов.

[125] Не является ли «Num» родственным «Numen»? И является ли их поклонение деревьям и обточенным камням поклонением памятникам Потопа? Сравните Буланже, ниже, гл. XI, и о почитании валунов в Индии (см. Гэне, т. I). Брайант («Мифология», III, 532), говоря о египтянах, отмечает: «Я упоминал, что они проявляли почтительное отношение к фрагментам скал, которые были особенно грубыми и ужасными; и эта практика, по-видимому, преобладала во многих других странах». Вероятно, по той же причине лапландцы поклонялись своим озерам и рекам, как известно из названий, присоединенных к ним — «Ailekes Jauvre», то есть священное озеро и т. д. См. Пинкертон, I, 468. (Лемс.)

[126] Эта глава была написана до публикации «Мифологии арийских народов» г-на Кокса. Однако будет видно, что я питаю надежду, что многое из того, что является соблазнительным и даже систематическим во взглядах г-на Кокса, окажется совместимым с линией, которую я обозначил.

[127] Филон у Евсевия, который передал финикийское предание (см. «Египет» Бунзена, IV, 281), по-моему, указывает на способ, которым это произошло, следующими словами: «Теперь Кронос, чей финикийский эпитет был Эл, правитель земли, и впоследствии после своей смерти обожествленный в созвездии Кроноса (Сатурна)» и т. д. О Сатурне см. гл. X.

В космической теории существует аналогия в отношении процесса обожествления: «В финикийских космогониях связь между высшим Богом и подчиненным мужским и женским демиургическим принципом встречается часто» (Бунзен, IV, 447). По-видимому, было бы более уместно для космической теории обнаружить прямое обожание принципа без доказательств какого-либо предшествующего или сопутствующего процесса обожествления.

Г-н У. Палмер («Египетские хроники», I, 37) говорит: «Но когда мы находим правителей первых двух периодов в Хронике, ее XIII богов и VIII полубогов, тесно соответствующих двум поколениям допотопных и послепотопных патриархов по численности, а следовательно, и по средней продолжительности правления и поколений; и когда мы знаем, кроме того, как мы знаем, что Пантеон египтян и других народов, которые, как они говорили, все заимствовали у них, был населен, по крайней мере частично, обожествленными предками — ибо даже небесные светила, и стихии, и силы природы, и остающиеся понятия об истинном Боге, или об ангелах и демонах, поскольку они были наделены человечностью и полом, отождествлялись с человеческими предками — мы не можем сомневаться, что Кронос» и т. д.

[128] «Venator contra Dominum», св. Августин; «О граде Божьем», XVI, гл. IV; Пасторе, «История законодательства».

[129] Быт. V:24 говорит лишь: «И ходил Енох пред Богом; и не стало его, потому что Бог взял его». (См. также Иоан. III:13.) Все еще могло существовать вера и предание (согласно внешним проявлениям), что он был так вознесен. (Сравните 4 Цар. II:11 и Сир. XLIV:16.)

[130] Я полагаю, однако, что отступничество в хамитской расе в целом было гораздо более прямым; и я полностью согласен с Брайантом, что оно должно было привести на раннем этапе к систематической схеме смешанного солнечного и предкового поклонения. Поэтому в любом хамитском предании нас не удивит обнаружение (даже в памятных церемониях Потопа) свидетельств солнечной мифологии, неразрывно переплетенной с преданиями о предках. Мы, однако, обеспокоены только преданиями о предках, и в той мере, в какой мы можем их различить, доказательства солнечной мифологии г-на Кокса не станут препятствием для нашего исследования.

На предыдущей странице я процитировал отрывок из Санхуниатона, который, по-видимому, указывает на способ, которым возникла смешанная система; но там «Кронос» (Ной) обожествлен в планете Сатурн. Как правило, однако, мы находим его обожествленным в солнце (Брайант, II, 60, 200, 220). Хам, однако, иногда также обожествляется в солнце; и в случаях, когда Хам так обожествлен, весьма вероятно, что мы обнаружим патриарха, низведенного до Сатурна.

[131] «Quoniam antiquitas proxime accedit ad deos» (Ибо древность наиболее близка к богам). — «О законах», II, 11.

[132] Неблагоприятное решение по вопросу о церемониях, как я полагаю, не затрагивало вопрос, который мы сейчас рассматриваем, хотя церемонии имели отношение к умершим предкам. Это станет очевидным, я думаю, из рассмотрения оснований, на которых обсуждался этот вопрос. Иезуиты полагались на смысл, в котором церемонии рассматривались мандаринами и литераторами, с которыми они консультировались, в то время как их оппоненты подкрепляли свои аргументы ссылкой на народные представления и суеверные практики, введенные бонзами. (См. «Историю Общества Иисуса» Кретино-Жоли, т. V, гл. I.)

[133] «Несмотря на его рост, красоту, руку и голос, которые вместе взятые создают горделивый облик, кажется, будто Марс стоял в сознании Гомера ниже, чем любое олимпийское божество, принимающее участие в Троянской войне, за исключением только Венеры». — «Гомер» Гладстона, II, 225.

[134] См. ниже, следующая гл. IX.

[135] Г-н Кокс («Мифология», стр. XIV) говорит: «Мифология, как мы называем ее сейчас, — это просто собрание изречений, которыми люди когда-то описывали все, что видели или слышали в странах, где жили. Этот ключ, который открыл почти все секреты мифологии, был вложен в наши руки профессором Максом Мюллером, который сделал больше, чем все другие писатели, чтобы выявить изысканную и трогательную поэзию, лежащую в основе этих древних легенд. Он показал нам, что в этой, их первой форме, эти изречения были совершенно естественными, удивительно красивыми и правдивыми. Мы видим, как угасают прекрасные вечерние сумерки и т. д.... Они говорили, что прекрасная Эвридика» и т. д. (см. ниже, стр. 173). По-видимому, однако, из более обширного труда г-на Кокса «Мифология арийских народов» следует, что изречения человечества в мифический период не распространялись на спекуляции об их происхождении и судьбе, не охватывали факты их истории или деяния их предков, но что весь их разговор был о солнце и луне и явлениях внешнего мира.

[136] Г-н Макс Мюллер проводит различие между «примитивными или органическими легендами» (и именно ими я хочу ограничить дискуссию) «и вторыми, теми, которые были заимствованы в более поздние времена из одной литературы в другую... Первые представляют собой один общий древний пласт языка и мысли, простирающийся от Индии до Европы; вторые состоят из валунов различных пластов, перенесенных естественными и искусственными средствами из одной страны в другую» (II, 245).

Ясно, что г-н Макс Мюллер ищет гармонию в своей системе: «Мы естественно оглядываемся на сцены, на которые опустился занавес прошлого, ибо верим, что должна быть одна мысль, пронизывающая всю драму человечества. И здесь вступает история и дает нам нить, которая соединяет настоящее с прошлым» (стр. 7). Почему гармония не была достигнута, по-видимому, раскрывается, если мы прочитаем отрывок в нашем смысле и с некоторой перестановкой частей на стр. 3: «В Афинах тогда, как и во все времена и во всех странах, были люди, у которых не было чувства к чудесному и сверхъестественному, и которые, не имея морального мужества полностью отрицать то, во что не могли заставить себя поверить, пытались найти какое-то правдоподобное объяснение, с помощью которого священные легенды, переданные им традицией и освященные религиозными обрядами и санкционированные авторитетом закона, могли быть приведены в гармонию с велениями разума и законами природы». (Сравните с ниже, стр. 351, Мэн.)

[137] Г-н Макс Мюллер в своем эссе о «Семитском монотеизме», возражая против взгляда М. Ренана о том, что монотеизм семитской расы был инстинктивным, по-видимому, говорит это еще более прямо: «Он гремит и Дьяус гремит стали синонимичными выражениями; и по простой привычке речи Он стал Дьяусом, а Дьяус стал Им» («Chips», I, 358). «Сначала имена Бога и т. д. были честными попытками выразить или представить идею, которая никогда не могла найти адекватного выражения или представления... Если бы греки помнили, что Зевс был лишь именем или символом Божества, не было бы большего вреда в том, чтобы называть Бога этим именем, чем любым другим» (359). Следует помнить, что после того, как имя «Зевс» или «Дьяус» = небо было принято, они все еще сохраняли концепцию Божественной природы и личности, как свидетельствуют слова оракула Додоны: «Ζεùς ἦν, Ζευς ἐστíν, Ζευς ἔσσεται ὦ μεγαλε Ζευ» (Он был, Он есть, Он будет, о великий Зевс!).

Также (II, 15) в орфических строках —

“Zeus is the beginning, Zeus the middle;

Out of Zeus all things have been made.”

Если мы согласны в этом, то у меня нет спора с г-ном Максом Мюллером; но с Максом Мюллером в качестве вспомогательного лица я направляю свой аргумент на атаку позиции д-ра Деллингера («Язычник и иудей», I, кн. II, стр. 64): «Начала греческого политеизма», а именно «обожествление Природы и ее сил, или отдельных чувственных объектов, лежали в основе всех языческих религий, какими они существовали с древних времен среди народов, ныне объединенных под властью Римской империи».

Согласно г-ну Льюису («История философии», I, 44), именно Ксенофан первым спутал небо с Божеством: «Над ним возвышался глубокий синий бесконечный свод, неподвижный и неизменный, охватывающий его и все вещи — это он провозгласил Богом». (Сравните с перуанским преданием, ниже, стр. 304.) Св. Климент Александрийский (Strom. V, стр. 601, Макс Мюллер, гл. I, стр. 366), напротив, говорит, что Ксенофан утверждал, что существует только «один Бог, и что он не подобен людям ни телом, ни разумом».

[138] Признавая склонность к поклонению природе, я заключаю, что заметные светила небес стали бы первичными объектами такого поклонения. В забавную иллюстрацию этого я помню, как один мой друг рассказывал мне, что он случайно спросил молодого парня, сына одного из своих арендаторов, который только что вернулся из плавания в Северные моря, как ему понравился его капитан? Он сказал: «О, он был ужасным человеком — он клялся солнцем, луной и звездами». Еще меньше я отрицаю склонность к поклонению солнцу. Это было, как говорит нам Гиббон (II, 438, III, 150), последним суеверием, которое Константин оставил перед своим обращением, и первым, к которому Юлиан прибег после своего отступничества.

Более того, можно утверждать, что солнце фигурирует во всех этих легендах. Я говорю, с другой стороны, так же фигурирует и змей. Этот змей может быть змеем «тьмы» и все же оставаться змеем традиции, но как тьма или ночь метко олицетворяются змеем, я не могу понять. Затем, опять же, солнце всегда может быть лишь символом того, что является ярким и небесным. Но когда (Макс Мюллер, II, 171) мы видим этого змея Зохака, называемого персами «именем Дехак, т. е. десять зол, потому что он ввел «десять зол в мир», мы не можем не вспомнить кощунственные выражения, приписываемые дьяволу, когда он увидел десять заповедей — запрещающих десять зол, о которых идет речь.

[139] Г-н Макс Мюллер, возможно, может сделать акцент на обстоятельстве, что Бальдр умирает в день зимнего солнцестояния. Но это в равной степени подтверждает предание, отмеченное Ленорманом, что сразу после Грехопадения на мир пришел великий холод. (См. выше, гл. VII.)

[140] Из «Старшей Эдды». (Цитируется по «Норманнам в Исландии» д-ра Дасента. Оксфордские эссе, 1858.)

[141] Что еще более примечательно, то же предание встречается в «Пополь-Вух» (мексиканские предания), и, как оно там изложено, еще точнее подходит к решению, которое я предложил. Там говорится, что первая раса людей была создана «из земли», третья — «из дерева, называемого Тзите». [B] Если «Пополь-Вух» попала под христианское или европейское влияние в XVII веке, было бы более вероятно, что ее привели бы в гармонию с Библией, а не с Гомером, Гесиодом или Эддой. Давайте проследим миф немного дальше. Г-н У. К. Келли, «Индоевропейская традиция и фольклор» (см. Макс Мюллер, II, 197), говорит: «Эта целительная сила, которую омела разделяет с ясенем, является давно передаваемой традицией, ибо Куштха... целительное растение, было тем, что росло под небесной Ашваттхой», которая в другом месте называется «непреходящей Ашваттхой или Пиппалом (Ficus religiosus), из которой бессмертные сформировали небо и землю», легенду о которой г-н Келли далее прослеживает в германском Иггдрасиле (хотя г-н Макс Мюллер со своей точки зрения не согласен); у подножия которого (стр. 207) «лежит змей Нидхёггр и грызет его корни». Ни г-н Макс Мюллер, ни г-н Келли не обсуждают этот момент в отношении взгляда, предложенного выше.

[B] Тики был великим прародителем у новозеландцев. — Шортленд, стр. 56.

[142] Быт. I:1: «В начале сотворил Бог небо и землю. 2. Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою. 5. И назвал Бог свет днем, а тьму ночью. И был вечер, и было утро, день один».

В дополнение к примерам, приведенным Гэне, следует помнить, что еврейская суббота была с вечера до вечера, а у нас астрономические сутки начинаются в полдень, а начало и окончание гражданских суток — в полночь.

Во второй [китайской] династии день начинался в полдень. Вэй-Ван, основатель третьей династии, установил его на полночь». (Бунзен, «Египет», т. III, стр. 390.)

В финикийской космогонии «началом всего была темная и бурная атмосфера», «густой, непостижимый черный хаос». (См. «Египет» Бунзена, IV, 176.)

Новозеландцы сохранили предание с еще большей отчетливостью. «В начале времен была Те По (ночь или тьма). В поколениях, которые последовали за Те По, пришла Те Ао (свет)» и т. д. (См. «Предания новозеландцев» Шортленда, стр. 55.)

См. Гладстон, «Гомер», II, 155; Кокс, «Мифология арийских народов», I, 15, об отношении Феба к Лето. «Это именно то отношение, в котором мифическая ночь стояла к дню, который должен был родиться от нее».

См. по этому вопросу «Древних египтян» Уилкинсона (I, гл. XIII). «Мигале, — говорит Шампольон, — получала божественные почести от египтян, потому что она слепа, а тьма древнее света». У арабов есть выражение «ночь и день» (см. Уилкинсон). Аристотель говорит: «Теологи считают, что все вещи родились из ночи». Орфические фрагменты называют «ночь генезисом всех вещей... Англосаксы также, подобно восточным народам, начинали свои вычисления времени с ночи, а годы — с того дня, который соответствует нашему Рождеству, который они называли «Материнской Ночью», а отаитяне относят существование своих главных божеств к состоянию тьмы, которую они считают началом всех вещей». (См. Быт. I:2, 3; там же, стр. 273–4.)

[143] «Gesta Romanorum», сказка XVIII. Суон. Ривингтон, 1824.

[144] По этому вопросу, что Прометей — это Адам, см. «Философские этюды о христианстве» М. Николя, кн. II, гл. V, 30 (19-е изд.).

[145] Подобным образом перуанцы признавали «Пачакамака» (см. ниже, стр. 304) в описании, которое испанцы давали истинному Богу; и в той мере, в какой они сохранили монотеистическую веру, это было правдой. Гарсиласо де ла Вега, весьма компетентный свидетель, который свидетельствует об этом, добавляет: «Если кто-нибудь теперь спросит меня, католического индейца-христианина, по бесконечной милости, какое имя давалось Богу на моем языке, я бы сказал Пачакамак». — Общество Хаклюйта, изд. Гарсиласо де ла Вега, I, 107.

[146] «Это не просто произвольное предположение, ибо в Священном Писании прямо сказано, что первый человек, назначенный быть «отцом всей земли» (как его тогда называют), стал, после своего примирения со своим Создателем, мудрейшим из всех людей и, согласно преданию, величайшим из пророков, который в своем дальновидном взоре предвидел судьбы всего человечества во все последующие века вплоть до конца мира. Все это должно быть принято в строгом историческом смысле, ибо моральную интерпретацию мы оставляем другим. Превосходство сифитов, избранных Богом и полностью преданных Его служению, должно быть принято как несомненный исторический факт, на который мы находим много прямых намеков даже в преданиях других азиатских народов. Более того, вражда между сифитами и каинитами и взаимные отношения этих двух рас составляют главный ключ к истории первобытного мира и даже многих отдельных народов древности». — «Философия истории» Фридриха фон Шлегеля, пер. Робертсона, стр. 152.

[147] Сравните эти эпитеты и то, что было сказано выше о сходстве «с классическим Аидом», со следующими стихами из «Сивиллиных оракулов», кн. I, 80 —

“Orcus eos cepit græco qui nomine dictus

Est Ades, quod primus eo descenderit Adam,

Expertus mortis legem,” &c.

[148] Осирис также является «судьей души или богом мира духов». «Осирис никогда не изображается в форме животного, но называется Быком» (ниже, стр. 203, 204), см. «Египет» Бунзена, IV, 332. Собственный взгляд Бунзена заключается в том, что «история Осириса — это история цикла года, солнца, угасающего и возрождающегося вновь». Г-н Палмер («Египетские хроники», I, стр. 3) говорит — (и я думаю, что мне следует заявить, что я пришел к почти идентичному выводу и написал эту и следующую главу до того, как познакомился с глубоким и все еще игнорируемым трудом г-на Палмера, см. гл. VI) — «Первый человеческий («Осирис = Адам и Исида = Ева»), будучи отброшенным назад в пары антропоморфных божеств (стр. 2), первоначальные Осирис и Исида, сформированные божественным горшечником как родители всех, исчезают в имени и представлены Себом и Нут, в то время как Осирис, Тифон и Гор, потомство Себа и Нут, соответствуют скорее Каину, Авелю и Сифу в старом мире и трем сыновьям Ноя в новом... От Осириса-Себа (будь то Адам или Ной) происходят вниз все последующие поколения египетских богов и полубогов, патриархов, царей и других людей» [и для параллельного изложения финикийского мифа см. Палмер, стр. 53 и след., «каждый династ по очереди, в ранних поколениях, будучи отождествляемым сразу с Себом и Осирисом, как отец последующих, с Осирисом снова, разделяя ту же смертность, и с Гором, как обновляющий жизнь своего отца и являющийся надеждой грядущего мира. Так каждый предок по очереди уходил, как говорили, к первоначальному Осирису как патриарху мертвых и к своим промежуточным осифицированным отцам, и сам был осифицирован, как они, все составляя одного коллективного Осириса». [У меня нет места, чтобы обсудить вопрос, на какой стадии мифология стала пантеистической.] «Ожидая того воссоединения и восстановления, которое должно было прийти через последующие поколения через великого ожидаемого Гора, который должен был вобрать в себя старого и быть самим новым Осирисом».

[149] В примечании к «Науке и открытой религии» кардинала Уайзмена о соответствии между семитскими и индоевропейскими грамматическими формами будет видно, что Ana в халдейском языке является местоимением первого лица единственного числа и соответствует открытому наименованию Божества «Я Есмь, Кто Есмь» (Исх. III:14) = τò Ἔγω.

[150] Макс Мюллер, Chips I, 153, ссылается на открытие д-ра Виндишмана («Зороастрийские исследования») о том, что между Адамом и Ноем десять поколений, как и десять поколений в Зендавесте между Йимой (Адамом) и Траэтойной (Ноем), и не опровергает этот момент. Г-н Палмер («Египетские хроники», I, 45) говорит: «И хотя фантазия о том, чтобы десять царей начинались только после 1058 лет и чтобы они не все были названы из одного города, по-видимому, отличает их от Адама и девяти патриархов, его потомков, все же Ксисутрос, десятый, будучи ясно отождествленным с Ноем через потоп и ковчег, само число десять и отношение преемственности, в котором они стоят друг к другу, показывают, что Алор, первый из них, есть не кто иной, как Адам».

[151] Гэне (I, 211) цитирует следующее из «Ceremonies Relig.» I, VII: «Манданы притворяются, что Потоп был вызван белыми людьми, чтобы уничтожить их предков. Белые заставили воды подняться до такой высоты, что мир был затоплен. Тогда первый человек, которого они считают одним из своих божеств, внушил человечеству идею построить на возвышенности башню и крепость из дерева и пообещал им, что вода не поднимется выше этой точки». Здесь кажется весьма аналогичное запутанное предание об Адаме и Нимроде, Потопе и Вавилонской башне. Сравните с четким свидетельством о предании манданов, ниже, гл. XI.

[152] Я обнаруживаю, что у египтян было такое же запутанное предание относительно Менеса, который стоял к ним в том же отношении, что Нимрод к ассирийцам (см. «Египет» Бунзена, II, стр. 65). «Утверждение в списках Манефона, что Менес был разорван на куски гиппопотамом, вероятно, является преувеличением ранней легенды о том, что он был унесен гиппопотамом, одним из символов бога нижнего мира. Великий правитель был вырван из земли, чтобы отличить его от других смертных, точно так же, как Ромул».

[153] «Стефан Византийский говорит, что в «Иконии» (город Ликаонии близ горы Тавр в регионах, занятых допотопными жителями) правил Аннакус, чья жизнь длилась более трехсот лет. Все жители окрестностей спрашивали оракул, до какого времени продлится его жизнь. Оракул ответил, что этот патриарх, умерев, все должны ожидать гибели. Фригийцы на эту угрозу подняли громкий плач, откуда пошла пословица: «Плакать под Аннакусом», что говорят о тех, кто предается великим стенаниям. Итак, Потоп случился, и все погибли... В этих рассказах все соответствует Библии. Аннакус жил триста лет до Потопа. Он предупредил своих сограждан: он окружен тем же уважением, что и сам патриарх Ной. Аннакус, кажется, происходит от Еноха; все возвещает идентичность персонажей». (Гэне, «История Ветхого и Нового Завета», I, 94, 95.) Связь между смертью Еноха и уничтожением человечества может так же хорошо согласовываться с традиционной верой в его повторное появление в конце мира.

Сравните греческое предание об Инахе, сыне Океана (см. Брайант, II, 268), и с ним Гораций, Ода 3, кн. II:

“Divesne, prisco et natus ab Inacho,

Nil interest, an pauper, et infimâ

De gente,” &c

[154] См. его другие эпитеты, ниже, стр. 239; также Роулинсон (Геродот, I, стр. 600) говорит, что «на одной из табличек в Британском музее есть список из тридцати шести синонимов, указывающих на этого бога (Хоа). Большая часть из них относится либо к «бездне», либо к «знанию».

Сравните это со следующими стихами из «Сивиллиных оракулов», I, ст. 145 —

“Collige, Noë, tuas vires ...

... Si scieris me

Divinæ te nulla rei secreta latebunt.”

Теперь, не вдаваясь в вопрос об аутентичности Сивиллиных стихов, я могу, по крайней мере, процитировать их в качестве доказательства бытующего предания о Ное во втором веке христианской эры, предполагая, что они были подделаны в тот период.

[155] «Как имя первого известного мореплавателя, каким оно произносилось на иврите и каким оно передано нам через Бытие, «Нох, Наус, Ноах», стало именем плавающего ковчега, корабля, на санскрите и в двадцати других языках? Нау, санскрит; Нав, армянский; Наус, греческий; (Навис, латинский); Ной, ирландский; Неау, бретонский; Неф, франц.; Нообх, ирландский; Наоне, ваникоро; Начо, древнегерманский; Нав, тиморский; Нахен, немецкий; S’nechia, исландский; S’naeca или Naca, англосакс.; S’nace, древнеанглийский; Син-нау, камбоджийский и т. д.

«Enfin nous demandons comment le nom Hébreu de l’arche de Noë. Tobe, prononcé comme on écrivait généralement en Orient, en sens inverse, donne le nom d’un vaisseau dans vingt langues qui sont des dialectes du Sanscrit? L’écriture boustrophedone, qui fait les lignes alternativement à droite et gauche sans interruption a pu donner naissance à cette manière de lire:— Boat, английский; boite, французский; bat, англосаксонский; boot, голландский; bat, шведский; baat, датский; batr, исландский; bad, бретонский; bote, испанский; boar, персидский; batillo, итальянский; pota, санскрит». См. другие подобные доказательства в труде виконта д’Ансельма «Monde Païen» и др. В работе Гэне (i. 223) можно обнаружить любопытный дополнительный пример того, как это же слово связано с «лодкой» (boat) и ковчегом (tobe) — в названии Киботос (Kibotos), горы во Фригии, где, как говорят, остановился ковчег (Гэне, i. 220). Также у нас есть почти одинаковые слова — ark (ковчег) и arc (дуга) — для обозначения (хотя и согласно иной этимологии) этих непохожих предметов.

«Слова oar (весло) и rudder (руль) можно проследить до санскрита, а название корабля является идентичным в санскрите (naus, nâvas), в латыни (navis), в греческом (naus) и в тевтонских языках: древневерхненемецком (nachs), англосаксонском (naca)». — Макс Мюллер, «Comp. Mythol.», стр. 49.

Я могу обратить внимание, в связи с другими направлениями данного исследования, на возможное родство с именем патриарха в термине Noaaids, который лапландцы применяли к своим магам (Пинкертон, i. 459 и сл.); а также на термин Koadernicks, применяемый к ним же самоедами (там же, 532). Признаюсь, что может быть опасно продвигать это исследование дальше, так как я мог бы даже привести патриарха Ноя в соприкосновение и связь со Старым Ником (дьяволом)!

Я также могу сослаться на термин «Janna» (Янус), применявшийся к чиновнику, «в чьи обязанности входил прием послов» при дворе Чингисхана (там же, т. 7, стр. 40; «Посольство Рубрука», 1253 г. н. э., а также 56).

[156] Ср. «Traditions of the New Zealanders».

[157] Не соответствуют ли семь риши, или мудрецов, семи (или восьми) (финикийским) кабирам? (В ковчеге было семь или восемь человек, в зависимости от того, учитываем ли мы Ноя отдельно или нет.) Что касается кабиров, то их число (семь или восемь, в зависимости от того, включаем ли мы «Эскулапа») должно быть ключом к решению «самого темного и таинственного вопроса в мифологии». Бунзен («Египет», iv. 229) говорит об астральном объяснении: «Оно не позволяет нам объяснить детали тех представлений, которые не содержат числа семь (или восемь), и, по сути, семь братьев». С нашей точки зрения будет достаточно, если численно их семь человек. Бунзен (iv, стр. 291) говорит: «Совершенно ясно, что фундаментальным числом богов в древнейших мифологиях Финикии и всей Азии, а также Египта, было семь. Было семь кабиров вместе с семью титанами. Также упоминаются семь титанов в других генеалогиях рода Кроноса. Из последних один умирает девственником и исчезает». Но поскольку мы видели число семь или восемь у кабиров, в зависимости от того, включен ли Эскулап, так (см. стр. 314) мы видим первобытных богов Египта в количестве семи или восьми, в зависимости от того, фигурирует ли Тот, «восьмой», или Гор как «последний божественный царь» (стр. 319). Когда Гор фигурирует таким образом, «он часто изображается восьмым, управляющим ладьей богов, вместе с семью великими богами» и т. д. Более того, в другом месте (стр. 347) сказано, что «финикийцы в своих священных книгах утверждали, что кабиры сели на корабли и высадились возле горы Касион. Эта легенда была подтверждена существованием святилища на том побережье в исторические времена». [Вопрос: является ли это локализованной традицией о Потопе и святилищем, увековечивающим ту катастрофу (см. Буланже и др., ниже, стр. 244); и если предположить, что традиция о числе спасшихся во время Потопа сохранялась до определенной даты, то мы ожидали бы, что это число станет жестким и фиксированным. Но если традиция о реальных выживших стала нечеткой, что может быть естественнее, чем замена их на восемь главных персонажей допотопной или даже послепотопной истории, и что произойдет та же путаница и нагромождение легенд, которые, как мы увидим, происходят в традиции о Ное?]

В персидской или иранской легенде «Шахнаме» «три сына Феридуна — Иредж, Тур и Сельм — упоминаются как их патриархи, и между ними была разделена вся земля». Но в более древних Гатах есть упоминание о «семигранной или семичастной земле». [Вопрос — разделенной восьмым?] См. «Египет» Бунзена, iii. 478.

Что касается индийской традиции, сравните следующее из книги Хантера «Бенгалия» (i, стр. 151): «Еще одно совпадение — я не решаюсь назвать это аналогией — можно найти в числе детей, рожденных первой парой. Как легенда санталов непосредственно делит человеческий род на семь семей, так и санскритская традиция приписывает продолжение нашего рода после потопа семи риши». Я также нахожу в «Философии истории» Ф. Шлегеля (стр. 150, пер. Робертсона): «Индийские традиции признают и чтут преемственность первых предков человечества, или святых патриархов первобытного мира, под именем семи великих риши, или мудрецов седой древности, хотя они и окутывают их историю облаком вымыслов».

[158] Синкелл, цитируя Бероса (см. аббат де Трессан, «Мифология», стр. 10), говорит, что Оаннес (таинственная рыба, см. выше) оставил некоторые писания о происхождении мира. Они, несомненно, соответствуют «Liber Noachi». Я не скрываю, что это утверждение, вероятно, происходит из так называемого ложного Бероса. Однако ссылка, которую я сделал на эти писания на стр. 139, может вызвать сомнение, не воплощали ли они подлинные традиции.

[159] Мне кажется, это можно проследить и в финикийском боге-рыбе Дагоне. Saturday Review (4 июня 1870 г.) в своей рецензии на «Мифологию» Кокса говорит: «Дагона нельзя разделить на Даг-он, рыба “Он”, ибо семитский слог не может начинаться с гласной; и если бы была вставлена необходимая придыхательная “алеф” (что делать очень небезопасно), это означало бы “рыба Она”, что не является требуемым значением». Но именно это значение подошло бы здесь; более того, не мог ли терминальный “aon” или “haon”, о котором шла речь, быть изначально, т. е. до вытеснения “бустрофедоном”, Ноа или Ноах? Я высказываю это предположение со всей должной скромностью и с некоторым искренним сомнением относительно “придыхательной алеф”. Я обнаружил, что Брайант («Мифология», iii, стр. 116) делает аналогичное предположение.

Бунзен («Египет», iv. 243) говорит: «Дагон — это Даган, т. е. зерно. Это также подразумевается греческой формой этого имени — Ситон, пшеничное поле (ср. стр. 219). У нас в Библии есть Дагон, бог филистимлян, имя которого обычно считается производным от “даг” — рыба; бог имеет человеческую форму, заканчивающуюся рыбой, подобно рыбообразной богине Деркето-Атаргатис. Из собственного рассказа Филона ясно, что финикийский Посейдон был богом такого рода, и трудно найти для него другое имя. И все же нельзя сказать, что Дагон объяснен очень ясно. Вот бог земледелия, хорошо подтвержденный как лингвистически, так и документально, Даган, т. е. пшеница, и он является Зевсом земледелия». См. стр. 219. На стр. 261 сказано, что Дагона не следует путать с «Даганом», но без примирения этого с вышеуказанным на стр. 243; напротив, мы находим «Дагон, Даган = зерно (человек-рыба)». На стр. 241, цитируя текст Филона, сказано еще более заостренно: «Дагон, после того как он открыл зерно и плуг, был назван Зевсом Аротниосом». Ср. стр. 204.

Веря (см. гл. xii) в традицию мифологии, даже среди дикарей, я не мог не быть сильно поражен, наткнувшись на следующий отрывок в путешествии Роггевена, обнаружив — в его описании восточных островитян — то же самое сочетание быка и рыбы, подразумеваемое в традиционных именах их идолов: «Имя самого большого идола было Таурико, а другого — Даго; по крайней мере, это были слова, которыми они называли их и которыми поклонялись им. Эти дикари питали большое уважение к двум идолам, Таурико и Даго, и приближались к ним с большим почтением... и молили о помощи против нас, и взывали с ужасным криком и воем: Даго! Даго!» («Historical Account of Voyages Round the World», 1774, i. 469, 470).