«Традиция: преимущественно в отношении мифологии и права народов»

Я должен обратить внимание также на примечательное отсутствие здесь всех монотеистических эпитетов, которые мы найдем приписанными Ане, Эну и Хоа.

Обратимся теперь к теории, которая наиболее популярна и которая претендует на то, чтобы видеть в старых мифологических легендах только мысли и метафоры мифического периода.

Эта теория, которая была теорией мистера Макса Мюллера в первую очередь, будучи не только исключительно почерпнутой из выводов филологии, но и исключительной сама по себе, не может быть нигде сильнее, чем ее самое слабое место.

Если в примере одного первичного мифа показано, что он был воплощением исторической легенды или теологического верования, вся идеальная структура мифического периода должна рухнуть; ибо отказ от эклектизма в любой форме, который включал бы библейскую или эвгемеристическую интерпретацию мифов, лежит в основе идеи мистера Макса Мюллера и, действительно, был бы несовместим с теорией мифического периода, какой он ее себе представляет.

Связь Нимрода с Нергалом в ассирийской мифологии, Нергала с их планетой Нериг и семитского имени бога «Ариа» с греческим Ἀρης и латинским Марсом, должна, я думаю, сформировать цепь доказательств, предназначенную смутить мистера Макса Мюллера и мистера Кокса: ибо, помимо многочисленных точек соприкосновения ассирийской и египетской мифологий с греческой, вряд ли можно утверждать, что существовал мифический период для арийцев, который не был бы общим для всей человеческой расы.

Было бы естественно предположить, что мифология, которая была порождена в мифический период — которая была изобретением человечества в особом состоянии воображения — была бы развита в своей полноте и завершенности, подобно Минерве, выходящей из мозга Юпитера, и несла бы свидетельство своего происхождения в симметрии своей формы. Мистер Макс Мюллер, напротив, кажется, сдает всю позицию в том, что с его точки зрения выглядит как непреднамеренная фраза, что «были мифы до того, как была мифология». Дело не в том, что этот взгляд не верен или что он несовместим с его анализом мифов, а в том, что он так идеально согласуется с нашим! Несоответствие, такое, которое возникло бы из смешения отдельных мифов, не было бы для нас трудностью; но трудно понять, как простые фрагментарные легенды — иногда привлекательные, но чаще отталкивающие и возмутительные, не имеющие опоры в том, что ближе всего сердцу народа, преданиях о его прошлом — могли так упорно сохраняться так долгое время при таких разных условиях в разных странах.

Солнечные легенды, сотканные из запутанных метафор, кажутся неадекватным объяснением, если мы также не предположим идолопоклонство солнцу. В этом случае мифология, поскольку она была солнечной, предшествовала бы мифам; другими словами, мифы были бы излучениями центральной идеи. То, что в день, когда человечество предавалось подобным образом и совершало акт идолопоклонства в своих сердцах, все, от явлений природы до отдаленных событий их истории, попало бы под влияние нового набора идей, легко представить.

В такой период — а начало этих вещей, по крайней мере, было невозможным в дни, когда в духе недоверия или вызова люди собирались вместе, чтобы построить город и башню на равнине Сеннаар (Шинар) — многое из того, что мистер Кокс предполагает как общепринятый язык человечества, становится естественным, а мифический период в этих пределах — мыслимым.

Но такая теория не обязательно исключала бы другие формы идолопоклонства — как, например, поклонение предкам — в то время как она могла бы прояснить неясные моменты в свидетельствах, которые стремятся установить последнее.

Теория, однако, должна охватывать многие оттенки и градации — от хамитской крайности до протомифов, которые со временем затмили монотеизм арийцев древней Греции и перуанских инков. (стр. 304.)

Это казалось бы, если они не игнорируют все трудности, лучшей отправной точкой для тех, кто думает, посредством применения солнечных легенд, «открыть почти все секреты мифологий»; и любая теория, связанная с солнцем и поклонением солнцу, имеет то преимущество, что ее можно распространить на все, что под солнцем!

Достаточно очевидно, что никакая система не может считаться решившей эти вопросы, которая, если были мифы до того, как была мифология, не присваивает эти предшествующие мифы или не исключает встречные объяснения; и столь же ясно, что не могло быть мифологии, порождением которой были солнечные легенды, если легенды воплощают мысли, которые превосходят мифологию; и не могло быть мифического периода, если они свидетельствуют о фактах и идеях, несовместимых с его существованием.

Делая поправку на некоторую путаницу, возникающую из «полионимии», этот вид путаницы, если бы не было ничего другого, не должен был бы смущать изобретательность экспертов, таких как мистер Макс Мюллер и мистер Кокс. Такие сложности должны быть так же легко распутаны, как добавленные фигуры в египетской хронологии (см. главу vi.), когда ключ был найден.

Но претендует ли мистер Макс Мюллер на то, что привел различные легенды в гармонию? Напротив (ii. 142), он откровенно признает: «Многое, несомненно, еще предстоит сделать, и даже с помощью Вед вся греческая мифология никогда не будет расшифрована и переведена».

У меня нет желания несправедливо использовать это признание, но это кажется мне фатальным в отношении аргумента, с которым я имею дело. Если есть мифы, которые никогда не будут расшифрованы, это должно быть потому, что они имели какое-то неастральное или несолнечное происхождение, что я считаю почти равносильным утверждению, что они должны были иметь какое-то преастральное происхождение. Каким было это точное происхождение, я думаю, я смог достаточно указать, выделив курсивом нижеследующие предложения мистера Макса Мюллера. Если эти загадки могут быть показаны как строго локальные и греческие, cadit quæstio; но если они общие для других мифологий, и притом древнейших, я должен сказать, что они имеют вид предшествующего существования. Во всяком случае, подобно тем неудобным валунам в песчаных и гравийных пластах, они требуют вмешательства какого-то ледникового периода, чтобы объяснить их.

Я уже намекал, что дальнейшее рассмотрение, как мне кажется, делает невозможным принятие теории поклонения природе, в любом из ее обличий, в качестве исключительной или даже первобытной формы идолопоклонства или извращенной традиции; и это заключается в том, что все объяснения, даже самые остроумные, даже те, которые считались бы «первобытными и органическими», имеют свои встречные объяснения, прослеживаемые в искажениях истины и извращениях героического культа. Возьмите, например, имя Зевс, которое является свидетельством первобытного монотеизма и которое стояло в Греции, как Ил или Ра в Ассирии, для истинного Господа и Бога, и которое имеет свои эквиваленты в Дьяусе («от санскритского слова, которое означает "сиять"»); Дьяус-питар (Зевс-питар), Юпитер; Тиу (англосаксонское, откуда вторник); и Зиа (верхненемецкое) — см. «Мифологию» Кокса.

Что может быть естественнее, чем связывать Всемогущего с небесами, где Он обитал? Г-н Макс Мюллер («Сравнительная мифология», «Chips», т. ii, с. 72) говорит: «Таким образом, Зевс, будучи изначально именем неба, подобно санскритскому Дьяусу, постепенно стал собственным именем, которое выдавало свое нарицательное значение лишь в немногих пословичных выражениях, таких как Ζευς ὕει (Зевс идет дождем) или sub Jove frigido (под холодным небом)». Сопоставляя этот отрывок с тем, что сказано (с. 148, у Велкера): «Когда мы восходим вместе с ним к самым отдаленным высотам греческой истории, идея Бога как Верховного Существа предстает перед нами как простой факт. Рядом с поклонением единому Богу, Отцу небесному, Отцу людей, мы находим в Греции поклонение природе», я прихожу к выводу, что г-н Макс Мюллер имеет в виду, как и г-н Кокс, что имена Зевс или Дьяус применялись к единому истинному Богу, чье существование было им известно иначе и ранее. В самом начале, следовательно, мы обнаруживаем, что язык, заимствованный у природы, был призван лишь придать окраску и выражение ранее известной и знакомой истине; и здесь же мы видим начало несоответствия. Простая идея небес могла быть гармонично расширена воображением; но, будучи усложнена идеей личности, она породила неловкое и несообразное выражение «Ζεύς ὕει» или «sub Jove frigido» — фразу, которая никогда не могла бы возникнуть в греческом сознании, если бы личность Юпитера не была идеей, наиболее ярко представленной в уме. Но если знание о Божестве или даже концепция личности Зевса действовали в мифический период, они должны были действовать в той мере, в какой воплощали то, что было известно или сохранено в памяти о Его действиях в любви и гневе по отношению к человечеству, в легендах, которые они слагали, а также смешивали их с путаницей, вызванной «полионимией». Введение этого элемента серьезно затруднило бы г-на Кокса и придало бы объяснению г-на Гладстона вероятность «априори».

Возьмем, опять же, следующий отрывок из г-на Макса Мюллера (с. 107): «Идея юного героя, будь то Бальдр, или Сигурд, или Сигрит, или Ахилл, или Мелеагр, или Кефал, умирающего в расцвете юности — история, столь часто рассказываемая, локализуемая и индивидуализируемая, — была впервые подсказана солнцем, умирающим во всей своей юношеской силе либо в конце дня, побежденным силами тьмы, либо в конце солнечного сезона, уязвленным шипом зимы».

Здесь мы видим миф, очевидно, очень широко распространенный. Давайте истолкуем его согласно тому, что нам сказано на с. 108 —

«Бальдр, в скандинавской Эдде, божественный прообраз Сигурда и Сигрит, любим всем миром. Боги и люди, вся природа, все, что растет и живет, поклялись его матери не причинять вреда светлому герою. Омела, которая растет не на земле, а на деревьях, была забыта, и ею Бальдр был убит в день зимнего солнцестояния...

Baldr, whom no weapon pierced or clove,

But in his breast stood fix’d the fatal bough

Of mistletoe, which Lok, the accuser, gave

To Hoder, and the unwitting Hoder threw;

’Gainst that alone had Baldr’s life no charm.“

«Так Исфендияр в персидском эпосе не может быть ранен никаким оружием... Все это — фрагменты солнечных мифов». Не хочется разрушать такие иллюзии. Солнечные мифы! Что ж, позвольте мне хотя бы повторить историю, которая кажется мне очень похожей на этот миф. Много веков назад, в прекрасном саду, который согласно совпадению традиций находится где-то в Центральной Азии, жил человек, первый человек нашего рода, созданный по «божественному прообразу», любимый всем миром. Бог, ангелы и вся природа — все, что растет и живет, согласились, что ничто не должно причинить ему вреда. Один плод или растение — возможно, это была омела, что-то, что растет не на земле, а на деревьях, — было исключением; и было сказано этому человеку, чье имя было... но мы не будем забегать вперед, — что в день, когда он коснется этого плода, он умрет смертью. Так случилось, что обвинитель, которого некоторые называют змеем, ранее передал его его спутнице, а его невольная спутница дала его ему. Он взял его, и он умер. Против той роковой ветви его жизнь не имела защиты. Никакое оружие не пронзило и не рассекло его; ибо Бальдр — я должен сказать Адам — был неуязвим, как Ахилл и Мелеагр, за одним единственным исключением».

Я полагаю, что примеры можно было бы умножать бесконечно. Однако я ограничусь следующим, который, я думаю, будет повсеместно считаться одним из самых удачных примеров поклонения природе.

«И так же обстоит дело с этим печальным и прекрасным сказанием об Орфее и Эвридике (Euridice). [История Эвридики была такова: «Эвридика была укушена змеей, она умирает и спускается в нижние миры. Орфей следует за ней и добивается от богов, чтобы его жена последовала за ним, если он пообещает не оглядываться назад и т. д.» Мне это читается как печальное воспоминание об Адаме и Еве.] Г-н Макс Мюллер продолжает: «так же обстоит дело со всеми теми, которые могут показаться вам грубыми, скучными или уродливыми. Они таковы лишь потому, что истинное значение имен было наполовину забыто или полностью утрачено. Эдип и Персей (см. Приложение), как нам говорят, убили своих родителей, но это лишь потому, что говорилось, будто солнце убивает тьму, из которой оно, казалось, рождается».

Но почему тьма называется родителем солнца, а не свет — родителем тьмы? И почему нет противоположной легенды, основанной на этом предположении? Случайно ли, что метафора не перевернута?

Сравните вышеприведенное рассуждение г-на Макса Мюллера со следующим отрывком из Гайне, «Hist. de l’Ancien. Nouv. Test.», т. i; «Les Souvenirs du genre Humain», с. 79:—

«Хаос был помещен в начало всех вещей в финикийской космогонии (Euseb. Præp. Evan. l. i.), как и в космогонии Гесиода (Theog., с. 5). Последний призывает Муз рассказать ему, какие существа появились первыми, и отвечает: «В начале всех вещей был Хаос, а из Хаоса родились Эреб и темная ночь».

«Таким образом, в порядке существования, как и в порядке времени, существует совпадение языческих традиций помещать ночь перед днем. Вот почему скандинавы, галлы, германцы, калмыки, нумидийцы, египтяне и афиняне, согласно Варрону и Макробию, считают свои дни, начиная с заката, а не с восхода солнца».

Как ни странно, в другой главе на другую тему г-н Макс Мюллер дает мне возможность опровергнуть этот аргумент против него самого. В статье о «Норманнах в Исландии» он говорит — в доказательство подлинности Эдды: — «В Эдде есть отрывки, которые звучат как стихи из Вед». Но что это за стихи с концов земли, которые идентичны? Давайте послушаем —

“’Twas the morning of time

When yet naught was,

Nor sand nor sea were there,

Nor cooling streams;

Earth was not formed,

Nor Heaven above;

A yawning gap there was,

And grass nowhere.”[140]

При этих условиях, я думаю, будет признано, что существовала также тьма — и, следовательно, традиция о первенстве хаоса и тьмы подтверждается.

«Гимн», — продолжает г-н Макс Мюллер, — «Вед начинается очень похожим образом —

“Nor aught, nor naught existed; yon bright sky

Was not, nor Heaven’s broad roof outstretch’d above,

What cover’d all? what shelter’d? what conceal’d?

Was it the waters’ fathomless abyss?;” &c

Г-н Макс Мюллер добавляет: «Есть несколько мифологических выражений, общих для Эдды и Гомера. В Эдде говорится, что человек был создан из ясеня. У Гесиода Зевс создал третье поколение людей из ясеней, и что эта традиция была не чужда Гомеру, мы узнаем из обращения Пенелопы к Улиссу: «Скажи мне, из какого ты рода: ибо ты произошел не от древних деревьев или скал» (Макс Мюллер, ii. 195).

Традиция о ясене у Гесиода, Гомера и в Эдде любопытна, но необъяснима: общее направление традиции может быть определено воспоминанием о двух фактах — что человек был создан и что дерево было неразрывно связано с его историей с самого начала. Но я процитировал этот отрывок прежде всего в связи с его подтверждением выдержки из Гайне, которая свидетельствует о широко распространенной традиции — столь точно соответствующей космогонии Писания, — что Хаос был в начале всех вещей и что тьма существовала до света. Я заключаю, задаваясь вопросом, почему это так? Когда мы находимся в центре солнечных и астральных систем и легенд, кажется естественным, что теория космогонии должна начинаться со света, а не с тьмы — по крайней мере, так же естественно, как и с тьмы. Но нет, всеобщая традиция, кажется, против этого. Еще более странно это, если мы свяжем солнечные и астральные легенды с какой-либо системой сабеизма. Эти соображения делают для меня очевидным, что солнечные и астральные легенды воплощали более ранние традиции.

Я думаю, г-н Макс Мюллер по крайней мере признает их пятнами на диске своей солнечной теории, которые всегда будут оставаться неясными для тех, кто отвергает свет Писания и традиции.

ПРИЛОЖЕНИЕ К ГЛАВЕ VIII.

«ЭДИП, ПЕРСЕЙ».

Здесь опять же объяснение г-на Макса Мюллера «si non vrai est vraisemblable» (если не истинно, то правдоподобно), и все же я не могу не видеть, что легенды о Персее и Эдипе с таким же успехом могут считаться воплощением первобытной традиции. Давайте прочитаем истории об Эдипе и Персее в свете традиции о Ламехе (Быт. iv. 23, 24). «И сказал Ламех женам своим, Аде и Цилле... я убил мужа в язву мне и отрока в рану мне. Если за Каина отмстится всемеро, то в семьдесят семь раз за Ламеха». В примечании к изданию Дуэ сказано: «Согласно традиции евреев, Ламех на охоте убил Каина, приняв его за дикого зверя, и, обнаружив, что он сделал, так немилосердно избил юношу, который привел его к этой ошибке, что тот умер от побоев». Эдип был сыном Лая, который вытеснил своего брата. Эдип был обречен на гибель, как только родился, потому что его отца предупредили, что он должен погибнуть от руки своего сына, — но был спасен и воспитан пастухами. Услышав от Дельфийского оракула (традиция, конечно, локализована), что если он вернется домой, то неизбежно станет убийцей своего отца, он избегал дома Полиба, единственного дома, который он знал, и отправился в сторону Фокиды (кстати, с запада на восток). (Ср. ниже, с. 194.) Он встретил Лая, своего отца, на узкой дороге. Лай высокомерно приказал Эдипу уступить ему дорогу, что спровоцировало столкновение, в котором Лай и его оруженосец были убиты. Другие обстоятельства, либо отдельные традиции одного и того же события, либо самостоятельные легенды, несомненно, смешаны в повествовании, но все же четыре факта остаются как остаток, доступный для сравнения.

Эдип был сыном, как Ламех был внуком того, кто вытеснил своего брата; оба убивают своих соответствующих прародителей, и в случайном столкновении, в котором в обоих случаях произошла трагедия, были убиты два человека. В этом есть довольно четкий контур сходства.

В легенде о Персее, конечно, легенда более неясна, но в одном пункте, что он невольно убил своего деда, совпадение полное. И необходимо помнить, что речь идет не об абсолютном, а о сравнительном сходстве — фактически, о выборе между мифическим или историческим, астральным или библейским решением, и когда вы доходите до степеней родства, астральное или солнечное объяснение становится все более слабым с каждым шагом — «отец солнца» может быть метафорически понятен, но дед солнца!

Я вижу дальнейший след традиции о Ламехе во фригийской легенде об Адрасте, несколько запутанной в традиции о Каине и в некоторых пунктах перевернутой. Адраст, сын фригийского царя, невольно убил своего брата и вследствие этого был изгнан отцом и лишен всего. Будучи изгнанником при дворе Креза, он был отправлен с принцем Атисом в качестве опекуна, чтобы избавить страну от дикого вепря. Адрасту не повезло убить принца Атиса, целясь в дикого зверя. Крез простил несчастного человека, так как увидел в этом несчастном случае волю богов и исполнение пророчества, но Адраст покончил с собой на гробнице Атиса (Геродот i. 35; Смит, «Мифологический словарь»).

Теперь давайте возьмем доказательство с другой стороны. Откажется ли кто-нибудь увидеть в следующей истории из «Gesta Romanorum» по крайней мере средневековое искажение легенды об Эдипе: «Некий солдат по имени Юлиан невольно убил своих родителей. Будучи благородного происхождения и пристрастившись, как это часто бывает с юношами, к полевым играм, олень, которого он горячо преследовал, внезапно повернулся и обратился к нему: «Ты, кто преследуешь меня так яростно, станешь погибелью своих родителей». Эти слова сильно встревожили Юлиана... Оставив, следовательно, свое развлечение, он тайно отправился в далекую страну... где женился. Случается, что его родители приезжают в ту страну, и в его отсутствие были любезно приняты его женой, которая, «из любви к своему мужу, уложила их в свою собственную постель, а для себя приказала приготовить другую в другом месте». Тем временем Юлиан, внезапно вернувшись домой и обнаружив незнакомцев в своей постели, в порыве гнева убивает их. Когда он обнаруживает отцеубийственное преступление, он восклицает: «Эта проклятая рука убила моих родителей и исполнила ужасное предсказание, которого я пытался избежать».

Теперь я утверждаю, что это не большее искажение классических историй об Эдипе, Адрасте и т. д., чем классические легенды о библейских преданиях о Каине и Ламехе.

Для дальнейшего изучения читайте Бунзена, iv. 235, а также 253, 254. Г-н Кокс («Мифология арийских народов») говорит: «Имена Тесей, Персей, Эдип были лишь эпитетами одного и того же существа; но когда они перестали быть просто нарицательными, эти создания мифической речи рассматривались не только как разные лица, но и как существа, никак не связанные друг с другом... Более того, легенды меняют метод, которым родители ищут смерти своих детей; ибо существовали сказания, которые повествовали, что Эдип был заперт в ковчеге, который был выброшен на берег в Сикионе», с. 80. Сикион был старейшим греческим городом. Сравните с. 157 этой главы и главу о Потопе. Это была просто традиционная запись того, что предание сохранилось в Ковчеге и впоследствии исходило из Сикиона.

II. ПРОМЕТЕЙ И ГЕРКУЛЕС ИЛИ ГЕРАКЛ.

Я уже упоминал в другом месте (с. 202) о путанице Прометея как творца человека с Прометеем, первым созданным человеком. Но самый любопытный пример дублирования — это дальнейшая путаница того, что я могу назвать человеческим Прометеем, с его избавителем Геркулесом — Геркулес и Прометей оба разными путями воплощают традиции об Адаме! Прометей — это Адам Рая и Грехопадения, Геркулес — это Адам, изгнанник из Рая, со своей шкурой и дубиной, отправленный в свои долгие труды и походы по миру. Но как может Геркулес, который освобождает Прометея от скалы, быть тем же самым, что и Прометей, который прикован к скале? Если, однако, мы вправе надеяться, что Адам в трудах своего долгого изгнания искупил приговор и вину, за которую Адам, преступник, был осужден, не можем ли мы принять это как адекватное объяснение? Является ли натянутой фигурой то, что он, как говорят, отвязывает его от скалы, отгоняет стервятника, который терзает его, и таким образом окончательно освобождает его?

Это разделение Адама и отдельная персонификация в два периода его жизни, до и после Грехопадения, вполне согласуется с добавлением в некоторых легендах брата Эпиметея, и я утверждаю, что это объяснение так же хорошо, как и то (см. «Мифологический словарь» Смита), которое рассматривает легенду как чисто аллегорическую, а Прометея и Эпиметея как означающих «предусмотрительность» и «последующую мысль».

Путешествия Геркулеса, надо признать, согласно традиционным записям, несколько эксцентричны. Но объяснимы ли они какой-либо солнечной теорией? Он начинает с путешествия с запада на восток; затем он направляется на юг, и хотя он пересекает Африку на запад, он резко отклоняется на север, откуда он направляется на юг и заканчивает, как и начал, путешествием с запада на восток. Все это, однако, вполне объяснимо, если мы готовы признать исторические предположения Брайанта («Мифология», ii. 70) и пойти вместе с ним настолько, чтобы поверить, что традиция в основном сохранялась через кушитские каналы. Мы можем тогда увидеть вероятность в предположении, что потомки Хуша, сохраняя традицию о путешествиях Геркулеса (Геракла), добавили или заменили сцены и события своих собственных странствий после того, как они обосновались в месте своего окончательного поселения.

ГЛАВА IX АССИРИЙСКАЯ МИФОЛОГИЯ.

«Но, конечно, нет ничего невероятного в предположении, что в поэмах Гомера могут быть найдены такие следы. Каждая записанная форма общества несет в себе некоторые следы тех, которым она предшествовала, и в той высокопримитивной форме, которую Гомер был инструментом сохранения для всего потомства, закон общего разума обязывает нас искать элементы и следы еще более примитивные... Общее положение о том, что мы можем ожидать найти реликвии библейских традиций в героическом веке Греции, хотя оно и ведет, если будет доказано, к важным практическим результатам, независимо даже от веры в эти традиции, как они стоят в схеме богооткровенной истины. Они должны быть признаны фактами на земле, даже теми, кто отрицал бы их как факты небесного происхождения, в том виде, в каком их принимает христианство; и вопрос, стоящий непосредственно перед нами, — это вопрос чистой исторической вероятности. Происхождение человечества от одной пары, отпадение этой пары от первоначальной праведности — это вещи, стоящие отдельно и вне его. Мы проследили греческую нацию к источнику и вдоль пути миграции, который, по всей вероятности, должен был поместить ее предков в какой-то точке или точках в тесные локальные отношения со сценами самых ранних записей Моисея: восприимчивость этого народа была равна его способности к удержанию, а его тесная и нежная связь с прошлым делала его склонным, действительно, включать новый материал в свою религию, но также склонным сохранять его там после включения».

«Если такие традиции существовали, и если законы, которыми руководствуется историческое исследование, требуют или ведут нас к предположению, что предки греков должны были жить в их кругу, то бремя доказательства должно лежать не столько на тех, кто утверждает, что следы их можно найти в самой ранней, то есть гомеровской форме греческой мифологии, сколько на тех, кто это отрицает. Что стало с этими старыми традициями? Они должны были прийти в упадок и исчезнуть не в результате внезапного процесса, а в результате постепенного накопления коррумпированных наслоений, в которых в конце концов они были погребены настолько полно, что стали невидимыми и недоступными. Поэтому должен был существовать какой-то период, в который они оставались бы ясно различимыми, хотя и в сочетании со многим коррумпированным материалом. Такой период мог бы стать предметом записи, и если бы таковой был, мы могли бы естественно ожидать найти его в старейшей известной работе древней литературы».

«Если поэмы Гомера, однако, содержат картину, пусть даже искаженную картину, первобытных религиозных традиций, очевидно, что они предоставляют наиболее ценную косвенную поддержку авторитету Священного Писания, рассматриваемого как исторический документ. Тем не менее, мы не должны позволять желанию получить это преимущество предвзято влиять на ум в исследовании, которое может быть ценным только в том случае, если оно проводится в соответствии со строжайшими правилами рациональной критики». — Гладстон о традиции в «Гомере и гомеровском веке», т. ii, разд. i.

Заложив, как я полагаю, в том, что было изложено в последней главе, основания для предположения, что первобытные традиции могут быть окутаны древней мифологией, я приступаю к поиску традиций о патриархе Ное среди надписей и памятников халдеев; ибо тогда мы окажемся в периоде, когда результаты современной археологической науки соприкасаются с событиями и инцидентами первобытной патриархальной жизни, записанными в Писании; и, ища их там, где мы лучше всего их найдем, на способных и проницательных страницах Роулинсона, мы, по крайней мере, почувствуем, что ступаем на безопасную и твердую почву.

Божества в халдейском Пантеоне перечислены профессором Роулинсоном следующим образом —

«Группировка основных халдейских божеств следующая: во главе Пантеона стоит бог Ил или Ра, о котором мало что известно. Рядом с ним — триада: Ана, Бил или Бел, и Хеа или Хоа, которые тесно соответствуют классическим Плутону, Юпитеру и Нептуну. Каждое из них сопровождается женским началом или женой... Затем следует еще одна триада, состоящая из Сина или Хурки, бога луны, Сана или Санчи, солнца, и Вула (или Йема, или Ао, или Ин, или Ина, согласно различным прочтениям иероглифов), бога атмосферы (также сопровождаемого женскими силами или женами)... Следующей по порядку мы находим группу из пяти второстепенных божеств, представителей пяти планет: Нин или Нинип (Сатурн), Меродах (Юпитер), Нергал (Марс), Иштар (Венера) и Небо (Меркурий). [Указания в скобках принадлежат Роулинсону.]... Эти главные божества, по-видимому, не были связаны, подобно египетским и классическим божествам, в единую генеалогическую схему» (i. 141).

В примечании на с. 142 сказано: «Эти схемы сами по себе, вероятно, не были генеалогическими поначалу... но через некоторое время были даны отдельным и независимым божествам, признанным в разных местах различными общинами или даже различными расами» (см. «Египет» Бунзена, iv. 66; англ. пер.).

Теперь я решаюсь безоговорочно придерживаться этого мнения и связываю его с утверждением (id. i. 72), что «Халдея в самые ранние времена, к которым мы можем вернуться, по-видимому, была населена четырьмя основными племенами. Ранние цари постоянно представлены на памятниках как суверены над Кипрат-арбат, или «Четырьмя Расами» (см. выше, с. 30). Эти «Четыре Расы» иногда называются Арба Лисун, или «Четырьмя Языками», откуда мы можем заключить, что они отличались друг от друга, среди прочих различий, разнообразием в своих формах речи... изучение письменных остатков дало основания полагать, что различия были большими и заметными; языки, по сути, принадлежали к четырем великим разновидностям человеческой речи: хамитской, семитской, арийской и туранской». Сравните с. 39, 40.

Если допустить, что могли существовать мифологические системы, соответствующие этим различным национальностям, мы можем справедливо заключить, что вышеперечисленные божества не обязательно были разными божествами, а одними и теми же божествами, рассматриваемыми в разном свете, или включенными в дубликаты путем включения, или в знак признания подчиненных национальностей. Если, следовательно, я нахожу изображение Ноя в любом из этих божеств, нет ли prima facie вероятности, что я найду его дублирование в других? Я считаю, по крайней мере, что у меня будет основание таким образом собирать разрозненные традиции о патриархе, который стоит во главе второго распространения нашего рода.

Но сначала о боге Ил или Ра —

ИЛ ИЛИ РА.

Форма Ра представляет, вероятно, коренное халдейское имя этого божества, в то время как Ил — семитский эквивалент. Ил, конечно, есть лишь вариант Эля, корня хорошо известного библейского Элохима, а также арабского Аллаха. Это имя Диодор представляет в форме Элус, а Санхуниатон, или скорее Филон Библский, — в форме Элус или Илус. Значение слова просто «Бог», или, возможно, «Бог» в эмфатическом смысле. Ра, кушитский эквивалент, должен считаться имевшим ту же силу изначально, хотя в Египте он получил особое применение к солнцу и стал собственным именем этого конкретного божества. Слово утрачено в современном эфиопском языке. Оно составляло элемент в коренном названии Вавилона, которое было Ка-ра, кушитский эквивалент семитского Баб-ил, выражение, означающее «врата Бога».

Ра — бог с немногими специфическими атрибутами. Он является своего рода источником и началом божества, слишком далеким от человека, чтобы ему много поклонялись или чтобы он вызывал какой-либо теплый интерес. Нет никаких доказательств того, что у него был какой-либо храм в Халдее в ранние времена. Вера в его существование скорее подразумевается, чем выражается в надписях первобытных царей, где бог Луны называется «сыном брата Аны и старшим сыном Била или Бела». Мы заключаем из этого, что Бел и Ана считались имеющими общего отца, и более поздние документы достаточно указывают на то, что этим общим отцом был Ил или Ра». — Роулинсон, i. с. 143.

Если в Иле или Ра халдеев не открывается первобытный монотеизм, я не вижу, как его можно разглядеть в Зевсе греков. У нас есть тот же бог в том же отношении в скандинавской, или, во всяком случае, в лапландской мифологии. Лемс («Отчет о датской Лапландии», Пинкертон, i. 458) говорит: «Из богов, населяющих звездные обители, величайший — Радиен, однако неясно, находится ли он над каждой частью звездного неба или управляет только какой-то его частью. Как бы то ни было, я осмелюсь утверждать, что лапландцы никогда не включали под именем этого ложного бога истинного Бога; что очевидно из того, что некоторые не стеснялись помещать изображение или подобие истинного Бога рядом со своим Радиеном на рунических ящиках». Если, однако, из их богов «величайшим был Радиен», они не поместили бы истинного Бога рядом с ним, пока не познакомились бы с истинным Бога, или пока не пришли бы к смешению христианства и язычества; но тогда не поместили бы они «Ра» рядом с истинным Богом как Его аналог? Я предполагаю, что «Радиен» означает просто бога Ра, как я полагаю, г-н Макс Мюллер признал бы «dien» родственным «Dyaus»... «Dieu».

Тем не менее, в limine (с самого начала) было противопоставлено ценной главе аббата Гайне о «Monotheisme des Peuples primitifs», «что он не встречает конкретных утверждений историков, таких как Роулинсон, который находит идолопоклонство распространенным среди халдеев при их первом появлении на сцене истории».

Я должен, однако, утверждать, что, хотя открытие идолопоклонства в этот ранний период может показаться нарушающим конкретную теорию, при более внимательном рассмотрении будет обнаружено, что оно поддерживает аргумент аббата Гайне в целом, поддерживая истинность традиции, на которой покоится его главный аргумент; ибо идолопоклонство, которое мы находим, тесно связано с поклонением Белу, отождествляемому с Нимродом, чей бунт против Господа всегда был в традиции и соответствует более принятому толкованию священного текста. Открытие идолопоклонства, следовательно, при конкретных обстоятельствах — это именно то, чего мы должны ожидать, и дает замечательное подтверждение верности традиции.

Более того, есть халдеи и халдеи, как мы только что видели у Роулинсона (выше, с. 184), и как станет более очевидным в следующем отрывке из «Monotheisme» Гайне и т. д.

«Достаточно общепризнано, — говорит Лебатто (Mem. Acad. т. xxvii. с. 172), — что вавилоняне признавали верховное существо, Отца и Господа всего (Diod. Sic. l. ii.). Св. Иустин (Cohortat. ad gent.), Евсевий (Prep. Evan., l. iii.). Порфирий («Жизнь Пифагора») цитирует оракул Зороастра, в котором халдеи соединены в похвале с евреями за святость поклонения, которое они воздавали Вечному Царю. Вот слова оракулов: «Халдеи одни с евреями имеют мудрость своей долей, воздавая чистое поклонение Богу, который есть Вечный Царь»». — Гайне, iii. 408.

Чистый монотеизм, о котором здесь идет речь, возможно, сохранился в халдейских семьях семитского происхождения, но отрывок, который я только что привел из Роулинсона, кажется, доказывает, что знание сохранялось также, тускло и неясно, среди преобладающих халдеев хамитского происхождения. Это станет более очевидным из монотеистических эпитетов, приложенных к трем следующим божествам.

АНА.

«Ана — глава первой триады, которая следует непосредственно за неясным богом Ра». «Ана, подобно Илу и Ра, считается словом, изначально означавшим Бога в высшем смысле». «Он соответствует во многих отношениях классическому Аиду, который, подобно ему, возглавляет триаду, к которой принадлежит». В этом он неотличим от Ила или Ра и может лишь передавать монотеистическую традицию через другой канал. Но к Ане применяются человеческие эпитеты, очень наводящие на мысль о поклонении героям. «Его эпитеты — главным образом такие, которые отмечают приоритет и древность». «Он — Старый Ана», «первоначальный вождь», «отец богов» [inter alia, Бил Нипру, т. е. Нимрода]. Он также называется — что подразумевает другую ассоциацию идей — «владыка духов и демонов», «царь нижнего мира», «владыка тьмы или смерти», «правитель далекого города».

Отбрасывая такие титулы, которые принадлежат исключительно Божеству, но допуская поклонение героям — предполагая обожествление человека — кто более уместно помещен в эти первобытные времена во главе списка, чем их первоначальный прародитель Адам? К кому эти титулы — «старый Ана», «первоначальный вождь», «владыка тьмы и смерти», тот, кто ввел смерть в мир, — применились бы более точно? Роулинсон также говорит: «Его положение хорошо отмечено Дамаскием, который дает трех богов: Ануса, Иллинуса и Ауса, как следующих в последовательности за первобытной парой, Ассорусом и Миссарой» (i. 145). Теперь, я думаю, не будет оспариваться, что Ассорус — это то же самое, что Алор, первый из десяти допотопных (потоп Ксисутроса) ассирийских царей, перечисленных Беросом, которые соответствуют десяти допотопным патриархам. Следовательно, Ассорус = Алор = Адам.

Здесь, следовательно, у нас есть дублирование, или же то, о чем я упоминал выше, — тенденция помещать главу династии в начало списка, выше богов и людей. В любом случае, допуская это сопоставление, не было ли бы непосредственного риска и вероятности того, что они сольются в одно и станут перепутанными, при допущении, что Ана и Алор не были изначально идентичны?

Это станет более очевидным, когда мы рассмотрим следующего в триаде —

БИЛ ИЛИ ЭНУ.

Но доказательства, хотя они более ясно установят факт поклонения героям, возможно, вызовут сомнение, правильно ли мы рассматривали Адама как объект поклонения героям в Ане, пункт, который мы затем рассмотрим.

Роулинсон говорит об этом боге: «Он — Иллинус (Ил-Эну) Дамаския». «Его имя, которое, кажется, означает просто «владыка» (опять же первобытное монотеистическое наименование), обычно сопровождается квалификативным дополнением, обладающим большим интересом. Предлагается читать этот термин как Нипру, или в женском роде Нипрут, слово, которое не может не напомнить библейского Нимрода, который в Септуагинте — Неброт. Термин нипру, кажется, образован от корня «напар», что на сирийском означает «преследовать», «заставлять бежать», и что в ассирийском имеет почти то же значение. Таким образом, Бил Нипру был бы удачно переведен как «владыка-охотник» или «бог, председательствующий на охоте», в то время как в то же время он мог бы сочетать значение «владыка-завоеватель» или «великий завоеватель».

Здесь, во всяком случае, должно быть признано, что «мы имеем в этом случае примесь поклонения героям в халдейской религии» (Роулинсон, i. 148). Но если в одном случае, какая априорная причина есть для того, чтобы этого не было в других? Давайте, следовательно, исследуем дальше. Имя этого божества, как Бел Нипру или Нимрод, я считаю, было полностью прослежено на страницах Роулинсона (на которые я должен отослать своих читателей). Но что мы должны сказать об альтернативном имени Эну? И почему, хотя нельзя придавать большого значения расположению божества в генеалогии или системе, все же почему Нимрод таким образом помещен между Адамом и третьим из триады Хоа, которого, по основаниям, совершенно не зависящим от сходства имени, я отождествляю с Ноем?

Если Ана — это Адам, а Хоа — Ной, почему Эну, с другой точки зрения, не может быть Енохом? Существует, я признаю, отсутствие прямых доказательств, но я думаю, что обнаруживаю связующее звено в примечании у Роулинсона (i. с. 196). «Арабские писатели записывают ряд замечательных традиций, в которых он (Нимрод) играет заметную роль». «Якут заявляет, что Нимрод пытался взобраться на небо на крыльях орла, и делает Нифферс (Калне) местом этого события (Lex. Geograph. in voc. Niffer). Предполагается, что здесь у нас есть намек на строительство Вавилонской башни». Но я не могу не рассматривать это как гораздо более определенно похожее на намек на исчезновение Еноха с земли. На с. 187 проф. Роулинсон отмечает путаницу Ксисутроса с Енохом, что доказывает, что традиция о Енохе была среди них и была бы общей также для хамитских арабов.

Теперь я вернусь к своему сомнению относительно Аны. Ибо, хотя я чувствую себя довольно уверенно, что Ана в своих человеческих атрибутах представляет того или иного из допотопных патриархов, вполне может быть, что он — лишь дубликат Эну = Еноха. Если мы должны искать в переводе Еноха ключ к происхождению обожествления человека и его начала в лице Нимрода (см. выше, с. 160), вероятно, в легенде об апофеозе Нимрода все аналогии должны были быть найдены в поразительном историческом событии, которое было в традиции. Существует, более того, аналогия имени с Аннакусом, Ханнахусом = Енохом. Если он — Енох, он естественно также занимает свое место как второй после Ассоруса.

Я сохраняю, однако, свое первоначальное мнение, что Ана — это Адам (хотя, возможно, с некоторой путаницей с Енохом), в дополнение к уже приведенным аргументам, на следующих основаниях: Роулинсон упоминает (i. 147) «Телане», или «Курган Аны», отличный от Калне или «Каланы». Мы знаем, что существовала постоянная традиция, что кости Адама хранились в ковчеге, и это имя «Курган Аны» может быть связано с ним. Если так, это также объяснит, почему Ана (Дис = Орк) является богом-покровителем Эреха, «великого города мертвых, некрополя Нижней Вавилонии» (Роулинсон i. 146).

Сын Аны — Вул. Если бы Вула можно было отождествить с Вулканом, а Вулкана с Тувалкаином, это во многом решило бы вопрос о том, что Ана — это Адам.

Но в вопросе этимологии я не знаю, можем ли мы продвинуться дальше причудливой фразы старого сэра Уолтера Рэли в его «Истории мира», что «есть определенное сходство имен между Тувалкаином и Вулканом». Я больше полагаюсь на широко распространенную традицию о Тувалкаине в легендах о Дедале, Вулкане, Веланде, Галанте, Виланте, Вейланд Смите, которая приближается почти к идентификации. См. «Археологию Шотландии» Уилсона, с. 210. Сравните финикийскую традицию, «Египет» Бунзена, iv. 217, 219.

Следует отметить, однако, что хотя Ана (см. Роулинсона), «подобно Адаму, имел несколько сыновей, у него было только два сколько-нибудь известных» (мы можем предположить, что Авель умер из каинитской традиции), «Вул и другой, чье имя означает «тьма» или «запад»», что вполне могло быть взглядом на Сифа с каинитской точки зрения (и традиционно, что каинитское знание было сохранено Хамом в ковчеге). Теперь примечательно, что Писание (Быт. iv.) прямо говорит, что Каин жил на восточной стороне Эдема.

Теперь я перехожу к

ХЕА ИЛИ ХОА.

«Третьим богом первой триады был Хеа или Хоа, Ана Дамаския. Это наименование, возможно, лучше всего передается на греческий язык как Ὠη Хелладия, имя, данное мистическому животному, получеловеку-полурыбе, которое вышло из Персидского залива, чтобы обучать астрономии и письму первых поселенцев на Евфрате и Тигре. Оно, возможно, содержится в слове, которым Берос обозначает это же существо — Оаннес (Ὠáννης), которое может быть объяснено как Хоа-ана, или бог Хоа. Нет средств строго определить точное значение слова в вавилонском языке, но, возможно, допустимо связать его предварительно с арабским «Хия», которое означает одновременно жизнь и «змея», поскольку, согласно лучшему авторитету, «существуют очень веские основания для связи Хеа или Хоа со змеем Писания и райскими традициями о древе познания и древе жизни».

«Хоа занимает в первой триаде положение, которое в классической мифологии занято Посейдоном или Нептуном, и в некоторых отношениях он соответствует ему. Он — «владыка земли», точно так же, как Нептун — γαιήοχος; он — «царь рек», и он приходит с моря, чтобы учить вавилонян, но он никогда не называется «владыкой моря». Этот титул принадлежит Нину или Нинипу. Хоа — владыка бездны или «великой пучины», которая, по-видимому, не является морем, а чем-то отличным от него. Его самые важные титулы — те, которые наделяют его характером, столь ярко проявленным в Оэ и Оаннесе, бога науки и знания. Он — «разумный проводник» или, согласно другой интерпретации, «разумная рыба», «учитель человечества», «владыка понимания». Одна из его эмблем — «клин» или «наконечник стрелы», существенный элемент клинописного письма, который, по-видимому, приписан ему как изобретателю или, по крайней мере, покровителю халдейского алфавита. Другая — змея, которая занимает столь заметное место среди символов богов на черных камнях, записывающих благодеяния, и которая иногда появляется на цилиндрах. Этот символ здесь, как и везде, является эмблемой сверхчеловеческого знания — запись первобытной веры в то, что «змея была хитрее всех зверей полевых». Звездным именем Хоа был Киммут... Памятники не содержат много свидетельств раннего поклонения Хоа. Его имя появляется на очень древней каменной табличке, привезенной из Мугейра (Ура), но в остальном его претензия считаться одним из первобытных богов должна основываться на свидетельстве Бероса и Хелладия, которые представляют его как известного первым поселенцам... Как Киммут, Хоа был также отцом Небо, чьи функции имеют общее сходство с его собственными». — «Древние монархии» Роулинсона, i. 152.

Я сказал, что не буду слишком полагаться на сходство имени, Хоа; но я должен обратить внимание на любопытное сходство, которое скрывается в имени «Аус» со словами, на которых виконт Д'Ансельм основал аргумент в приложенном примечании.

В вышеприведенной выдержке из Роулинсона, хотя Хоа, как говорят, не является «истинным богом-рыбой», все же он называется «разумной рыбой» и ассоциируется с тем мистическим животным, получеловеком-полурыбой, которое вышло из Персидского залива, чтобы обучать астрономии и письму первых поселенцев на Евфрате и Тигре.

Сравним эти сведения со следующей «Историей рыбы», которую аббат Гэне (т. I, стр. 199) перевел из «Махабхараты». Та же история была переведена из «Бхагавата-пураны» сэром У. Джонсом («Азиатские исследования»). Действительно, как утверждает аббат Гэне, поскольку эта история встречается во всех религиозных поэмах Индии, существует определенная уверенность в том, что она не была заимствована у евреев.

Я лишь попытаюсь передать суть легенды из оригинального перевода аббата Гэне той части «Матсья-пураны», которая относится к Ною:

«Сын Вайвасваты (солнца) был царем и великим мудрецом, князем людей, подобным Праджапати в своем блеске. В своей силе, великолепии, процветании и, прежде всего, в своем покаянии Ману превзошел своего отца и деда. ...Однажды маленькая рыба приблизилась к нему и умоляла убрать ее из воды, где она находилась, “потому что большая рыба всегда ест маленькую — таков наш вечный удел”. Ману соглашается, и рыба обещает вечную благодарность. После нескольких таких переселений, благодаря вмешательству Ману, рыба при каждом перемещении увеличивалась в размерах, пока, наконец, не была выпущена в океан. Затем рыба обратилась к Ману с такой речью: “Скоро, о благословенный Ману, все, что по природе своей неподвижно и стационарно в земном мире, подвергнется всеобщему погружению и полному растворению. Это временное погружение мира близко, и поэтому я объявляю тебе сегодня, что ты должен сделать для своего спасения”. Она велит ему построить крепкий и прочный корабль и войти в него вместе с семью риши, или мудрецами. Она также велит ему взять с собой все виды семян, согласно определенным брахманическим указаниям. “И когда ты будешь в судне, ты увидишь, как я приближаюсь к тебе, о возлюбленный святых, я подойду к тебе с рогом на голове, по которому ты узнаешь меня”. Ману сделал все, что предписала ему рыба, и земля была затоплена, как она и предсказывала. “Ни земли, ни неба, ни промежуточного пространства не было видно; все было водой”. “Посреди мира, таким образом погруженного, о князь бхаратидов, были видны семь риши, или мудрецов, Ману и рыба. Так, о царь, эта рыба заставила судно плыть” (с веревкой, привязанной к ее рогу), “многие годы, не уставая, в этой бездне воды”. Наконец, корабль был притянут рыбой к самой высокой точке Гималаев. “Вот почему самая высокая вершина Химарана (Гималаев) была названа Нан-бандханам, или место, к которому был привязан корабль, — имя, которое она носит по сей день — Sache cela, о князь бхаратидов”. Затем le gracieux, с кротким взором, так обратился к риши: “Я — Брахма, предок (l’ancestre) всех существ. Никто не больше меня. В образе рыбы я пришел спасти вас от ужасов смерти. От Ману теперь родятся все существа, вместе с богами, демонами (асурами) и человечеством... Это древняя и знаменитая история, которая носит название ‘История рыбы’”».

Здесь мы, по-видимому, видим начало легендарного происхождения символа рыбы; и здесь же мы видим его несомненную связь с Ноем. Более того, мы видели связь Хоа с рыбой.

Теперь обратимся к его дублированию, как я полагаю, в Нине, или Нинипе, который, как говорят, является «истинным богом-рыбой».

«Его имена, Бар и Нин, являются соответственно семитским и хамитским терминами, означающими “Господь” или “Мастер”» (стр. 166). Астрономически Нин «должен быть Сатурном». Однако набор эпитетов, которые, по-видимому, указывают на его звездный характер, очень трудно примирить с представлением о том, что как небесное светило он был (темным и далеким) Сатурном. Мы находим, что его называют «светом неба и земли», «тем, кто, подобно солнцу, свету богов, озаряет народы». Все это очень трудно примирить с легендами, возникающими из простого поклонения небесному светилу, но вполне согласуется с предположением о том, что патриарх Ной после обожествления был помещен в планетную систему. Фраза «тот, кто, подобно солнцу, свету богов, озаряет народы» вполне применима к тому, кого мы всегда считали Оаннесом, «богом науки и знания», который «обучил астрономии и письму первых поселенцев на Евфрате и Тигре». Взглянем на другие эпитеты, применяемые к Нину в надписях. Он — «владыка храбрых», «чемпион», «воин, побеждающий врагов», «тот, кто укрепляет сердца своих последователей». [Писание упоминает неоднократные заверения Всевышнего Ною в том, что другого Потопа не будет; и вышесказанное согласуется с преданием о том, что ранние жители долго колебались, покидать ли горы ради равнин, и сделали это, лишь побуждаемые примером патриарха.] «Разрушитель врагов», «усмиритель непокорных», «истребитель мятежников», «тот, чей меч хорош». Подобно Нергалу, или Марсу, он является богом битвы и охоты. (Я позже сошлюсь на эти воинственные эпитеты, применяемые к Ною.) В то же время он обладает качествами, которые кажутся совершенно не связанными с теми, что были упомянуты ранее. Он — истинный «бог-рыба» Бероса и изображается таковым в Писании. (Надеюсь, мне удастся убедить читателя, интересующегося этим исследованием, сравнить фигуру Нина у Роулинсона, т. I, стр. 167, с фигурой 23 в «Новой Испании» Дюпе в труде лорда Кингсборо «Мексика», представляющей эмблематическую фигуру с рыбой над человеческой головой, которая также имеет перевернутые клыки. Сравните также с изображениями Нефа, связанного со змеей и головой барана, а также с «Историей рыбы», выше, стр. 197.) Продолжая — с этой точки зрения он (Нин) называется «богом моря», «тем, кто обитает в пучине», и, что довольно любопытно, «открывателем акведуков». Теперь, применительно к Ною, это совсем не странно и соответствует библейской фразе: «Разверзлись все источники великой бездны». После обожествления нас не может удивить, что все, что было совершено Всевышним, приписывается тому, по отношению к кому это было совершено; как в случае с Прометеем, мы имеем двойную легенду о Творце, который создал человека с жизненной искрой, и о Прометее, человеке, который был так создан. «Помимо этих эпитетов, он имеет множество более общего характера, таких как “могущественный вождь”, “верховный”, “любимец богов”, “глава духов” и тому подобное».

Более того, я должен обратить внимание на следующее из Роулинсона, т. I, стр. 168: «Эмблемой Нина в Ассирии является человек-бык, олицетворение силы и мощи. Он охраняет дворцы ассирийских царей, которые считают его своим богом-покровителем, и дает свое имя их столице. Мы можем предположить, что в Вавилонии его эмблемой была священная рыба, которую часто можно увидеть в различных формах на цилиндрах».

Я обращаюсь к Гэне, т. I, стр. 198, и нахожу эту легенду о человеке-быке из «Словаря религий» Бертрана, 38, т. I, II.

«Согласно парсийским книгам, верховный Творец знал, что злой дух готовится искушать человека. Он не счел нужным предотвратить это сам; он ограничился тем, что послал ангелов присматривать за человеком. Однако зло возрастало; человек погиб; Бог послал Потоп, который длился десять дней и десять ночей и уничтожил род человеческий. Появление Каюморса (человека-быка), первого человека, также предваряется созданием великой воды». Здесь, в запутанном предании, с Адамом — точно так же, как Нин смешивается с Геркулесом и Сатурном — человек-бык, по-видимому, связан с великим потопом.

В любопытном этрусском памятнике, посвященном Потопу — обнаруженном в 1696 году — и на который кардинал Уайзмен обращает внимание в своих «Конференциях» (см. Гэне, т. I, стр. 190), представляющем собой вазу, предположительно изображающую ковчег и содержащую фигуры двадцати пар (12) животных, (6) птиц, (2) змей и т. д., а также несколько человеческих фигур, изображенных в момент спасения от наводнения, были также обнаружены определенные печати и амулеты. Они состояли из соединенных рук, голов волов и оливок. Оливка в связи с Потопом говорит сама за себя — соединенные руки являются символом Януса (см. следующую главу), а головы волов — здесь несомненно связанные с Потопом — также могут, как можно предположить, иметь аллюзию на упомянутого выше человека-быка.

Таким образом, Нин через обе свои эмблемы (быка и рыбу) вступает в контакт с ноевым преданием. Также говорится (Роулинсон, т. I, стр. 174) о Нергале, см. выше, который четко отождествляется с Нимродом: «Опять же, если Нергал — это человек-лев, то его ассоциация в постройках с человеком-быком была бы в точности параллельна тому соединению, которое мы так постоянно находим между ним и Нином в надписях».

Правда, большинство надписей (стр. 169) утверждают, что Нин был сыном Бел-Нимрода. Это можно отнести к той тенденции, ранее отмеченной у древних народов, помещать предка, с которым они сами себя отождествляли, во главе каждой генеалогии. Одна надпись, однако, «делает Бел-Нимрода сыном Нина, а не его отцом». Нин, в любом случае, несомненно, находится в тесной исторической связи с Бел-Нимродом, историческим персонажем, и мы должны, в конечном счете, выбрать, признаем ли мы его Ноем — к которому применимы все эпитеты — или же, согласно более буквальному толкованию надписей, мы будем считать его неким безымянным сыном или преемником Нимрода.

Есть еще один бог, в котором, как мне кажется, я вижу двойника Ноя, или, по крайней мере, двойника Хоа и Нина — а именно:

НЕБО.

Я основываю свой вывод на эпитетах, применяемых к нему наряду с Хоа и Нином, которые непоследовательно применяются, если, согласно свидетельству (стр. 177), «мифологически он был божеством не очень высокого ранга», но это никак не противоречит предположению, что он представлял предание о Ное, двойника предания о Хоа и Нине, среди какой-то подчиненной народности, и, по-видимому, так оно и есть. «Когда Небо впервые появляется в Ассирии, это чужеземный бог, чье поклонение принесено туда из Вавилонии» (стр. 178).

О Небо говорят: «его имя одинаково или почти одинаково как в вавилонском, так и в ассирийском языках, и мы, возможно, можем приписать ему семитское происхождение от корня “nibbah” — пророчествовать. Его особая функция — председательствовать над знанием и обучением. Его называют “богом, обладающим разумом”, “тем, кто слышит издалека”, “тем, кто учит”, или “тем, кто учит и наставляет”. С этой точки зрения он, конечно, приближается к Хоа, чьим сыном его называют в некоторых надписях, и на которого он имеет общее сходство. Подобно Хоа, он символизируется простым клином или наконечником стрелы, первичным и существенным элементом клинописного письма, чтобы отметить его совместное с этим богом председательство над письменностью и литературой. В то же время Небо имеет, как и многие халдейские боги, ряд общих титулов, подразумевающих божественные силы, которые, если бы они принадлежали только ему, по-видимому, доказали бы, что он является верховным божеством. Он — “владыка владык, не имеющий равных в силе”, “верховный вождь”, “поддерживающий”, “опора”, “всегда готовый”, “страж небес и земли”, “владыка созвездий”, “держатель скипетра власти”, “тот, кто дарует царям скипетр царствования для управления их народом”» (Роулинсон, т. I, стр. 177).

Существует, однако, вероятность того, что Небо может быть Семом. Он был бы сыном Хоа, как, согласно утверждению, был Небо.