«Путешествие по Англии, Ирландии и Франции в 1826–1829 годах»

Я зашел в книжный магазин, чтобы купить «Путеводитель», и неожиданно познакомился с очень милой семьей. Она состояла из старого книготорговца, его жены и двух хорошеньких дочерей, самых совершенных образцов невинных деревенских девушек, которых я когда-либо встречал. Я вошел как раз тогда, когда они пили чай; и отец, очень добродушный человек, но необычайно разговорчивый для англичанина, взял меня абсолютно и формально в плен и начал задавать мне самые странные вопросы о континенте и о политике. Дочери, которые явно жалели меня — вероятно, по опыту, — пытались сдержать его; но я позволил ему продолжать и сдался на полчаса «de bonne grâce» (с доброй волей), чем завоевал расположение всей семьи до такой степени, что они все очень тепло просили меня остаться на несколько дней в этой прекрасной стране и поселиться у них. Когда я наконец поднялся, чтобы уйти, они категорически отказались брать что-либо за книгу, и «bongré, malgré» (волей-неволей) я был вынужден оставить ее себе в качестве подарка. Такие завоевания радуют меня, потому что их проявление может исходить только от сердца.

Чепстоу, 19 декабря.

Поскольку я был рано одет и после быстрого завтрака собирался отправиться в путь, я обнаружил, не без неприятного удивления, что мой кошелек и карманный блокнот пропали. Я прекрасно помнил, что положил их перед собой в кофейне вчера вечером; что я был совершенно один, что я обедал и писал вам там; что я обращался к заметкам в своем блокноте для письма и использовал кошелек, чтобы расплатиться с лодочниками. Было ясно, следовательно, что я должен был оставить их там, а официант завладел ими. Я позвонил ему, повторил вышеуказанные факты и спросил, глядя на него пристально, не находил ли он чего-нибудь? Человек выглядел бледным и смущенным и пробормотал, что ничего не видел, кроме клочка бумаги с надписью, который, как он полагал, все еще лежал под столом. Я посмотрел и нашел его в месте, которое он упомянул. Все это показалось мне очень подозрительным. Я сделал некоторые замечания хозяину, очень неприятному на вид парню, которые действительно содержали некоторые скрытые угрозы: но он ответил коротко, что знает своих людей; что кражи в его доме не случались тридцать лет, и что мое поведение очень оскорбительно для него; что если мне угодно, он немедленно пошлет к мировому судье, заставит всех своих слуг присягнуть и обыскать свой дом. Но тогда, добавил он с усмешкой, вы не должны забывать, что все ваши вещи, вплоть до самой мелкой безделушки, должны быть проверены тоже; и если ничего не будет найдено ни у кого из нас, вы должны оплатить расходы и выплатить мне компенсацию. «Qu’allai-je faire dans cette galère?» (Что я делаю на этой галере?) — подумал я и ясно увидел, что лучший способ — смириться с потерей — около десяти фунтов — и уехать. Поэтому я взял еще несколько банкнот из своей дорожной сумки, оплатил счет, который был довольно умеренным, и подумал, что отчетливо узнал один из своих собственных соверенов в сдаче, которую он мне дал: — у него был небольшой порез над глазом Георга Четвертого. Убежденный, что хозяин и официант — партнеры в одном деле, я отряхнул прах со своих ног и сел в почтовую карету с чувствами человека, сбежавшего из притона воров.

Чтобы оказать услугу будущим путешественникам, я остановил карету и пошел сообщить своему другу книготорговцу о своей беде. Удивление и беспокойство всех были равны. Через несколько минут дочери начали шептаться с матерью, подавать знаки друг другу, затем отвели отца в сторону; и после короткого совещания младшая подошла ко мне и спросила, краснея и смущаясь: «Не могла ли эта потеря вызвать у меня «временное затруднение» и не приму ли я заем в пять фунтов, который я мог бы вернуть, когда буду возвращаться тем же путем»; при этом пытаясь вложить банкноту мне в руку. Такая искренняя доброта тронула меня до глубины души: в ней было что-то настолько привязчивое и бескорыстное, что величайшее благодеяние, оказанное при других обстоятельствах, возможно, внушило бы мне меньше благодарности, чем этот знак нетронутой доброй воли. Вы можете представить, как сердечно я поблагодарил их. «Конечно, — сказал я, — если бы я был в малейшем затруднении, я не был бы слишком горд, чтобы принять столь любезное предложение; но поскольку это совсем не так, я предъявлю права на вашу щедрость другим способом и попрошу разрешения увезти на континент поцелуй от каждой из прекрасных девушек Монмута». Это было даровано среди смеха и добродушной покорности. Так нагруженный, я вернулся к своей карете. Поскольку вчера я ехал по воде, сегодня я направился вдоль берега реки в Чепстоу. Страна сохраняет тот же характер — богатая, глубоко лесистая и зеленая: но в этой части она оживлена многочисленными металлургическими заводами, чьи огни мерцают красным, синим и желтым пламенем и полыхают через высокие трубы, где они временами принимают форму огромных светящихся цветов, когда огонь и дым, придавленные весом атмосферы, удерживаются вместе в компактной неподвижной массе. Я вышел, чтобы увидеть один из этих заводов. Он приводился в движение не паровой машиной, как большинство, а огромным водяным колесом, которое, в свою очередь, приводило в движение два или три меньших. Это колесо обладало силой восьмидесяти лошадей; и вихревая быстрота его вращений, пугающий шум, когда его только запускали, печи вокруг, извергающие огонь, раскаленное железо и полуголые черные фигуры, размахивающие молотами и другими тяжелыми инструментами и разбрасывающие вокруг красные шипящие массы, образовали восхитительное представление кузницы Вулкана.

Примерно на полпути моего путешествия страна изменилась, как и вчера, в суровый скалистый регион. В центре глубокого бассейна, окруженного горами различных форм, мы увидели прямо над серебряным потоком знаменитые руины аббатства Тинтерн. Было бы трудно представить более благоприятное положение или более возвышенные руины. Вход в них кажется созданным рукой какого-то искусного театрального декоратора для достижения самого поразительного эффекта. Церковь, которая большая, все еще почти цела: не хватает только крыши и нескольких колонн. Руины получили именно ту степень заботы, которая совместима с полным сохранением их характера; весь неживописный мусор, который мог бы загораживать вид, удален без какой-либо попытки ремонта или украшения. Красивая гладкая дернина покрывает землю, а роскошные ползучие растения растут среди камней. Упавшие украшения разложены в живописном беспорядке, а целая аллея толстых стеблей плюща взбирается по колоннам и образует крышу над головой. Чтобы лучше обезопасить руины, установлены новые ворота античной работы с железными украшениями. Когда они внезапно открываются, эффект получается самый поразительный и удивительный. Вы внезапно смотрите вниз по аллее колонн, увитых плющом, и видите их грандиозные перспективные линии, замкнутые на расстоянии трехсот футов великолепным окном высотой восемьдесят футов и шириной тридцать: через его сложный и красивый узор вы видите лесистую гору, с чьего склона выступают резкие массы скал. Над головой ветер играет в гирляндах плюща, и облака быстро проносятся по глубокому синему небу. Когда вы достигаете центра церкви, откуда вы смотрите на четыре конечности ее креста, вы видите два трансептных окна, почти таких же больших и красивых, как главное: через каждое вы обозреваете картину, совершенно отличную, но каждая в диком и возвышенном стиле, который так идеально гармонирует со зданием. Непосредственно вокруг руин находится роскошный фруктовый сад. Весной, каким изысканным должен быть эффект этих серых почтенных стен, поднимающихся из этого моря ароматов и красоты! Вандальный лорд и лорд-лейтенант графства задумали благочестивый план восстановления церкви. К счастью, Небо забрало его к себе, прежде чем он успел его осуществить.

От аббатства Тинтерн дорога непрерывно поднимается на значительную высоту над рекой, которая никогда не исчезает из виду. Страна достигает высшей степени своей красоты через три или четыре мили, у виллы герцога Бофорта под названием Мосс-Хаус. Здесь есть восхитительные тропинки, которые ведут бесконечными изгибами через дикие леса и вечнозеленые заросли, иногда по краю высоких скалистых стен, иногда через пещеры, созданные рукой природы, или внезапно выходят на открытые плато к самой высокой точке этой цепи холмов, называемой Винд-Клифф, откуда вы наслаждаетесь одним из самых обширных и благородных видов в Англии.

На глубине около восьмисот футов крутой спуск под вами представляет в некоторых местах отдельные выступающие скалы; в других — зеленый кустистый обрыв. В долине глаз следит на протяжении нескольких миль за течением Уай, которая выходит из лесистого ущелья с левой стороны, огибает зеленый, похожий на сад полуостров, поднимающийся в холм, усеянный красивыми группами деревьев, затем пробивает свой пенящийся путь направо, вдоль огромной скалистой стены почти такой же высоты, как точка, где вы стоите, и, наконец, возле замка Чепстоу, который выглядит как разрушенный город, впадает в Бристольский залив, где океан замыкает туманную и дымчатую даль.

На этой стороне реки, перед вами, остроконечные вершины длинной гряды холмов простираются вдоль почти всего района, который охватывает ваш взгляд. Она густо покрыта лесом, из которого живописно поднимается непрерывная стена скал, увитая плющом. За этой грядой вы снова различаете воду — Северн, шириной в пять миль, заполненную сотней белых парусов, на обоих берегах которой вы видите синие гряды холмов, полные плодородия и богатого возделывания.

Группировка этого пейзажа совершенна: я не знаю картины более красивой. Неисчерпаемый в деталях, безграничный по протяженности и все же отмеченный такими грандиозными и выдающимися чертами, что путаница и монотонность, обычные дефекты очень широкого вида, полностью избегаются. Пирсфилд-парк, который включает в себя гряду холмов от Винд-Клиффа до Чепстоу, является, следовательно, вне всякого сомнения, лучшим в Англии, по крайней мере по расположению. Он обладает всем, что может даровать природа; высокие деревья, великолепные скалы, самая плодородная почва, мягкий климат, благоприятный для растительности любого рода, чистый пенящийся поток, близость моря, уединение и, из лона собственного спокойного уединения, вид на богатую страну, которую я описал, которая получает возвышенный интерес от руин, самых возвышенных, какие только могло вообразить воображение лучшего художника, — я имею в виду замок Чепстоу. Он занимает пять акров земли и находится близко к парку со стороны города, хотя и не принадлежит ему.

Англия обязана Кромвелю почти всеми своими разрушенными замками, как она обязана Генриху Восьмому своими разрушающимися церквями и религиозными домами. Первые были уничтожены огнем и мечом; вторые — лишь подавлены и оставлены на съедение зубу времени, а также эгоизму и прихотям человека. Оба агента были одинаково эффективны; и эти два великих человека произвели эффект, который они не предполагали, но который напоминает эффект их личностей, — живописный. Я прогулялся по парку пешком и позволил карете следовать по большой дороге: я достиг руин на грани сумерек, что усилило их внушительное величие. Замок содержит несколько обширных дворов и часовню; часть его находится в хорошей сохранности. Большие ореховые и тисовые деревья, фруктовые сады и прекрасная дернина украшают интерьер; вьющиеся растения всех видов увивают стены. В наименее разрушенной части замка живет женщина со своей семьей, которая платит герцогу Бофорту, владельцу, арендную плату за разрешение показывать руины незнакомцам, с которых она, следовательно, требует шиллинг. Вы видите, что в Англии «on fait flèche de tout bois» (идут в ход любые средства), и что английский дворянин с доходом в шестьдесят тысяч в год не гнушается ни брать вдовий грош, ни облагать незнакомцев регулярной данью. Конечно, есть некоторые мелкие немецкие суверены, которые, к сожалению, делают почти то же самое.

Удовлетворенный тем, как прошел мой день, а также устав от лазания и промокший от дождя, который прошел в последний час, я поспешил в свою гостиницу, к своему неглиже и к своему обеду — я почувствовал что-то необычное в кармане своего халата. Я вытащил это с удивлением; и со стыдом увидел — свой кошелек и карманный блокнот. Только сейчас мне пришло в голову, что я сунул их в это непривычное место из страха оставить их на столе.

Это послужит мне уроком на будущее: никогда не делать никаких неблагоприятных выводов только из смущения и замешательства обвиняемого человека. Сама мысль о том, что другие могут подозревать их, может вызвать у людей с раздражительными нервами и быстрым чувством чести те же симптомы, что и осознание вины у других. Вы доверитесь сердцу, которое так хорошо знаете, что я немедленно отправил письмо своему другу книготорговцу, оправдывающее хозяина и официанта, и вложил два фунта в качестве некоторой компенсации последнему, которую я просил его передать с моими искренними извинениями. — Я съел свой обед с большим удовольствием после того, как искупил свою вину в меру своих сил.

Ваш верный

Л——.

ПИСЬМО XLV.

Бристоль, 20 декабря 1828 г.

Дорогая Юлия,

Надеюсь, вы следите за мной по карте, что сделает мои письма более понятными для вас, хотя вы и не можете насладиться вместе со мной прекрасными видами, верные копии которых я привезу вам обратно в портфеле своей памяти.

Сегодня утром я снова посетил великолепный замок. Цветущая девушка была моим гидом и составляла изящный контраст с почерневшими башнями, ужасной тюрьмой цареубийцы Мартена и темными подземельями, в которые мы спустились по длинной лестнице. Затем я посетил церковь с удивительно красивым саксонским крыльцом и богато украшенной купелью в том же стиле. Здесь похоронен несчастный Мартен. Он был одним из судей Карла Первого и был заключен в замок Чепстоу на сорок лет, как утверждается, ни разу не потеряв бодрости духа. После первых нескольких лет его заключение, кажется, стало менее строгим и постепенно становилось все менее суровым. По крайней мере, девушка показала мне три комнаты, из которых самая нижняя была ужаснейшей дырой, — в то время как она «ciceronised» (вела экскурсию) следующими словами: «Здесь Мартен был помещен сначала, пока он был злым; но когда он стал серьезным, его перевели этажом выше; и наконец, когда он стал религиозным, у него была комната с прекрасным видом».

В два часа я отправился в Бристоль на переполненном дилижансе; несмотря на сильный дождь, я с трудом получил место на козлах. Мы пересекли красивый мост, открывающий лучший вид на замок, который стоит на перпендикулярной скале, нависающей над Уай, — положение, которое придает ему особенно живописный характер. Мы долго держали в поле зрения Пирсфилд-парк и его стену скал на одной стороне реки. Я заметил владельцу дилижанса, который правил, что владелец этого прекрасного поместья должен быть счастливым человеком. «Отнюдь нет, — ответил он, — бедный черт по уши в долгах, имеет многочисленную семью и желает всем сердцем найти хорошего покупателя для Пирсфилда. Три месяца назад все было улажено с богатым ливерпульским купцом, который собирался купить его для своего младшего сына; но прежде чем сделка была завершена, этот сын женился на актрисе, отец лишил его наследства, и дело сорвалось». Вот была пища для морализирования.

Тем временем погода ухудшилась и в конце концов переросла в настоящий шторм. Ветер дул нам в спину, но переправа через пролив была крайне неприятной: четыре лошади, весь багаж и пассажиры были свалены в кучу в маленькой лодке, которая была настолько переполнена, что едва можно было пошевелиться. Место рядом с лошадьми было по-настоящему опасным, так как они иногда пугались парусов, особенно когда их переставляли.

В один из таких моментов один джентльмен упал вместе с ящиком, на котором сидел, прямо под них. Однако добродушные животные лишь слегка наступили на него, не пытаясь лягнуть. Лодку, которую неистово швыряло ветром, сильно накренило; волны непрерывно захлестывали нас, промочив с головы до ног. Когда мы завершили наше путешествие, высадка на берег оказалась столь же утомительной и грязной; к моему большому огорчению, я потерял часть сочинений лорда Байрона. Мне сказали, что на этой переправе часто случаются несчастные случаи из-за частых штормов и многочисленных скал.

Около шести месяцев назад лодка с почтой пошла ко дну, и несколько человек погибли. Мы не смогли добраться до обычного места высадки, где стоит дом, и были вынуждены высадиться на берег, откуда дошли до гостиницы по пляжу из красно-белого прожилковатого мрамора. Здесь мы пересели в другой дилижанс, набитый двадцатью пассажирами, и поехали (хотя и не так быстро, как почтовый) в Бристоль. — В этом прославленном городе я не увидел ничего, кроме ярких фонарей и оживленных, хорошо заполненных товарами лавок.

Бат, 21 декабря. Вечер.

Когда я спрашиваю свою память, что делает Уай столь более красивой, чем большинство других рек, я нахожу, что дело в выразительном и смелом характере ее берегов, которые никогда не сглаживаются в скучные монотонные линии и не демонстрируют бессмысленного разнообразия: она почти всегда окаймлена лесом, скалами или лугами, оживленными домами; редко полями или возделанными землями, которые, хотя и полезны, редко бывают живописны. Ее многочисленные и крутые изгибы вызывают постоянную смену группировки берегов, так что одни и те же объекты предстают перед нами в сотне различных и прекрасных аспектов. Это, кстати, несомненно, является основанием для предпочтения, которое ландшафтные садовники отдают извилистым дорогам перед прямыми, а вовсе не та воображаемая линия красоты, о которой так много говорилось.

Поскольку объекты, встречающиеся вдоль Уай, почти всегда немногочисленны и представлены крупными массивами, они неизменно образуют прекрасные картины, — ведь картины требуют ограничения или обрамления. Природа творит по стандарту, который мы не можем оценить в его совокупном эффекте; высшая гармония которого поэтому должна быть для нас утрачена: — Искусство стремится сформировать из этого некое идеальное целое, которое глаз и разум человека могут охватить. Это, на мой взгляд, та идея, которая лежит в основе ландшафтного садоводства. Но сама природа здесь и там предоставляет совершенный образец или модель для таких творений искусства — ландшафтный микрокосм; и редко можно найти больше таких моделей на том же расстоянии, чем на протяжении этого путешествия, где каждый изгиб реки представляет собой новый пир для искусства, если можно так выразиться.

Поуп где-то говорит:

“Pleased Vaga echoes through its winding bounds,

And rapid Severn hoarse applause resounds.”

Немецкий язык, при всем своем богатстве, несколько неуклюж и трудно поддается переводу, особенно с английского, который, будучи составленным из различных языков, обладает особой легкостью в передаче чужих мыслей. [156] Мне эти две строки кажутся почти непереводимыми: сколько бы я ни пытался, мысль теряла всю свою грацию; — возможно, впрочем, что неуклюжесть была моей.

Немалое преимущество Уай в том, что две из самых красивых руин в мире лежат на ее берегах; и никогда я не был так убежден, как здесь, что нет пророка в своем отечестве. Иначе как объяснить, что так много англичан проезжают тысячи миль, чтобы приходить в экстаз от красот гораздо более низкого порядка, чем эти! Я должен задать еще один вопрос: — почему руины производят на ум гораздо более сильное впечатление, чем самый совершенный образец архитектурной красоты? Кажется почти так, будто эти творения рук человеческих не достигают своего полного совершенства, пока природа не смягчит и не исправит их: — и все же хорошо, что человек снова вмешивается именно в тот момент, когда природа начинает стирать все следы его деятельности. Обширная и хорошо сохранившаяся руина — самое красивое из зданий.

Я уже упоминал, что окрестности Бристоля пользуются высокой и заслуженной репутацией. По пышности растительности и плодородию их никто не превзойдет, — по живописному эффекту лишь немногие; «C’est comme la terre promise». Все, что видишь, и (как гурман добавлю) все, что пробуешь, находится в полном совершенстве.

Бристоль, город со ста тысячами жителей, лежит в глубокой долине: Клифтон, который поднимается террасами на холмах непосредственно над ним, кажется лишь частью того же города: легко представить, что такие ситуации должны приводить к необычайным эффектам. Три почтенные готические церкви возвышаются над хаотичной массой домов в долине. Подобно гордым остаткам феодального и церковного владычества (ибо они, хотя и были враждующими братьями, шли рука об руку), они, кажется, поднимают свои серые головы с чувством своего древнего величия, презирая грибовидный рост современных времен. Одна из них, в особенности, церковь Рэдклифф, является чудесным сооружением; — к сожалению, песчаник, из которого она построена, так сильно пострадал от времени, что ее украшения почти стерлись. Я вошел внутрь, пока играл орган; и хотя я вошел самым тихим и почтительным образом и встал в углу, откуда мог бросить украдкой взгляд на интерьер, нетерпимость английской церкви не позволила мне получить это удовлетворение, и проповедник послал старуху сказать мне, что я должен сесть. Поскольку в католических церквях не принято прерывать молитвы прихожан по таким пустяковым причинам, даже если незнакомцы заходят без всякой осторожности, чтобы осмотреть все, что стоит увидеть в церкви, я мог бы справедливо удивиться, что английское протестантское благочестие имеет так мало уверенности в собственных силах, что его так легко поколебать малейшим дуновением. Загадка была объяснена мне позже: я должен был заплатить за свое место, и истинно благочестивым мотивом были шесть пенсов. Впрочем, с меня было достаточно, и я покинул их «кривляния» [157], не заплатив.

Как только я вернулся в гостиницу, я заказал почтовую карету, сел на место кучера — не как император Китая, как на почетное место, а как на место для обзора — и начал свои экскурсии по окрестностям. Сначала я посетил теплые купальни. Они расположены как раз в начале скалистой долины, которая имеет большое сходство с Планише-Грунд под Дрезденом, только скалы там выше, а водное пространство гораздо красивее. Как раз в этом месте мы встретили мэра в его парадном экипаже, гораздо более пышном, чем у наших королей на континенте. Это создавало любопытный контраст с уединенным скалистым пейзажем. Когда он проезжал мимо, почтальон указал мне на далекую разрушенную башню под названием «Безумие Кука», собственность бывшего мэра, купца, который разорился, строя ее, и теперь живет в руинах. Он не смог завершить готический замок, который начал строить в красивейшем месте; возможно, в своем нынешнем состоянии он является большим украшением пейзажа.

Поднявшись из скалистой долины, мы достигли обширного плоскогорья, которое служит ипподромом, а оттуда по возвышенности направились к парку лорда де Клиффорда, вход в который очень красив. Вы едете около полутора миль по склону высокого холма через извилистую аллею вековых дубов, посаженных достаточно далеко друг от друга, чтобы они могли раскинуть свои гигантские ветви во все стороны, прежде чем коснуться друг друга. Под их ветвями открываются прекраснейшие виды на богатую долину Бристоля. Это похоже на благородную галерею картин; под каждым деревом вы находите новую. Справа на возвышенности видна темная полоса насаждений, окаймляющая зеленую лужайку. Лавр, земляничное дерево и другие вечнозеленые растения окаймляют дорогу, пока на крутом повороте дом и цветник не предстают перед глазами во всей своей украшенной красоте. В конце этого парка лежит гряда холмов, вдоль узкого гребня которых вы едете несколько миль и прибываете к благородному виду на море. У наших ног стоял на якоре русский флот. Он направляется в Средиземное море и во время шторма на прошлой неделе едва избежал кораблекрушения у этого побережья: — англичане заявляют, что это произошло исключительно из-за невежества и неумелости моряков. Позже я познакомился с капитаном и пятью другими офицерами. К моему большому удивлению, они не говорили ни на одном иностранном языке, так что наш разговор ограничивался жестами: в остальном они казались вежливыми и цивилизованными людьми.

Недалеко от этого парка находится интересное заведение под названием «Коттеджи». Владелец, мистер Харфорд, попытался воплотить «beau idéal» деревни. Красивое зеленое пространство посреди леса окружено извилистой дорогой; на нем построено девять коттеджей, все разных форм и материалов — камень, кирпич, дерево и т. д., крытые соломой, черепицей и шифером; каждый окружен разными деревьями и увит различными видами клематиса, розы, жимолости и винограда. Жилища, которые полностью отделены друг от друга, хотя и образуют единое целое, имеют отдельные сады и общий фонтан, который стоит в центре лужайки, в тени старых деревьев. Сады, разделенные аккуратными живыми изгородями, образуют красивую гирлянду из цветов и трав вокруг всей деревни. Что венчает все это, так это то, что жители — все бедные семьи, которым щедрый владелец позволяет жить в домах бесплатно. Нельзя было найти более восхитительного или хорошо выбранного места в качестве убежища для несчастных: его полное уединение и уют дышат только миром и забвением мира.

Прямо напротив леса, в отдалении, среди вековых дубов возвышается современный готический замок. Я хотел осмотреть его, а также парк вокруг него, но не смог получить разрешение. Всякий раз, когда большая дорога проходит через английский парк, часть стены заменяется рвом или прозрачным железным забором, чтобы прохожий мог бросить скромный и любопытный взгляд в запретный рай: но это усилие исчерпывает запас либерализма, обычно присущий английскому землевладельцу. Поскольку к тому же было воскресенье, я оставил всякую надежду убедить грубого привратника сделать исключение в мою пользу: на его челе было ясно написано обратное адской надписи Данте: «Voi che venite — di entrare lasciate ogni speranza».

Я вернулся через Клифтон, откуда Бристоль казался лежащим у моих ног. Сцена была значительно оживлена множеством нарядно одетых прихожан обоих полов, которых я встречал на каждой дороге и тропинке. В резком контрасте с этими веселыми группами был большой дом, выкрашенный целиком в черный цвет, с белыми окнами, выглядящий как огромный катафалк. Мне сказали, что это общественная больница, и один джентльмен предложил показать ее мне. Интерьер был гораздо привлекательнее экстерьера: его прекрасные просторные залы и изысканная чистота, царящая повсюду, должны делать его очень комфортным жилищем для больных и страждущих. Нигде я не почувствовал ни малейшего неприятного запаха, кроме как в аптеке. Правое крыло здания отведено под мужские палаты, левое — под женские; в обоих нижний этаж — для терапевтических больных, верхний — для хирургических. Операционная была удивительно элегантной, обставленной несколькими мраморными раковинами, в которые вода подавалась через краны, так что в любой части комнаты кровь можно было мгновенно смыть. В центре стояла своего рода кушетка из красного дерева с кожаными подушками для пациентов. Короче говоря, там было все, что мог пожелать любитель. Но, сколь бы благотворно ни было их искусство, хирурги, как правило, довольно бесчувственны; джентльмен, сопровождавший меня, не был исключением. В одной из палат я заметил женщину, которая полностью укрылась постельным бельем, и спросил его вполголоса, чем она больна. «О, — ответил он довольно громко, — это неизлечимый случай аневризмы; как только она лопнет, она должна умереть». Вздрагивающее движение и тихий стон под одеялом слишком ясно показали мне, какую агонию причинило это известие, и заставили меня глубоко пожалеть о своем вопросе. В одной из мужских палат я увидел человека, лежащего в постели, белого и неподвижного, как мрамор; и, поскольку мы были на значительном расстоянии, я спросил о характере его расстройства. «Я сам не знаю, — ответил мой спутник, — но я скоро спрошу его». «Ради всего святого, не надо», — сказал я: но он был уже там, пощупал руку человека, когда она лежала неподвижно, и вернулся, говоря со смехом: «Он вылечен, ибо он мертв».

Ближе к вечеру я нанял одну из маленьких карет, которые курсируют между Батом и Бристолем, и поехал в первый город. Я был один и проспал всю дорогу. Проснувшись от своей «сиесты», я увидел в лунном свете обширный освещенный дворец на голой высоте и узнал, что это благотворительное заведение частного лица для пятидесяти бедных вдов, которые живут здесь в комфорте, даже в роскоши. Вскоре на горизонте замерцали многочисленные другие ряды ламп, и через несколько минут мы покатились по мостовой Бата.

Бат, 22 декабря.

С того дня, когда я сообщил вам важное известие о том, что светило солнце, я не видел его благодатного лика. Но, несмотря на туман и дождь, я весь день бродил по этому чудесному городу, который, изначально построенный на дне глубокой и узкой лощины, постепенно взобрался по склонам всех окружающих холмов. Великолепие домов, садов, улиц, террас и полукруглых рядов домов, называемых «кресцентами», которые украшают каждый холм, внушительно и достойно английского богатства. Несмотря на это и красоту окружающей местности, мода покинула Бат и с какой-то лихорадочной яростью бежала в бессмысленный, безлесный и отвратительно прозаический Брайтон. Бат по-прежнему часто посещают больные, и даже сорока тысяч состоятельных жителей достаточно, чтобы оживить его; но модный мир здесь больше не появляется. Некогда знаменитый король Бата, прежде «прославленный Нэш», потерял больше своего «нимба», чем кто-либо из его коллег. Тот, кто сейчас занимает эту должность, вместо того чтобы ездить по улицам с шестеркой лошадей и свитой слуг (постоянный кортеж его августейшего предшественника), скромно ходит пешком. Никакую герцогиню Квинсбери он не вышвырнет из бального зала за то, что она одета не по закону.

Аббатская церковь произвела на меня большое впечатление. Я увидел ее впервые великолепно освещенной, что значительно усилило своеобразный вид ее интерьера. Я часто замечал, что почти все древние церкви Англии обезображены разбросанными современными памятниками. Здесь, однако, их так много, и они расположены с таким странным видом симметрии, что полный контраст, который они представляют простой и возвышенной архитектуре, создает новый и своеобразный вид живописного эффекта. — Представьте себе благородную высокую готическую церковь самых изящных пропорций, ярко освещенную и разделенную в центре малиновой занавесью. Половина, находящаяся непосредственно перед вами, — это пустое пространство без стула, скамьи или алтаря; одна лишь земля представляет собой непрерывную мозаику из надгробий с надписями. Стены инкрустированы таким же образом до определенной высоты, где горизонтальная линия отделяет их без какого-либо промежутка от бюстов, статуй, табличек и памятников всех видов из полированного черного или белого мрамора, или из порфира, гранита или другого цветного камня, которые расположены выше: — все это выглядит как галерея скульптур. До линии под этими памятниками все было в ярком свете; выше он постепенно смягчался; а под узорами сводчатого потолка исчезал в тусклых сумерках. Клерк и я были совершенно одни в этой части здания, в то время как еще более яркий свет мерцал с другой стороны пылающей занавеси, откуда мягкие голоса прихожан, казалось, доносились до нас из какого-то невидимого святилища.

Здесь записано много интересных имен; среди прочих — знаменитый остроумец Куин, которому Гаррик воздвиг мраморный бюст с поэтической надписью. — Бюст Уоллера лишился носа; — утверждают, что Яков II в припадке фанатизма отбил его своей шпагой вскоре после своего восшествия на престол.

23 декабря.

Слышали ли вы когда-нибудь об эксцентричном Бекфорде — своего рода лорде Байроне в прозе, — который построил самую великолепную резиденцию в Англии, окружил свой парк стеной высотой в двенадцать футов и в течение двенадцати лет никому не позволял входить в него? Внезапно он продал это чудесное жилище, аббатство Фонтхилл, со всеми редкими и дорогостоящими вещами, которые оно содержало, с аукциона и уехал в Бат, где живет так же уединенно, как и прежде. Он построил вторую высокую башню (в Фонтхилле была знаменитая) посреди поля; крыша ее — копия так называемого Фонаря Диогена (памятника Лисикрата) в Афинах. Туда я сегодня ездил и мог представить, что вид с нее должен быть таким же поразительным, как о нем говорят. Однако доступа не было, и мне пришлось довольствоваться картинами своего воображения. Башня все еще не закончена, хотя и очень высока; и стоит, как призрак, в широком открытом одиночестве высокого плоскогорья. Говорят, что владелец в свое время имел состояние в три миллиона фунтов стерлингов и до сих пор очень богат. Мне сказали, что его редко можно увидеть, но когда он выезжает верхом, то в следующей свите: — первым едет седовласый старый стюард; за ним два конюха с длинными охотничьими кнутами; затем следует сам мистер Бекфорд, окруженный пятью или шестью собаками; два других конюха с кнутами замыкают процессию. Если во время поездки одна из собак ведет себя непокорно, вся свита останавливается, и немедленно применяется наказание кнутами; этот курс обучения продолжается всю поездку. Мистер Бекфорд когда-то написал очень своеобразный, но весьма сильный роман на французском языке: он был переведен на английский и вызывал большое восхищение. Высокая башня играет заметную роль и в нем: развязка состоит в том, что дьявол уносит всех.

Я должен прислать вам еще пару анекдотов об этом необычайном человеке. — Когда он жил в Фонтхилле, соседнего лорда мучило такое сильное любопытство увидеть это место, что он велел приставить высокую лестницу к стене и ночью перелез через нее. Его вскоре обнаружили и привели к мистеру Бекфорду; который, услышав его имя, вопреки его ожиданиям, принял его очень любезно, утром провел его по всему дому и территории и угостил по-княжески; после чего удалился, самым вежливым образом попрощавшись с его светлостью. Последний, восхищенный успешным исходом своего предприятия, спешил домой; но обнаружил, что все ворота заперты, и никого нет, чтобы открыть их. Он вернулся в дом, чтобы попросить помощи; но ему сказали, что мистер Бекфорд желает, чтобы он вернулся так же, как пришел, — что он найдет лестницу стоящей там, где он ее оставил. Его светлость ответил с большой резкостью, но это было бесполезно; ему пришлось вернуться к месту своего тайного проникновения и лезть по лестнице. Навсегда излечившись от любопытства и изрыгая проклятия на злобного мизантропа, он покинул запретный рай.

После того как Фонтхилл был продан, мистер Бекфорд некоторое время жил в большом уединении в одном из пригородов Лондона. В непосредственной близости находился питомник, чрезвычайно знаменитый красотой и редкостью своих цветов. Он гулял там ежедневно и платил владельцу пятьдесят гиней в неделю за разрешение собирать любые цветы, какие ему понравятся.

Вечером я посетил театр и нашел очень красивое здание, но очень плохую пьесу. Это был «Риенци», жалкая современная трагедия, которая вместе с бездарным кривлянием актеров не вызывала ни слез, ни смеха, — только отвращение и скуку. Я вскоре покинул оскверненный храм Мельпомены и посетил своего друга, клерка Аббатской церкви, чтобы попросить разрешения осмотреть церковь при лунном свете. Как только он впустил меня, я отпустил его; и, бродя, как одинокий призрак, среди колонн и гробниц, я вызывал в памяти более торжественную трагедию жизни посреди ужасающей тишины ночи и смерти.

24 декабря.

Погода все еще настолько плохая и набрасывает такую пелену на все отдаленные объекты, что я не могу совершать никаких экскурсий и вынужден ограничиваться городом, который, впрочем, по количеству и разнообразию своих видов, предоставляет достаточно интересных прогулок. Я начинаю каждый раз с моей любимой монументальной церкви и заканчиваю ею. Архитектор, построивший это великолепное сооружение, совершенно сошел с проторенной дорожки украшений и пропорций. Снаружи, например, возле большой двери, есть две лестницы Иакова, достигающие крыши, где восходящие ангелы теряются из виду. Эти занятые штурмующие небо фигуры чрезвычайно милы; и замысел кажется мне полностью задуманным в духе той причудливой архитектуры, которая сочетала самое детское с самым возвышенным; величайшую миниатюрность украшений с величайшим эффектом масс; которая имитировала весь спектр природных произведений — гигантские стволы деревьев, нежную листву и цветы; грозные скалы и яркие драгоценные камни, людей и зверей; и объединяла их все так, чтобы поразить наше воображение удивлением, почтением и трепетом. Это всегда казалось мне истинно романтической, т. е. истинно немецкой архитектурой — порождением нашего самого своеобразного духа и склада ума. Но я думаю, что мы сейчас полностью отчуждены от нее; она принадлежит более воображаемой и созерцательной эпохе. Мы можем по-прежнему восхищаться ее моделями и любить их, но мы не можем создать ничего подобного, что не несло бы самого очевидного клейма плоской имитации. Паровые двигатели и конституции теперь процветают лучше, чем искусства — любого рода. — Каждому времени — свое.

Поскольку я люблю контрасты, я отправился сегодня вечером прямо из храма, переполненного мертвецами, на рынок, столь же многолюдный в другом смысле и столь же хорошо освещенный, где под крытыми галереями продаются всевозможные продукты. Все здесь привлекательно и элегантно; сюжеты для тысячи шедевров фламандских кистей; и роскошное зрелище для «гастронома», который здесь созерцает свои красоты природы. Огромные куски говядины сочного красного цвета, пронизанные золотистым жиром; хорошо откормленная птица, выглядящая так, будто она набита гагачьим пухом; великолепные овощи; ярко-желтое масло; спелые и свежие фрукты и заманчивая рыба представляли картину, какой мои изумленные глаза никогда не видели. Все это было усилено блеском сотни разноцветных ламп и украшено лавром и остролистом с красными ягодами. Вместо одного рождественского стола [158] здесь было сто; карикатуры на рыночных торговок отлично подходили для пряничных кукол (Pfefferkuchenpuppen), а мы, покупатели, — для любопытных и удивленных детей. Самое блестящее собрание вряд ли могло бы позабавить меня больше. Когда я видел серьезно выглядящую овцу, держащую по свече в каждой ноге и таким образом освещающую себя; или висящую птицу, в гузку которой воткнули красную восковую свечу; голову теленка с фонарем в зубах, соседствующую с большим гусем, освещенным двумя огромными алтарными свечами; или бычий хвост, через который была пропущена газовая трубка, помпезно заканчивающаяся пучком пламени, — я делал самые забавные сравнения с собранием в моей родной стране; и находил сходства часто более поразительными, чем у знаменитых портретистов У—— и С——.

Жизнь здесь очень дешева, особенно в так называемых пансионах, где человек хорошо устроен и превосходно питается за две или три гинеи в неделю и находит приятное и непринужденное общество: экипажи не нужны, так как все еще используются седан-стулья.

Двадцать восемь часов наконец умилостивили разгневанные небеса, и сегодня был то, что здесь называют «великолепным днем», — день, то есть, когда солнце время от времени выглядывает из-за облаков. Вы можете быть уверены, что я воспользовался этим: я поднялся на холм возле города, с которого открывается вид на весь город с высоты птичьего полета и можно различить почти каждый отдельный дом. Аббатская церковь лежит, как ядро, в центре; улицы расходятся вверх во всех направлениях, а на дне долины Эйвон вьется, как серебряная лента. Я продолжил свой путь по красивой тропинке к Прайор-парку, большому и некогда великолепному особняку, построенному высокомерным лордом, но теперь принадлежащему кроткому квакеру, который позволяет дому стоять пустым и, верный простоте своей веры, живет в конюшне.

Так прошло утро. — В сумерках и при лунном свете я совершил еще одну прогулку на другую сторону города и нашел вид еще более великолепным в тишине ясной ночи. Небо было бледно-зеленым, а справа были нагромождены массы черных, глубоко изрезанных облаков. Холмы резко очерчивали свои округлые контуры на ясном небе, в то время как вся долина была заполнена одной завесой голубого тумана, сквозь который вы видели мерцание тысячи ламп, не будучи в состоянии различить дома. Это казалось морем тумана, из которого бесчисленные звезды мерцали умноженными лучами.

Я завершил день горячей ванной в главном купальном заведении; и нашел условия удобными, чистыми и дешевыми, а обслуживающий персонал — расторопным и почтительным.

26 декабря.

Дурная привычка читать в постели стала причиной смешного несчастья прошлой ночью. Мои волосы загорелись, и я был вынужден зарыться головой в постельное белье, чтобы потушить их. Ущерб ужасен; — вся половина моих волос была уничтожена, так что мне пришлось состричь их почти под корень по всей голове. К счастью, моя сила не в волосах.

Письмо от вас утешило меня после пробуждения. Ваша басня о соловье очаровательна. Если бы Л—— вообразил это и в свои двадцать лет сказал: «Будь мертв для мира до тридцати пяти», как блестяще и благополучно мог бы он теперь (по меркам мира) войти в него. За это время я тоже часто обвинял мир и других; но при беспристрастном рассмотрении это так же глупо, как и несправедливо. Мир есть и будет миром; и упрекать его за все зло, которое проистекает от него для нас, — это все равно что быть ребенком, который хочет побить огонь, потому что обжег об него палец. Л—— поэтому не должен ни о чем жалеть; ибо если бы он проспал пятнадцать лет, как сурок, он не наслаждался бы ни оживлением, ни сознанием. Давайте придерживаться убеждения: «que tout est pour le mieux dans ce meilleur des mondes».

Сердечно желая, чтобы вы всегда ясно осознавали эту великую истину, я прощаюсь с вами нежнейшим образом и остаюсь, как всегда,

Ваш верный Л——.

ПИСЬМО XLVI.

Солсбери, 27 декабря 1828 г.

Возлюбленный друг,

Вчера вечером в семь часов я выехал из Бата, снова почтовым дилижансом, в Солсбери. Моей единственной спутницей была вдова в глубоком трауре; несмотря на это, она уже нашла любовника, которого мы подобрали за городом. Он развлекал нас, когда говорил о чем угодно, кроме фермерства, теми ужасными происшествиями, которые англичане так любят, что колонки их газет ежедневно заполнены ими. Возможно, он был одним из их «создателей происшествий», ибо был неисчерпаем в ужасах. Он утверждал, что почтовый дилижанс Холихеда (тот самый, на котором я приехал) был смыт водяным смерчем; а лошади, кучер и один из пассажиров утонули.

Через несколько часов влюбленная пара оставила меня в месте, где вдова была владелицей гостиницы (вероятно, настоящая цель нежности Джона Булля), и я остался совсем один. Мое одиночество длилось недолго, так как очень хорошенькая молодая девушка, которую мы обогнали в темноте, попросила, чтобы мы взяли ее до Солсбери, так как иначе ей пришлось бы провести ночь в ближайшей деревне. Я очень охотно взял на себя расходы по ее поездке. Она была очень благодарна; и рассказала мне, что она портниха и ездила провести Рождество со своими родителями; и что она задержалась немного допоздна, но рассчитывала на шанс получить место в почтовом дилижансе. — Мы достигли этого города в полночь, где меня ждал хороший ужин, но холодная и дымная спальня.

28 декабря.

Рано утром меня разбудил монотонный стук легкого дождя, так что я все еще сижу за завтраком и книгой. Хорошая книга — это настоящая электрическая машина: собственные мысли часто вылетают, как вспышки; — они, однако, обычно исчезают так же быстро; ибо если пытаешься зафиксировать их в момент написания пером и чернилами, наслаждение заканчивается; а потом, как со снами, это не стоит усилий. Книга, которой я сегодня наэлектризовал себя, — это очень остроумное и замечательное сочетание основ истории, географии и астрономии, адаптированное для самообразования. Эти маленькие энциклопедии — действительно одно из великих удобств нашего времени. Точное знание деталей, конечно, необходимо для достижения чего-либо полезного, но стены должны быть построены, прежде чем комнаты могут быть украшены. В любом виде обучения, поверхностном или глубоком, я считаю самообразование наиболее эффективным; по крайней мере, так было всегда со мной. Однако несомненно, что многие люди никоим образом не могут приобрести никаких реальных знаний. Если, например, они изучают историю, они никогда не воспринимают Вечное и Истинное: для них это остается простой хроникой, которую их замечательная память позволяет им держать на кончиках пальцев. Любая другая наука изучается таким же механическим образом и состоит из одних слов. И все же это именно тот вид знаний, который обычно называют фундаментальным; действительно, большинство экзаменаторов по профессии не требуют другого. Абсурдности, которые до сих пор совершаются этими учеными людьми во многих местах, дали бы обилие самых забавных анекдотов, если бы они были преданы огласке. Я знаю молодого человека, который должен был пройти дипломатический экзамен некоторое время назад в одной Резиденции. Его спросили: «сколько весит кубический фут дерева?» Жаль, что он не ответил: «Сколько весит золотая монета?» или «Сколько мозгов содержит голова болвана?» Другого спросили в ходе военного экзамена: «Какая осада была самой примечательной?» Респондент (национализированный немец) ответил без малейшего колебания: «Осада Иерихона, потому что стены были разрушены трубами». Из этих экзаменов можно было бы составить загадки; на самом деле я скорее думаю, что это утомительное развлечение произошло от них.

Многие священнослужители до сих пор спрашивают: «Верите ли вы в дьявола?» Один «mauvais plaisant», который не особо заботился о том, чтобы его повернули назад, недавно ответил: «Самиэль, помоги!»

Вечер.

Около трех часов небо немного прояснилось; и так как я ждал только этого, я запрыгнул в заказанный гиг и поехал так быстро, как только мог везти старый охотник, к Стоунхенджу, великому друидскому храму, месту погребения или жертвенному алтарю. Местность вокруг Солсбери плодородна, но без деревьев и совсем не живописна. Чудесный Стоунхендж стоит на широкой, голой, возвышенной равнине. Оранжевый диск безоблачного солнца коснулся горизонта как раз в тот момент, когда, пораженный необъяснимым памятником передо мной, я приблизился к ближайшему камню, который заходящие лучи окрасили в розовый цвет. Неудивительно, что народное суеверие приписывает эту странную группу демонической силе, ибо вряд ли можно было бы достичь другой такой работы со всеми механическими средствами и приспособлениями нашего времени. Как же тогда было возможно для почти варварского народа воздвигнуть такие массы или перевезти их на тридцать миль, расстояние до ближайшего карьера? [159] Некоторые утверждали, что это была просто игра природы, но никто, кто видит это, не согласится с этим.

Я был не единственным зрителем. Время от времени был виден одинокий незнакомец, который, не замечая меня, непрерывно ходил кругами среди камней последние четверть часа. Он явно считал и казался очень нетерпеливым из-за чего-то. В следующий раз, когда он появился, я взял на себя смелость спросить его о причине его странного поведения; на что он вежливо ответил, «что ему сказали, что никто не может сосчитать эти камни правильно; что каждый раз число было разным; и что это трюк, который Сатана, автор работы, играет с любопытными: что он в течение последних двух часов семь раз подтвердил истинность этого утверждения и что он неизбежно сойдет с ума, если попробует снова». Я посоветовал ему бросить это и идти домой, так как темнело, и Сатана мог сыграть с ним шутку похуже этой. Он саркастически уставился на меня и с тем, что шотландцы называют очень «uncanny» выражением, огляделся вокруг, как будто ища кого-то; затем внезапно воскликнув: «Прощайте, сэр!», зашагал, как Петер Шлемиль, не отбрасывая тени (правда, солнце зашло), семимильными шагами через холм, где исчез за ним. Я теперь тоже поспешил уйти и порысил к высокой башне Солсберийского собора, которая была едва видна в сумерках. Едва я проехал милю, как высокий шаткий гиг сломался, и кучер и я были выброшены, не очень мягко, на дерн. Старая лошадь убежала с оглоблями, весело ржа, в сторону города. Пока мы ползли вверх, мы услышали топот лошади позади нас; — это был незнакомец, который проскакал мимо на прекрасной черной лошади и крикнул мне: «Дьявол передает вам свои лучшие пожелания, сэр, au revoir», — и умчался, как вихрь. Эта шутка была действительно провокационной. «О, вы, несвоевременный шутник! — воскликнул я, — дайте нам помощь вместо ваших „fadaises“». Но эхо копыт его лошади только ответило мне сквозь темноту. Кучер пробежал почти милю за нашей лошадью, но вернулся без каких-либо известий о ней. Поскольку поблизости не было даже хижины, нам пришлось смириться с тем, чтобы пройти оставшиеся шесть миль. Никогда дорога не казалась мне более утомительной; и я нашел мало утешения в чудесах, которые кучер рассказывал о своем охотнике, когда двадцать лет назад он был «лидером охоты в Солсбери».

29 декабря.

Я провел этот день с большой пользой, но вечером принес домой сильную головную боль, вероятно, как следствие моего вчерашнего приключения.

Прославленный собор Солсбери может похвастаться самой высокой башней в Европе. Она высотой четыреста десять футов — на пять футов выше собора в Страсбурге, если я не ошибаюсь. Она, во всяком случае, гораздо красивее. Экстерьер особенно отличается воздухом новизны и опрятности, а также совершенством своих деталей. Этим он обязан двум крупным ремонтам, которые с течением времени он претерпел; первый — под руководством сэра Кристофера Рена, второй — мистера Уайатта. Местоположение этой церкви также своеобразно. Она стоит как модель, совершенно свободная и изолированная на гладко выстриженной равнине из короткого дерна, на одной стороне которой находится дворец епископа, на другой — высокие липы. Башня заканчивается обелископодобным шпилем с крестом, на котором, довольно зловеще, установлен флюгер. Этот безвкусный обычай позорит большинство готических церквей в Англии. Башня отклоняется от перпендикуляра на двадцать пять дюймов. Это не видно, за исключением внутренней части, где заметен наклон колонн. Интерьер этого великолепного храма в высшей степени внушителен и был улучшен гением Уайатта. Было замечательной идеей убрать самые примечательные старые памятники со стен и из темных углов и поместить их в пространство между большими двойными аллеями колонн, чья непрерывная высота почти кружит голову. Ничто не может иметь более прекрасного эффекта, чем эти ряды готических саркофагов, на которых фигуры рыцарей или священников лежат, вытянувшись в своем вечном сне, в то время как их облачения или доспехи из камня или металла освещены радужными оттенками из расписных окон. Среди тамплиеров и других рыцарей я обнаружил «Ричарда Длинный Меч», который приехал в Англию с Завоевателем: рядом с ним — гигантская фигура из алебастра, меченосец Генриха VII, который пал при Босворт-Филд, где он сражался двумя длинными мечами, по одному в каждой руке, с которыми он здесь и изображен.

Клуатры также очень красивы. Длинные, прекрасно пропорциональные коридоры проходят под прямым углом вокруг капитулярного зала, который поддерживается, как Ремтер в Мариенбурге, одной колонной в центре. Барельефы, которые окружают его широким антаблементом, кажутся очень тонкой работы, но были наполовину разрушены во времена Кромвеля. В центре стоит изъеденный червями дубовый стол XIII века, на котором — как кажется из довольно достоверного предания — рабочим, занятым на строительстве церкви, платили каждый вечер по пенни в день. Подъем на шпиль очень труден: вторую половину нужно преодолевать по тонким лестницам, как Стефанстурм в Вене. Наконец вы достигаете маленькой двери в крыше, в тридцати футах под самой крайней точкой. Из этой двери человек, который еженедельно смазывает флюгер, поднимается столь опасным образом, что кажется непостижимым, как семидесятилетний человек может это сделать. От этой двери, или скорее окна, до вершины, как я сказал, расстояние в тридцать футов, вдоль которого нет других способов подъема, кроме железных крюков, выступающих снаружи. Старик выбирается из маленького окна задом наперед; затем, из-за своего рода навеса над окном, вынужден наклонить тело вперед и в таком положении нащупать первый крюк, не будучи в состоянии видеть его. Когда он достигает его и крепко хватается, он раскачивается, чтобы подняться к нему, вися в воздухе, пока нащупывает ногами выступ над окном, после чего лезет от крюка к крюку. Конечно, было бы легко придумать более удобный и менее опасный подъем; но он привык к этому с детства и не хочет, чтобы его изменили. Даже ночью он совершал этот ужасающий подъем и радуется, что почти никто из незнакомцев, даже моряки, которые обычно лазают по самым непрактичным местам, не осмелились последовать за ним.

Когда мы достигли первой внешней галереи вокруг башни, гид указал мне на ястреба, который парил в воздухе в двадцати или тридцати футах над нами. «Много лет, — сказал он, — пара этих птиц гнездится в башне и живет за счет голубей епископа. Я часто вижу, как один или другой из них зависает над крестом, а затем внезапно бросается на птицу: они иногда роняют ее на крышу или галерею церкви, но никогда не останавливаются, чтобы подобрать добычу, которая однажды упала, — они позволяют ей лежать и гнить там, если я не уберу ее».

Дворец епископа и сад лежали живописной группой под нами, и все дымоходы весело дымились, ибо «Его светлость» только что прибыл, но готовился к поездке на курорт. Гид думал, что они видят «лорда-епископа» два или три раза в год в соборе. «Его светлость» никогда не проповедует: его священные функции состоят, по-видимому, в расходовании пятнадцати тысяч в год с таким хорошим вкусом, какой Богу было угодно даровать ему; — труд достаточно выполняется подчиненными. Это прекрасное заведение — единственное, чего нам на континенте не хватает для завершения нашего счастья, — единственное, которое стоит того, чтобы скопировать его у Англии. По возвращении я еще некоторое время гулял в темнеющей церкви среди благородных памятников старых героев, которых мое воображение вызывало из их гробниц.

Я позаботился о том, чтобы обеспечить более солидную карету, чем вчерашняя, и очень комфортно доехал до Уилтона, прекрасной резиденции графа Пембрука. Здесь находится ценная коллекция антиквариата, со вкусом расставленная покойным графом, который был большим любителем искусства. Она помещена в широкой галерее, идущей вокруг внутреннего двора, сообщающейся с апартаментами на первом этаже и прекрасно освещенной с одной стороны. Она предоставляет самую интересную прогулку зимой и летом и находится в нескольких шагах от каждой комнаты. Окна украшены гербами в цветном стекле всех семей, с которыми графы Пембрук были связаны браком, — богатая коллекция, которая включает даже королевский герб Англии. В залах размещены доспехи старых воинов семьи и тех их самых выдающихся пленников; среди них — великий коннетабль Монморанси, французский принц крови, и несколько других. Несомненно, эти старые воспоминания о высокой и могущественной аристократии имеют свою поэтическую сторону.

Шателен, которая водила меня, казалось, сама выползла из колоссальных доспехов: она была ростом добрых шесть футов и очень мужественного вида, и никто не мог быть лучше сведущ в истории Средних веков. С другой стороны, она варварски коверкала имена римских императоров и греческих мудрецов. Она объясняла некоторые довольно двусмысленные предметы весьма обстоятельно и на очень забавном языке знатоков.