«Путешествие по Англии, Ирландии и Франции в 1826–1829 годах»

25 сентября.

К сожалению, сегодня прибыли двое англичан, моих знакомых, и присоединились к нам, что разрушило мое любимое инкогнито; ибо хотя я не «высокая особа», я нахожу в этом столько же удовольствия, как если бы я ею был. Когда человек неизвестен, он всегда избегает некоторой «gene» (неловкости) и получает некоторую свободу, как бы незначителен он ни был. Так как в этом случае я не мог себе помочь, я придумал, по крайней мере, совершить половину сегодняшнего тура по суше с моим достойным другом фабрикантом, а трех англичан отпустил вместе на лодке. Это была та же самая, которая была у нас вчера и которую мы тогда наняли на сегодня. У моего пони было громкое имя «Рыцарь Ущелья». Однако он был трусливым рыцарем и не двигался без кнута и шпор. Прежде чем мы подошли к большому оврагу или ущелью, от которого он берет свое имя, у нас был очень красивый вид на горы с холма, который поднимается посреди равнины. Гора, вода и деревья были так удачно распределены, что создавали более освежающую гармонию: — длинное ущелье кажется еще более диким и монотонным; в стиле Уэльса, но не такое обширное. В одной его части большая масса скалы откололась несколько лет назад и лежит, расколотая надвое, поперек дороги. У одного человека был проект выдолбить эти куски скалы как отшельничество, но он оставался верен своему странному жилищу только три месяца. Люди, с их обычной энергией выражения, называют это «скалой безумца». Несколько дальше мы увидели старуху, съежившуюся на дороге, чей вид превосходил все, что когда-либо было придумано в сказках. Никогда я не видел ничего более страшного и отвратительного: мне сказали, что ей сто десять лет; и она пережила всех своих детей и внуков. Хотя с интеллектуальной точки зрения она свелась к простому животному, все ее чувства были в сносной сохранности. Ее форма не была ни человеческой, ни даже животной, а напоминала скорее эксгумированный труп, оживленный вновь. Когда мы проезжали мимо, она издала жалобный скулеж и, казалось, была удовлетворена, когда мы бросили ей деньги. Однако она не дотянулась, чтобы подобрать их, а погрузилась обратно в свою прежнюю оцепенелость и апатию. Все борозды ее мертвенно-бледного лица были заполнены черной грязью, ее глаза выглядели больными, ее губы были свинцово-синими; короче говоря, воображение не могло представить ничего столь шокирующего.

Мы встретили нашу лодку у замка Брэндон, руины, сделанные пригодными для жилья, с высокой башней и запущенными прогулочными садами. Есть несколько водоемов, через которые наши проводники переносили нас на своих спинах. Лодка появилась «à point nommé» (в самый нужный момент); она обогнула выступающий мыс как раз тогда, когда мы достигли берега, и на борту был лучший горнист в Килларни. Он дул в своего рода альпийский рог с большим мастерством и вызывал много восхитительных эхо. Мы прошли под аркой моста, на котором, когда воды вздуваются, лодки часто разбиваются. Наш горнист сказал нам, что он дважды переворачивался здесь, а в последний раз чуть не утонул. Поэтому он хотел высадиться на берег и пробраться вдоль скал мимо этого грозного места; но старый рулевой не согласился, заявив, что если странные джентльмены остаются в лодке, то ему подобает остаться и утонуть вместе с ними. Однако мы все прошли совершенно благополучно.

Скала под названием «Орлиное гнездо», где почти постоянно обитают эти царственные птицы, имеет прекрасную и внушительную форму. Неподалеку находится «Прыжок Коулмана» — две скалы, стоящие вертикально в воде на некотором расстоянии друг от друга; на них видны следы ног, углубляющиеся в камень на три-четыре фута. Подобные прыжки и следы ног можно найти почти во всех горах.

Наша лодка была полностью укомплектована провизией для блестящего обеда (о чем англичане редко забывают), и, заметив весьма романтичный коттедж под высокими каштанами, мы решили причалить здесь и подкрепиться. Это было бы чрезвычайно приятно, если бы денди не испортил всё своим жеманством, отсутствием всякого чувства прекрасного и недоброй «персифляжью» в адрес менее утонченного, но куда более достойного ирландца. Он дал ему прозвище Листон (в честь знаменитого актера, особенно прославившегося в глупых, нелепых ролях) и заставил беднягу бессознательно играть столь бурлескную роль, что я против воли был вынужден смеяться, хотя всё это было совершенно «hors de saison» и в самом отвратительном вкусе. Впрочем, возможно, ирландец лишь притворялся простаком и на самом деле был хитрее их обоих — по крайней мере, он принялся за еду и питье с таким неутомимым упорством, пока остальные были заняты смехом, что им почти ничего не осталось. Не могу отрицать, что в этом деле он получил от меня мощную поддержку. Свежепойманный лосось, поджаренный на огне на ветках земляничного дерева, был восхитительным образцом ирландского угощения.

Мы медленно возвращались при лунном свете, а рог горниста будил эхо за эхом, нарушая покой. Это была чарующая ночь; переходя от мысли к мысли, я достиг такого состояния духа, в котором и сам мог бы увидеть призраков. Люди рядом со мной казались мне лишь марионетками; только природа, а также сладость и величие, окружавшие меня, казались реальными.

Откуда это, думал я, что столь любящее сердце не является общительным? Что люди в целом так мало значат для тебя? Неужели твоя душа слишком мала для общения с интеллектуальным миром, слишком близка к растениям и животным? Или же ты перерос формы этого состояния бытия в каком-то предыдущем и чувствуешь себя стесненным в своих слишком тесных одеждах? И когда меланхоличные звуки охотничьего рога снова задрожали мягкими нотами над волнами и придали моим фантазиям звучание странного языка, подобно голосу невидимых духов, я почувствовал себя как рыбак у Гёте — словно какая-то непреодолимая сила мягко тянет меня вниз, в спокойную стихию, на поиски О’Донахью в его коралловых скалах.

Перед тем как мы высадились, произошла любопытная церемония. Экипаж лодки во главе с юным Зонтагом, который всегда называл меня «своим джентльменом» в силу несколько более щедрых чаевых, полученных от меня, попросил разрешения причалить к маленькому острову и окрестить его в мою честь, что можно было сделать только при лунном свете. Поэтому мне велели встать на выступающую скалу: шестеро лодочников, опираясь на весла, образовали вокруг меня круг, пока старик торжественно произносил некое подобие заклинания в диком ритме, которое зловеще звучало в этом романтическом пейзаже и ночной тишине. Затем юный Зонтаг отломил большую ветку земляничного дерева и, дав веточку сначала мне, а затем джентльменам в лодке, мы закрепили их на своих шляпах; остальное он разделил между своими товарищами, а затем с почтительной серьезностью спросил меня, какое имя в будущем должен носить этот остров — с позволения О’Донахью? «Джулия!» — громко сказал я, после чего это имя было не очень точно повторено трижды под громовое «ура». Третий человек взял бутылку, наполненную водой, произнес длинную речь в стихах, обращенную к О’Донахью, и изо всех сил швырнул бутылку о кусок скалы, так что она разлетелась на тысячу осколков. Затем вторая бутылка, наполненная виски, была выпита за мое здоровье, и еще раз троекратное «ура» было провозглашено в честь острова Джулии. Лодочники, для которых это имя было в новинку, приняли его за мое и впредь называли меня не иначе как мистер Джулия, что я выслушал с меланхолическим удовлетворением.

Таким образом, ваши владения пополнились островом на романтическом озере Килларни: жаль только, что следующая компания, которая высадится в том же месте, вероятно, отнимет его у вас; ибо, несомненно, такие крестины происходят так часто, как только находятся крестные отцы. Настоящий ребенок, бутылка виски, всегда под рукой. Тем не менее, я прилагаю лист земляничного дерева с той самой веточки, что красовалась на моей шляпе, чтобы вы могли хотя бы сохранить бесспорное владение чем-то со своего острова.

Гленгарифф, 26 сентября.

Писать вам сегодня — это действительно усилие, заслуживающее награды; ибо я чрезмерно устал и, подобно моему отцу Наполеону, был вынужден беспрестанно пить кофе, чтобы не заснуть.

Я покинул Килларни в девять часов утра в повозке самого жалкого вида и последовал по новой дороге, которая ведет вдоль верхнего и нижнего озер к заливу Кенмэр. Эта дорога открывает больше красот, чем видно с самих озер, которые имеют тот большой недостаток, что живописный вид открывается только с одной стороны — другой берег совершенно плоский. На дороге, которая пролегает по склону горы и через лес, каждый поворот преподносит вам картины, которые становятся тем прекраснее, что они обрамлены. Я замечаю, в общем, что виды, открывающиеся с воды, проигрывают: им не хватает главного — переднего плана.

Рядом с красивым каскадом, в самой очаровательной глуши, хотя и недалеко от дороги, один купец построил себе виллу и окружил ее садом и парком. Он должен был потратить не менее пяти или шести тысяч фунтов — возможно, гораздо больше, — а ведь земля является собственностью его семьи только на девяносто девять лет; по истечении этого времени она вместе со всем, что на ней находится, переходит к владельцу земли, лорду Кенмэру, и должна быть передана ему в идеальном состоянии. Ни один немец не был бы склонен тратить свои деньги на декоративные улучшения на таких условиях: но в Англии, где почти вся земля принадлежит либо правительству, либо церкви, либо могущественной аристократии, и поэтому ее редко можно купить в полную собственность; где, с другой стороны, промышленность, поощряемая мудрым правительством в союзе с сельским хозяйством, обогатила средние и торговые классы, — такие контракты чрезвычайно распространены и устраняют многие неудобства распределения земельной собственности, не уменьшая ее огромной пользы для государства.

Подъем становился все круче и круче, и вскоре мы оказались среди голых высот; ибо растительность здесь редко поднимается выше середины гор. Это не как в Швейцарии, где пышная зелень доходит почти до снежного региона. Однако брать Швейцарию за эталон, по которому судить об Ирландии, было бы абсурдно. Обе страны предлагают романтические красоты совершенно разного характера; обе вызывают восхищение и изумление перед возвышенными творениями природы, хотя в Швейцарии они имеют более колоссальный масштаб. Дорога была такой извилистой, что после получасового подъема мы оказались прямо над упомянутым мной коттеджем, который со своей блестящей серой соломенной крышей выглядел с этой глубины как маленькая мышка, греющаяся на зеленой траве, — ибо солнце после долгой борьбы наконец стало бесспорным властелином небес.

В восьми милях от Килларни мы достигли самой высокой точки дороги, где стоит одинокая гостиница. Вы смотрите вниз на широкую долину, в лоне которой лежит большая часть трех озер, так что вы видите их все одним взглядом.

Отсюда дорога спускается, ведя между голыми горами смелых форм к морю. Когда я прибыл в Кенмэр, было время ярмарки, и я едва мог пробиться сквозь шумную толпу на своем одноконном экипаже, особенно из-за множества пьяных мужчин, которые не хотели — а может, и не могли — уступить дорогу. Один из них упал, пытаясь это сделать, и так сильно ударился головой о мостовую, что его унесли без чувств — вещь настолько обычная, что она не привлекла никакого внимания. Черепа ирландцев, по-видимому, повсеместно имеют более прочную и массивную конструкцию, чем у других людей, вероятно, потому, что они приучены принимать удары дубинок. Пока я обедал, у меня была еще одна возможность наблюдать несколько драк. Сначала собирается кучка людей, кричащих и вопящих; она быстро растет; и вдруг, в мгновение ока, сотни дубинок кружатся в воздухе, и удары, которые обычно приходятся по голове, хлопают и щелкают, как далекие выстрелы из огнестрельного оружия, пока одна сторона не одержит победу. Поскольку я был в самом центре событий, через посредничество хозяина гостиницы я купил один из лучших экземпляров этого оружия, еще теплый от драки. Он тверд как железо, а чтобы наверняка наносить урон, он еще и утяжелен на конце свинцом.

Знаменитый О’Коннелл сейчас проживает примерно в тридцати милях отсюда, в своей уединенной крепости в самом пустынном регионе Ирландии. Поскольку я давно хотел познакомиться с ним, я отправил отсюда гонца и решил, ожидая его ответа, совершить экскурсию в залив Гленгарифф, куда и отправился, как только пообедал.

Езда на экипаже теперь полностью исключена: я могу передвигаться только на пони или пешком. Я отправился в путь, пони нес мой багаж, а я и мой проводник шли рядом с ним. Если кто-то из нас уставал, добрая маленькая лошадка должна была везти и нас. Солнце вскоре село, но луна светила ярко. Дорога была небезынтересной, хотя и ужасно плохой, часто проходя через болота и ручьи без мостов или камней для перехода. Она стала невыразимо трудной через шесть или восемь миль, где нам пришлось взбираться на высокий и почти отвесный холм, ступая только по рыхлым и острым камням, с которых мы соскальзывали назад при каждом шаге почти так же далеко, как продвигались вперед. Спуск с другой стороны был еще хуже, особенно когда гора заслоняла лунный свет. Я был так утомлен, что не мог больше идти, и сел на пони. Это маленькое существо проявило почти человеческий разум. Поднимаясь в гору, он помогал себе носом, а я думаю, даже зубами, как пятой ногой; а под гору он извивался, постоянно скручивая тело, как паук. Когда он подходил к болотистому месту, где лишь кое-где лежал камень, брошенный в качестве ступеньки, он полз медленно, как ленивец, всегда сначала пробуя ногой, выдержит ли камень его и его ношу. Вся сцена была весьма своеобразной. Ночь была такой ясной, что я мог видеть вокруг себя на большое расстояние; но ничто не встречалось моему взору, кроме скал, возвышающихся над скалами, всех форм и видов, выделяющихся гигантскими, дикими и острыми очертаниями на фоне неба. Ни одного живого существа, ни дерева, ни куста не было видно, только наши собственные тени тянулись за нами; не было слышно ни звука, кроме наших собственных голосов, да иногда далекого шума горного потока, или, реже, меланхоличного рога пастуха, собирающего свой скот, блуждающий среди этих бездорожных диких мест. Лишь однажды мы увидели одну из этих коров, которые, подобно горным овцам Уэльса, переняли пугливость диких животных. Она лежала на дороге, но при нашем приближении с мычанием прыгнула через скалы и исчезла в темноте, как черный дух.

Примерно за час до того, как вы достигнете залива Гленгарифф, ландшафт становится таким же пышным и парковым, каким до этого был унылым и бесплодным. Здесь скалы поднимаются в самых странных формах из гесперидских зарослей земляничного дерева, португальского лавра и других прекрасных и ароматных кустарников. Многие из этих скал стоят как дворцы, гладкие, как мрамор, без наростов и неровностей; другие образуют остроконечные пирамиды или длинные непрерывные стены. В долине мерцали одинокие огни, и легкий ветерок колыхал верхушки высоких дубов, ясеней и берез, перемешанных с прекрасным падубом, чьи алые ягоды были видны даже при лунном свете. Великолепный залив теперь сверкал под сетью лунных лучей, лежавших на нем; и я действительно подумал, что попал в рай, когда достиг его берега и сошел у дверей красивой веселой гостиницы. Но как ни весел был ее экстерьер, внутри ее стен царила скорбь. Хозяин и хозяйка, весьма почтенные люди, вышли встретить меня, одетые в глубокий траур. На мой вопрос о причине они ответили, что их сестра, самая красивая девушка в Керри, восемнадцати лет от роду и воплощение здоровья, умерла накануне от мозговой лихорадки, или, вернее, от невежества деревенского врача: бедная женщина добавила, плача, что недельная болезнь превратила ее в сорокалетнюю, так что никто не мог узнать труп некогда цветущей девушки или те милые черты, которые еще недавно были гордостью ее родителей и восхищением всех молодых людей в округе.

Она лежит совсем рядом с моей спальней, дорогая Джулия! отделенная от меня лишь несколькими досками. В четырех футах от нее стоит стол, за которым я пишу вам. Таков мир: жизнь и смерть, радость и горе никогда не бывают далеко друг от друга.

Кенмэр, 27 сентября.

В шесть часов я был на ногах, а в семь — в великолепном парке полковника У., брата лорда Б., чья семья владеет всей страной вокруг заливов Бантри и Гленгарифф, возможно, самой красивой частью Ирландии. Размеры этого поместья княжеские, хотя с финансовой точки зрения не столь значительны, так как большая часть земли состоит из необработанных скал и гор, которые приносят доход лишь в виде романтических красот и великолепных видов. Парк мистера У. — безусловно, одно из самых совершенных творений такого рода, и своим существованием он обязан исключительно его упорству и хорошему вкусу. Правда, он нигде не мог бы найти кусок земли, более благодарный за его труды; но редко бывает, чтобы искусство и природа так сердечно соединялись. Достаточно сказать, что первое заметно лишь в совершеннейшей гармонии; в остальном оно, кажется, растворяется в чистой природе: ни одно дерево или куст не кажутся посаженными по замыслу. Огромные ресурсы дальних перспектив мудро используются; они открываются глазу постепенно, как бы неизбежно: каждая тропинка проложена в направлении, которое кажется единственно возможным без принуждения и искусственности: самые очаровательные эффекты лесов и насаждений создаются умелым управлением, контрастом масс, вырубкой одних, прореживанием других, очисткой или сдерживанием ветвей; так что взгляд привлекается то в глубину леса, то выше, то ниже ветвей; и создается всякое возможное разнообразие в пределах области прекрасного. Эта красота никогда не выставляется напоказ, но всегда достаточно завуалирована, чтобы оставить необходимое пространство для воображения: ибо совершенный парк — иными словами, участок земли, идеализированный искусством, — должен быть подобен хорошей книге, которая подсказывает по крайней мере столько же новых мыслей и чувств, сколько выражает.

Жилой дом не виден, пока вы не достигнете противоположной высоты; затем он внезапно появляется из лесной массы, его контур разбит разбросанными группами деревьев, а стены увиты плющом, розами и ползучими растениями. Он был построен по плану владельца; в стиле не столько готическом, сколько антично-живописном, таком, который тонкое чувство подходящего и гармоничного сочло соответствующим окружающему пейзажу. Исполнение превосходно; ибо имитация античности совершенно обманчива. Украшения вкраплены так скупо и уместно, всё так хорошо построено для жилья и комфорта, а часть, которая кажется самой старой, имеет такой запущенный и нежилой вид, что впечатление, которое он произвел, по крайней мере на меня, полностью соответствовало намерению архитектора; ибо я принял его за старое аббатство, недавно сделанное пригодным для жилья и модернизированное ровно настолько, насколько того требовали наши привычки. Позади дома находятся теплицы и обнесенный стеной сад в прекрасном порядке, оба соединены с гостиными — так что вы живете среди цветов, тропических растений и фруктов, не выходя из дома. Климат самый благоприятный для растительности — влажный и такой теплый, что не только азалии, рододендроны и все виды вечнозеленых растений стоят на открытом воздухе всю зиму, но даже, в благоприятном месте, камелии. Финики, гранаты, магнолии, лириодендроны и т. д. достигают своей полной красоты; и три последних даже не укрываются. Местоположение открывает обширные виды, замечательное разнообразие и в то же время целостность, заключенную среди высоких гор. Заливы Бантри и Гленгарифф — это моря в миниатюре, и они восполняют для глаза нехватку океана. Со стороны суши волнистые линии гор кажутся почти бесконечными.

Меньший залив Гленгарифф, который простирается перед домом, имеет девять миль в окружности, другой — пятьдесят. Среди гор, непосредственно противоположных парку, возвышается еще одна «сахарная голова», а у ее подножия узкая полоса холмов тянется в середину залива, где ее окончание живописно отмечено заброшенным фортом. Сам парк тянется вдоль всей стороны залива, а его меньшим концом граничит с заливом Бантри, где дом лорда Б. является главным объектом с этой стороны. Все это прекрасное владение было вызвано из ничего всего сорок лет назад и до сих пор лишь наполовину закончено. Такая работа заслуживает короны: и того превосходного человека, который при скудных средствах, но с исключительным талантом и упорством совершил это, следует ставить в пример тем ирландским помещикам, которые тратят свои деньги за границей. Я с истинным удовлетворением услышал, что в его поместье и поместье лорда Б. партийная ненависть неизвестна. Оба они протестанты, все их «арендаторы» — католики; тем не менее они оказывают послушание, столь же безграничное, сколь добровольное и сердечное. Полковник У., действительно, живет среди них как патриарх, как я узнал от самих простых людей, и улаживает все их разногласия, так что ни пенни не тратится на волокиту закона.

Вы можете быть уверены, что я стремился познакомиться с таким замечательным человеком: поэтому я счел себя высоко облагодетельствованным судьбой, встретив его в парке за инспекцией работ своих рабочих. Наш разговор принял очень интересный и, для меня, очень поучительный оборот. Я с готовностью принял его приглашение позавтракать с ним и его семьей; и нашел в его жене даму, с которой был мимолетно знаком в вихре Лондона. Она приняла столь неожиданного гостя очень сердечно и представила меня своим двум дочерям семнадцати и восемнадцати лет. Они еще не выезжают; ибо, как я уже говорил вам, в Англии, где лошадей, «sans comparaison», выводят в свет слишком рано, бедных девушек заставляют почти состариться, прежде чем с них снимут вожжи и выпустят в порочный мир.

Семья оказывает мне всяческую любезность и доброту; и поскольку дамы увидели во мне такого страстного любителя природы, они настоятельно просили меня остаться на несколько дней, чтобы я мог посетить различные чудеса их окрестностей, особенно знаменитый водопад, и осмотреть их в их компании с Хангри-Хилл. Остаться я не мог, так как уже объявил о своем приезде к О’Коннеллу; но обязательно воспользуюсь их приглашением по пути в Корк, ибо такое общество не из тех, что я избегаю.

Поэтому на данный момент я ограничился тем, что совершил долгую прогулку со всей семьей, сначала вдоль залива, чтобы получить общее представление о парке и саде; затем в лес, в котором у лорда Б. есть «охотничий домик». Это место словно придумано для романа. Всё, что только может создать самое уединенное одиночество, самая богатая растительность, самые свежие и зеленые луга, окруженные скалами и горами; долины, на склонах которых возвышаются отвесные стены скал, иногда высотой в тысячу футов, густо заросшие лесом ущелья, стремительный поток, разбивающийся о массы камней и перекрытый живописными мостами из стволов и ветвей деревьев; рощи, среди которых играют солнечные лучи, а прохладные воды освежают тысячи диких цветов; животные, резвящиеся в радостной безопасности, величественные орлы и ярко оперенные певчие птицы, — всё, что делает поэтическое сердце вдвойне дорогим благодаря сладостному покою и уединению; — всё, что могут породить такие элементы, здесь найдено в самом богатом изобилии. С меланхолическим сожалением я покинул эти чарующие фантазии нашей дорогой матери-земли и оторвался от них, когда мы достигли деревенских ворот, у которых меня уже ждали мой проводник и пони.

Когда я прощался со своими новыми друзьями и повернулся спиной к прекрасной долине, небо снова затянулось тучами, и по мере моего вступления в унылый скалистый регион, который я описал вам вчера, приняло оттенок, наиболее соответствующий моему настроению и окружающим объектам. Устав от вчерашней долгой поездки, я хотел пройтись пешком; но, спросив свои галоши, которые из-за сырости дороги были необходимы, я обнаружил, что проводник потерял одну из них; и поскольку живописными пейзажами лучше наслаждаться с сухими ногами, я отправил его обратно, надеясь вернуть своей скорбной галоше ее верную пару, по крайней мере к завтрашнему дню: ибо сегодня я решил продолжать свой путь через тернии и грязь пешком.

Начался мелкий дождь — одна гора за другой скрывались из виду; и я брел дальше, в регион, где видны только огромные кости земли, бросая назад множество меланхолических, тоскливых мыслей о потерянном рае. Тем временем дождь становился всё сильнее, и внезапные порывы ветра вскоре возвестили о серьезном шторме. Мне пришлось взбираться на высокую гору, которая лежит посреди первой половины пути, и уже навстречу мне хлынули потоки воды, которые били как маленькие каскады через каждую расщелину. Поскольку мне редко удается насладиться такой ванной на открытом воздухе, я с большим чувством удовлетворения и удовольствия пробирался через потоки, в некоторой степени погружаясь в приятное состояние духа утки. Ничто подобное, как вы знаете, не является невозможным для моей подвижной фантазии. Но поскольку погода с каждой минутой становилась всё темнее и штормовее, мои мысли также становились всё мрачнее и, действительно, почти впали в модную презрительную сатанинскую жилку. Суеверия гор окружили меня; я не мог им противостоять, и Рюбецаль, Богемский охотник, эльфы, феи и сам Злой Дух — все пронеслись перед моим разумом; и я спросил себя: «почему бы Дьяволу не явиться мне, так же как и другим почтенным джентльменам?» В этот момент я достиг высшей точки крутой горы.

Шторм яростно завывал, вода лилась с небес потоками, и глубокий бассейн подо мной время от времени на минуту показывался из-за своей черной завесы, а затем снова исчезал в клубящемся тумане и сгущающихся сумерках.

Внезапный порыв ветра теперь полностью вывернул мой зонт и чуть не сбил меня с ног. Я почувствовал, как будто гигантский кулак ударил меня. Я обернулся и увидел — ничего: — Но как? разве там в углу что-то не шевелится? — клянусь небом, шевелится! Мое изумление было немалым, когда я теперь разглядел, насколько позволяли темнота и дождь, фигуру, одетую в черное с головы до ног, с алой шапочкой на голове, медленно и прихрамывая приближавшуюся ко мне.

Теперь, дорогая Джулия, «est-ce moi ou le diable qui écrira le reste?» или вы думаете, что я выдумываю басню, чтобы развлечь вас? «Point du tout» — Dichtung und Wahrheit — мой девиз. Во всяком случае, я должен закончить свое письмо здесь: я смею надеяться, что мое следующее будут ждать с некоторым нетерпением. Полностью ваш,

Л.

ПИСЬМО XXXIV.

Кенмэр, 28 сентября 1828 г.

Возлюбленный друг. — Дьявол это был или нет, спрашиваете вы? «Ma foi, je n’en sais rien». Во всяком случае, он принял весьма «рекомендуемую», хотя и довольно опасную форму — форму хорошенькой девушки, которая, закутанная в свой длинный темно-синий плащ, ставший еще темнее от дождя, и с красной шапочкой Керри на голове, босая и дрожащая от холода, собиралась пройти мимо меня, когда я спросил ее, почему она хромает? и почему она бродит одна в такую погоду? «Ах!» — сказала она на полупонятном патуа, указывая на свою перевязанную ногу, — «я просто шла в соседнюю деревню, и я запоздала, и я попала в ужасную погоду, и я очень сильно ушиблась»; и затем она посмотрела вниз с лукавой застенчивостью и показала хорошенькую раненую лодыжку. Мы пошли дальше вместе и разделили трудности пути — помогали друг другу, где могли, и в конце концов нашли в долине сначала лучшую погоду; затем место для укрытия; и, наконец, освежающий глоток свежего молока.

Таким образом, подкрепившись, я бродил дальше ночью; и когда я достиг Кенмэра, я прошел четыре немецких мили за нечто большее, чем шесть часов: я был, однако, сердечно утомлен, и как только я добрался до своей спальни, я воскликнул вместе с Валленштейном,

“Ich denke einen langen Schlaf zu thun!”[134]

Дерринане-Эбби, 29 сентября.

Это, соответственно, произошло; и у меня было много времени, ибо погода была настолько ужасно плохой, что я тщетно ждал, увы! до трех часов дня лучшей. Я отправил гонца к О’Коннеллу накануне вечером и очень неосмотрительно заплатил ему заранее. Я нашел его в гостинице, без ответа и с разбитыми голенями. Как только он почувствовал деньги в кармане, он не смог устоять перед виски, и в результате он и его лошадь упали со скалы ночью. У него, однако, хватило необычайного здравого смысла и мысли отправить своего друга выполнить его миссию; и при пробуждении я нашел очень вежливое приглашение от Великого Агитатора.

Я уже сказал, что не отправился в путь до трех часов; и хотя мне пришлось ехать семь часов под самым яростным дождем, бьющим мне в лицо, и в этой пустыне, где не найти укрытия даже под одним деревом, на мне не осталось ни одной сухой нитки уже через полчаса. Я ни за что не пропустил бы эту необычайную часть моих приключений.

Начало было, безусловно, трудным. Сначала я не мог достать лошадь, ибо та, на которой я ехал в Гленгариффе, повредила ногу. Наконец появилась старая черная ломовая лошадь, которая была предназначена для моего использования, и некое кошачье маленькое животное, предназначенное для моего проводника. Я также был в imbroglio по поводу своего туалета. Потерянная галоша не была найдена, а зонт был уже размотан на заколдованной горе. Первую я заменил большой туфлей моего хозяина; второй я связал вместе, как мог, и затем, держа его перед собой как щит, с носовым платком, покрытым куском клеенки над головой, я поскакал на поиски новых приключений — совершенный Дон Кихот, в сопровождении не менее верного представителя Санчо Пансы.

Не успел я отъехать и на четверть мили от города, как разрушительный порыв ветра положил плачевный конец моему зонту, некогда украшению Нью-Бонд-стрит, а с тех пор спутнику стольких бедствий. Все его спицы сломались, и в моих руках остался лишь рваный кусок шелка и пучок китового уса: я отдал остатки своему проводнику и без дальнейшей solicitude или защиты предался стихиям, решив с добрым юмором переносить то, что нельзя изменить.

Пока мы ехали вдоль залива Кенмэр, мы скакали как можно быстрее, дорога была сносной. Вскоре, однако, она приняла худший вид. Вход в более дикую горную местность отмечен живописным мостом, переброшенным через стофутовую пропасть, называемую «Мост Черной воды». Склоны пропасти были покрыты дубами — последними деревьями, которые я видел. Я заметил, что мой баул, который мой проводник привязал к своей лошади, должен был неизбежно промокнуть насквозь, и приказал человеку попытаться, если возможно, достать циновку или мешок в ближайшей хижине, чтобы положить его сверху. Об этом неосторожном поступке мне пришлось горько пожалеть: он тоже, по-видимому, был задержан прелестями виски; во всяком случае, хотя я часто останавливался в надежде, что он меня догонит, я не видел его снова до самого конца моего путешествия, что впоследствии доставило мне величайшее недоумение.

Дорога, которая постепенно становилась всё хуже и хуже, по большей части пролегала близко к морю, которое шторм привел в великолепное волнение; — иногда через унылую равнину болота, иногда вдоль пропастей и крутых обрывов, или через широкие хаотические равнины, в которых массы камней были свалены в такой дикой путанице, что казалось, будто это то самое место, откуда гиганты штурмовали небо.

Редкими интервалами я встречал одинокого оборванного странника; и мысль часто возвращалась ко мне, как легко было в этом пустынном регионе ограбить или убить меня без малейшего риска разоблачения. Всё мое дорожное имущество находится в нагрудном кармане; ибо на греческий манер я ношу «omnia mea» с собой. Но, далекие от всяких хищнических мыслей, эти бедные добросердечные люди неизменно приветствовали меня с почтительной добротой, хотя мой внешний вид был совсем не внушительным и для английского глаза отнюдь не выдавал «джентльмена». Я часто был в полном неведении, какую из полузаметных дорог мне следует выбрать, но, к сожалению, решил держаться как можно ближе к морю, что, хотя и не было ближе, было вернее. Тем временем время шло; и когда, через долгие промежутки, я встречал человека и спрашивал: «Как далеко до мистера О’Коннелла?», цель моего визита всегда навлекала на меня благословение. Мне отвечали: «Бог благословит вашу честь!», но мили, казалось, скорее увеличивались, чем уменьшались.

Наконец начало темнеть как раз тогда, когда я достиг части побережья, которой, безусловно, трудно найти равную. Иностранные путешественники, вероятно, никогда не попадали в этот пустынный уголок земли, который принадлежит скорее совам и чайкам, чем людям, и о чьей ужасающей дикости трудно составить представление. — Рваные, зазубренные, угольно-черные скалы с глубокими пещерами, в которые море врывается с непрекращающимся громом, а затем снова бросает на вершину башенных утесов свою белую пену; которая, высыхая, разносится ветром компактными массами, подобно клочьям шерсти, над самыми высокими точками гор; — жалобный крик беспокойных порхающих морских птиц, пронзающий шторм своим пронзительным монотонным звуком; — непрекращающийся вой и рев подмывающих волн, которые иногда внезапно обрушивались на копыта моей лошади, а затем с шипением отбегали назад; — безрадостное удаление от всякой человеческой помощи; — непрекращающийся стучащий дождь и наступление ночи на неопределенной и совершенно неизвестной дороге.

Я начал действительно чувствовать беспокойство, всерьез — не наполовину в шутку, как накануне. Твой страстный поиск романтики обернется для тебя так же плохо, как и для Скорбного Рыцаря, подумал я и подстегнул свою уставшую лошадь до предела. Он спотыкался на каждом шагу о рыхлые камни, и с большим трудом я наконец перевел его на тяжелую рысь. Моя тревога усилилась письмом О’Коннелла. Он написал мне, что правильный подход к его дому — из Килларни, что экипажи должны переправляться оттуда по воде; но что дорога из Кенмэра — самая трудная, и что я должен поэтому обязательно обеспечить себя надежным проводником. И, как это обычно бывает, когда мы с большим упорством следуем одному ходу мыслей, мне пришла на ум популярная сказка Крокера, которую я недавно читал. «Ни одна земля», — говорит он, — «не лучше побережья Инверага, чтобы утонуть в море; или, если вам это больше нравится, сломать себе шею на берегу». И всё же подумал я — и здесь моя лошадь внезапно споткнулась, испугалась и повернула с таким прыжком, что я едва ли ожидал такого от старой кобылы. Я оказался в узком проходе. Было еще достаточно светло, чтобы видеть несколько шагов перед собой, и я не мог понять, что вызвало такую панику у моей лошади. Сопротивляясь изо всех сил и только в повиновении увещеваниям моей дубинки, он наконец пошел дальше; но через несколько шагов я с изумлением заметил, что тропа, которая казалась довольно хорошо протоптанной, заканчивалась прямо в море. Уздечка почти выпала из моих рук, когда пенящаяся волна, преследуемая штормом, прыгнула на меня, как огромное чудовище, и разбросала узкую расщелину далеко позади меня своими брызгами. Это была действительно трудная ситуация. Голые недоступные скалы окружали меня со всех сторон — передо мной катился океан — мне ничего не оставалось, как отступить. Но если я сбился с пути, как я не мог не подозревать, как я мог рассчитывать встретить своего проводника, даже вернувшись; и если я не встречу его, где мне провести ночь? За исключением старого замка О’Коннелла, не было надежды встретить хоть малейший след укрытия в радиусе двадцати миль. Я уже дрожал от холода и сырости, и мой организм, конечно, не выдержал бы ночевки в такую ночь. У меня, несомненно, были причины для некоторого беспокойства. Однако было бесполезно раздумывать: я должен ехать назад, это было ясно; и как можно быстрее. Моя лошадь, казалось, пришла к тому же выводу; ибо, словно вдохновленная новой силой, она унесла меня с этого места галопом. Но поверите ли вы: черная фигура снова была предназначена помочь мне в моей трудности. Вы скажете, что это слишком. «Ce n’est pas ma faute; le vrai souvent n’est pas le vrai-semblable». Короче говоря, я увидел черную фигуру, скользнувшую, как тусклый призрак, через мой путь и исчезнувшую за скалами. Заклинания, молитвы, обещания были тщетны: — Был ли это контрабандист, привлеченный к этому побережью огромными возможностями, которые оно предлагает? или суеверный крестьянин, который принял мою несчастную особу за призрака? Во всяком случае, казалось, что он не желает выходить из своего укрытия, и я начал отчаиваться в помощи, которую считал близкой; когда внезапно его голова выглянула совсем рядом со мной из расщелины скалы. Мне вскоре удалось успокоить его страхи, и он объяснил мне загадку дороги, заканчивающейся в море. «Эта дорога была сделана для отлива; прилив сейчас», — сказал он, — «примерно наполовину; через четверть часа пройти невозможно; но сейчас, если вы хорошо заплатите, я попытаюсь провести вас — но мы не должны терять ни минуты». С этими словами он одним прыжком сел на лошадь позади меня, и мы помчались назад к морю, которое катилось с большой скоростью.

Я почувствовал странное ощущение, когда мы теперь, казалось, намеренно погрузились в штормовое море и должны были прокладывать свой трудный путь среди белых волн и скал, которые выглядели как призраки в тусклых сумерках.

У нас были величайшие трудности и с лошадью: однако черный человек знал местность так идеально, что мы благополучно достигли противоположного берега, хотя и искупались по пояс в соленой воде.

К несчастью, испуганный зверь снова испугался здесь выступающей скалы и сломал обе гнилые подпруги прямо посередине, неудача, для которой здесь не было лекарства. После всех моих бедствий у меня была приятная перспектива проехать последние шесть миль, балансируя на свободном седле. Мой черный проводник действительно дал мне самые четкие указания для продолжения моего путешествия; но было уже так темно, что ориентиры больше не были видны.

Дорога пролегала, как мне показалось, через широкое болото и была поначалу совершенно ровной. После получаса грубой и спотыкающейся рыси, во время которой я сжимал колени как можно сильнее, чтобы не потерять седло, я заметил, что дорога снова повернула направо в более высокий горный хребет; ибо подъем становился всё круче и продолжительнее. Здесь я нашел женщину, которая проводила ночь со своими свиньями или козами. Дорога разветвлялась на две части, и я спросил ее, какую мне выбрать, чтобы добраться до Дерринане-Эбби? «О! обе ведут туда», — сказала она; — «но та, что слева, на две мили ближе». Конечно, я выбрал ее, но вскоре обнаружил к своему огорчению, что она проходима только для коз. Я проклинал старую ведьму и ее предательские сведения: — моя бедная лошадь изнуряла себя тщетными попытками пробраться через глыбы камня, и в конце концов, наполовину спотыкаясь, наполовину падая, он сбросил и седло, и меня. Удержать седло на нем одном было невозможно; оно постоянно падало, и я был вынужден взвалить его на свои плечи, да еще и вести лошадь. До сих пор я сохранял довольно хорошее настроение; — дух был еще бодр, но плоть начала слабеть: — человек на утесе сказал, всего шесть миль дальше, и вы на месте; а теперь, после получаса тяжелой езды, женщина настаивала на том, что до Дерринане всё еще шесть миль, кратчайшим путем. Я начал опасаться, что эта горная крепость не будет найдена, и что я — игрушка кобольдов, которые перебрасывали меня от одного к другому. Я сел на камень совершенно без сил, лихорадочно сменяясь жаром и холодом; когда, подобно голосу ангела в пустыне, крики моего проводника раздались в моих ушах, и я вскоре услышал топот копыт его лошади. Он выбрал совсем другой путь через внутреннюю часть гор, чтобы избежать моря, и, к счастью, встретил женщину, чьему указанию я последовал.

В восхитительном чувстве нынешней безопасности я забыл все свои бедствия, нагрузил своего избавителя седлом и моим мокрым плащом, отдал свою лошадь под его руководство и сел на его, таким образом, набирая скорость, как мог. Нам, по сути, оставалось проехать еще пять миль, и то через горный перевал, окруженный пропастями, — но я не могу дать вам дальнейшего описания дороги. Темнота была такой полной, что я был вынужден напрягать глаза изо всех сил, чтобы следовать за человеком, который казался лишь тусклой тенью, неясно мелькавшей передо мной. Я чувствовал по спотыканию моей лошади, что мы на неровной почве; я чувствовал, что это постоянное чередование крутых подъемов и спусков; что мы пробирались через два глубоких и быстрых горных потока, — но это было всё: — время от времени, действительно, я подозревал, скорее, чем видел, что голая стена скалы поднималась рядом со мной, или более глубокая чернота подо мной выдавала пропасть, которая зияла внизу.

Наконец — наконец яркий свет пробился сквозь темноту; дорога стала ровнее; кое-где виднелся кусочек изгороди; и через несколько минут мы остановились у ворот древнего здания, стоящего на скалистом берегу, из окон которого дружелюбное золотое сияние струилось сквозь ночь.

Башенные часы били одиннадцать, и я, признаюсь, был несколько обеспокоен своим обедом, тем более что не видел ни одного живого существа, кроме человека в халате в верхнем окне. Вскоре, однако, я услышал звуки в доме; появился красиво одетый слуга, несущий серебряные подсвечники, и открыл дверь комнаты, в которой я с изумлением увидел компанию из пятнадцати-двадцати человек, сидящих за длинным столом, на котором были расставлены вино и десерты. Высокий красивый мужчина, веселого и приятного вида, встал, чтобы встретить меня, извинился за то, что потерял надежду на мой приезд из-за позднего часа, выразил сожаление, что я совершил такое путешествие в такую ужасную погоду, представил меня в беглой манере своей семье, которая составляла большинство компании, а затем проводил меня в мою спальню. — Это был великий О’Коннелл.

По возвращении в столовую я нашел там собравшуюся большую часть компании. Меня приняли очень гостеприимно; и было бы неблагодарно не упомянуть с почетом старое и отличное вино мистера О’Коннелла. Как только дамы покинули нас, он пододвинул свое кресло ближе ко мне, и Ирландия, конечно, стала темой нашего разговора. Он спросил меня, видел ли я уже многие достопримечательности Ирландии? был ли я на Дороге Гигантов? — «Нет», — ответил я, смеясь, — «прежде чем посетить Дорогу Гигантов, я хотел увидеть Гигантов Ирландии»; — и с этими словами выпил бокал кларета за его высокие начинания.

Дэниел О’Коннелл действительно не обычный человек — хотя и человек простонародья. Его власть настолько велика, что в этот момент от него зависит, поднять ли знамя восстания от одного конца острова до другого. Он, однако, слишком проницателен и слишком уверен в достижении своей цели более безопасными средствами, чтобы желать вызвать какой-либо такой насильственный кризис. Он, безусловно, проявил большую ловкость, воспользовавшись настроением страны в этот момент, законно, открыто и в лицо правительству, чтобы приобрести власть, едва ли уступающую власти суверена; действительно, хотя и без оружия или армий, в некоторых случаях значительно превосходящую ее: — ибо как было бы возможно для Его Величества Георга IV удержать 40 000 своих верных ирландцев в течение трех дней от пьянства; что О’Коннелл фактически осуществил на памятных выборах в Клэр. Энтузиазм людей поднялся до такой высоты, что они сами постановили и назначили наказание за пьянство. Виновного бросали в определенную часть реки и держали там в течение двух часов, в течение которых его заставляли подвергаться частым погружениям.

На следующий день у меня была более полная возможность наблюдать О’Коннелла. В целом, он превзошел мои ожидания. Его внешность привлекательна; и выражение умного добродушия, соединенное с решительностью и благоразумием, которое отмечает его лицо, чрезвычайно располагает. У него, возможно, больше убедительности, чем подлинного большого и высокого красноречия; и часто замечаешь слишком много замысла и манерности в его словах. Тем не менее, невозможно не следить за его мощными аргументами с интересом, не смотреть на воинственное достоинство его осанки без удовольствия или не удержаться от смеха над его остроумием. Совершенно точно, что он выглядит гораздо больше как генерал Наполеона, чем как дублинский адвокат. Это сходство становится гораздо более поразительным благодаря совершенству, с которым он говорит по-французски, — будучи воспитанным в иезуитских колледжах в Дуэ и Сент-Омере. Его семья старая, и, вероятно, была одной из великих семей страны. Его друзья, действительно, утверждают, что он происходит от древних королей Керри, — мнение, которое, несомненно, добавляет к почтению, с которым он рассматривается народом. Он сам сказал мне — и не без некоторой претензии, — что один из его кузенов был графом О’Коннеллом и «cordon rouge» во Франции, а другой — бароном, генералом и камергером императора Австрии, но что он является главой семьи. Мне показалось, что другие члены семьи относятся к нему с почти религиозным энтузиазмом. Ему около пятидесяти лет, и он в отличной сохранности, хотя его молодость была довольно дикой и буйной.

Среди прочего, он стал печально известным около десяти лет назад из-за дуэли, которую он провел. Протестанты, для которых его таланты рано сделали его грозным, натравили некоего Дестерра — задиру и бойца по профессии — проехать по всем улицам Дублина с охотничьим кнутом, который, как он заявил, он намеревался положить на плечи короля Керри. Естественным следствием была встреча на следующее утро, в которой О’Коннелл вогнал пулю в сердце Дестерра; выстрел Дестерра прошел через его шляпу. Это была его первая победа над оранжистами, за которой последовали многие более важные, и, будем надеяться, последуют другие, еще более важные.

Его жажда славы казалась безграничной; и если он добьется эмансипации, в чем я нисколько не сомневаюсь, его карьера, далеко не завершившись, на мой взгляд, только тогда по-настоящему начнется. Но беды Ирландии, как и государственного устройства Великобритании в целом, лежат слишком глубоко, чтобы их можно было устранить одной лишь эмансипацией. Возвращаясь к О’Коннеллу, должен заметить, что природа наделила его бесценным для партийного лидера даром: великолепным голосом в сочетании с хорошими легкими и крепким телосложением. Ум его остер и быстр, а познания вне сферы его профессии весьма недурны. При всем этом манеры его, как я уже говорил, привлекательны и популярны; хотя в них и чувствуется некая театральность, они не скрывают его крайне высокого мнения о себе и порой отдают тем, что англичанин назвал бы «вульгарностью». Где же найти картину, на которой совсем нет теней!

Присутствовал и другой интересный человек, подлинный, хотя и не явный глава католиков — отец Лестрейндж, монах и духовник О’Коннелла. Его можно считать настоящим основателем той Католической ассоциации, которую так часто высмеивали в Англии, но которая, используя лишь негативные рычаги, ловкую тайную деятельность и всеобщую организацию и подготовку народа к одной определенной цели, обрела над ним власть, столь же безграничную, как власть иерархии в средние века; с той лишь разницей, что первая боролась за свет и свободу, а вторая — за тьму и рабство. Это еще один прорыв той второй великой революции, которая движется к своему завершению исключительно интеллектуальными средствами, без малейшей примеси физической силы, и чье простое, но неотразимое оружие — общественная дискуссия и пресса. Лестрейндж — человек философского склада ума и невозмутимого спокойствия. Манеры его — манеры утонченного джентльмена, который в разных качествах исколесил всю Европу, досконально знает человеческую натуру и при всей своей мягкости не всегда может скрыть острые следы великой проницательности. Я бы назвал его идеалом благонамеренного иезуита. Поскольку О’Коннелл был занят, я совершил раннюю прогулку с монахом на пустынный остров, куда мы перешли посуху по гладкому песку, обнажившемуся во время отлива. Здесь стоят подлинные руины аббатства Дерринайн, к которому дом О’Коннелла является лишь пристройкой. Семья собирается его отреставрировать, вероятно, когда сбудутся некоторые из их надежд.

По возвращении мы застали О’Коннелла на террасе его замка; он был подобен вождю, окруженному своими вассалами и группами окрестных крестьян, которые пришли за наставлениями или к которым он обращался с правосудием. Это ему тем легче делать, что он юрист; но никто не осмелился бы обжаловать его решения: О’Коннелл и Папа здесь одинаково непогрешимы. Поэтому судебные тяжбы в его владениях не существуют; и это распространяется не только на его собственных арендаторов, но, полагаю, и на всю округу.

Я был удивлен, когда впоследствии обнаружил, что и О’Коннелл, и Лестрейндж совершенно свободны от религиозного фанатизма и даже высказали весьма терпимые и философские взгляды, хотя и упорствовали в своем желании оставаться истинными католиками. Мне хотелось бы перенести сюда некоторых из тех яростных глупцов среди английских протестантов — как, например, мистер Л——, которые кричат о католиках как о неразумных фанатиках, в то время как сами они, в истинном смысле этого слова, цепляются за фанатичную веру своей политико-религиозной партии и твердо решили навсегда закрыть свои длинные уши для разума и человечности.

В течение дня у нас должна была состояться охота на зайца (ибо у О’Коннелла есть небольшая свора гончих), которая, безусловно, представила бы собой весьма живописное зрелище на этих горах и широких обнаженных склонах: однако плохая погода помешала этому. Я нашел гораздо больше удовольствия в отдыхе и в весьма интересной компании, которой обязан многими поучительными сведениями.

Кенмэр, 30 сентября.

Хотя мои любезные хозяева с истинно ирландским гостеприимством настаивали, чтобы я остался еще на неделю ради большого праздника, который готовится и на который ожидается много гостей, я не счел правильным воспринимать это буквально; к тому же меня так тянуло в Гленгарифф, что я не хотел отсутствовать там дольше, чем это было необходимо для достижения моей цели. Поэтому сегодня утром я простился с семьей, выразив искреннюю благодарность за дружеский прием. О’Коннелл лично проводил меня до границ своего поместья, верхом на крупном и красивом сером коне, на котором он выглядел более воинственно, чем когда-либо. Неровная дорога лишена всякой растительности, но открывает множество величественных видов — то вглубь страны, то на море, усеянное скалами и островами, некоторые из которых возвышаются совершенно изолированно из воды, подобно остроконечным горам. О’Коннелл указал мне на один из них, рассказав, что приказал высадить там быка, чтобы тот откормился на богатой и нетронутой траве. Через несколько дней животное настолько решительно завладело островом, что приходило в ярость, если кто-то пытался высадиться на берег, и нападало, прогоняя даже рыбаков, которые сушили там свои сети. Его часто видели, подобно Юпитеру во время его превращения, с поднятым хвостом и горящими глазами, яростно скачущим вдоль берега, чтобы разведать границы своих владений и проверить, не осмелится ли кто приблизиться. Эмансипированный бык в конце концов стал настолько беспокойным и опасным, что его пришлось застрелить. Это показалось мне хорошей сатирой на любовь к свободе, которая, как только обретает желаемую власть, вырождается в насилие и тиранию; и эта ассоциация идей невольно вызвала в моем воображении множество комичных образов.

Впоследствии мы вышли к примечательным руинам — одному из так называемых датских фортов, которые были построены не датчанами, а против них. Им более тысячи лет, и нижние стены, хотя и сложены без раствора, прекрасно сохранились. У руин моста, снесенного разливом горного потока, О’Коннелл остановился, чтобы окончательно проститься со мной. Я не мог не выразить поборнику прав своих соотечественников пожелание, чтобы к нашей следующей встрече темницы и крепости английской нетерпимости были разрушены им и его союзниками так же полностью, как эти руины — бурным и вышедшим из берегов потоком. Так мы расстались.

Поскольку я возвращался почти тем же путем, что и приехал, мне мало что можно добавить, кроме того, что, хотя день был погожим, я устал вдвое больше, чем прежде; вероятно, потому, что мой ум был менее взбудоражен. Недалеко от Кенмэра я встретил несколько повозок с камнями, досками, пивом и маслом. Все перевозится на спинах лошадей. Ирландцы очень изобретательны в способах транспортировки. Я уже описывал их замечательные двуколки, на которых одна лошадь может удобно везти пять или шесть человек. У них есть также своего рода повозка, столь же хорошо приспособленная для перевозки сена, дров и т. д.; с ее помощью одна лошадь делает столько же работы, сколько три у нас. Это достигается исключительно благодаря умению балансировать груз. Повозка, например, загружается длинными бревнами таким образом, что лошадь едва видна под полным покрытием из дерева, концы которого выступают на много ярдов перед головой лошади и позади повозки. Распределение веса на каждом конце настолько совершенно, что бревна давят только на одну точку, и лошади приходится везти сравнительно немного. Возница немного помогает, поднимаясь или спускаясь с холма, приподнимая или прижимая концы, которые сдвигаются малейшим усилием.

Таким же образом пять или шесть тяжелых дубовых досок кладутся плашмя поперек седла лошади, которая несет их, как балансир, без особого труда, хотя тот же вес в другом объеме, например сундук, мог бы его раздавить. У них есть еще одно хитроумное приспособление для перевозки камней: своего рода деревянные корзины или колыбели, которые они вешают через седло, привязывая их к спине лошади поверх толстого тюка соломы.

Веселый нрав и добродушная вежливость встреченных мною людей были очень подкупающими. Я не знаю нации, низшие классы которой казались бы столь мало эгоистичными; столь благодарными за малейшее дружеское слово, сказанное им джентльменом, без всякой мысли о выгоде. Я действительно не знаю страны, в которой я предпочел бы быть крупным землевладельцем, чем здесь. То, что я делал в других местах, зарабатывая лишь неблагодарность и всяческое противодействие, здесь привязало бы ко мне десять или двенадцать тысяч человек телом и душой; единственная разница в том, что здесь с гораздо меньшими затратами времени и средств я достиг бы бесконечно больших результатов, поскольку здесь природа и человек делают почти все достижимым. Народ, взятый в целом, при всей своей дикости, сочетает в себе искреннюю честность и поэтический темперамент немцев с живостью и быстротой восприятия французов, а также гибкостью, естественностью и покорностью итальянцев. О них можно с полным правом сказать, что их недостатки следует приписать другим, а их добродетели — только им самим. Раз уж я заговорил об этом, должен рассказать вам случай, не имеющий большого значения, который произошел со мной несколько дней назад: он заслуживает упоминания как иллюстрация национального характера.

Когда я ехал из Килларни в Кенмэр, я встречал непрерывную череду людей, перегонявших скот с какой-то соседней ярмарки. Большинство из них ехали верхом на только что купленных жеребятах, без уздечек; а поскольку человек и зверь были незнакомы друг с другом, последние не отличались совершенной покорностью: поэтому нам часто приходилось останавливаться. Наконец мне это надоело; и при третьей или четвертой подобной встрече я крикнул людям, что у меня нет времени тратить полдня на дороге из-за их неуклюжести, и довольно поспешно приказал кучеру ехать дальше. В одно мгновение два жеребенка сорвались с места вместе со своими всадниками, помчавшись перед экипажем изо всех сил, в то время как все стадо бросилось в горы. Теперь я пожалел о своем нетерпении и попросил кучера снова остановиться. Всего было четыре или пять погонщиков, которых я так разогнал, все крепкие молодые парни; и трюк, который я с ними проделал, был, безусловно, одним из самых неприятных, что можно вообразить, так как им потребовалось бы не менее получаса, чтобы собрать разбежавшийся скот. Если бы путешественник в жалком одноконном экипаже устроил такую работу немцам, англичанам или французам, они, конечно, набросились бы на него с соответствующими оскорблениями и, весьма вероятно, попытались бы поймать его и причинить какой-нибудь вред. Поведение этих добродушных парней было совсем иным: одновременно уважительным и остроумным. «О! убийство, убийство!» — закричал один, в то время как его «строптивый» жеребенок сделал еще одну попытку рвануть вверх по склону и чуть не сбросил его; «Боже благослови вашу честь! но каждый джентльмен в Англии и Ирландии уступает дорогу скоту! О, ради Бога, остановитесь же, ваша честь, остановитесь!» Я немедленно остановился: и после того, как бедняги с величайшим трудом собрали часть скота, которая убежала дальше всех, они вернулись к моей повозке с пожеланием «долгих лет вашей чести!», чтобы поблагодарить меня за мою доброту, и весело отправились прочь со своей возвращенной добычей. Должен признаться, что их поведение было гораздо более похвальным, чем мое, которое я исправил, насколько мог, с помощью щедрого подарка.

1 октября: Утро.

Несмотря на страшную усталость, я не мог уснуть прошлой ночью и спросил хозяина, нет ли у него книги. Он принес мне старый английский перевод «Страданий юного Вертера». Вы знаете, как высоко, как глубоко я чту нашего принца поэтов, и поэтому вряд ли поверите мне, если я скажу, что никогда не читал эту знаменитую книгу. Причина многим показалась бы очень ребяческой. В первый раз, когда она попала мне в руки, отрывок в начале, где Шарлотта вытирает грязный нос маленького мальчика, вызвал у меня такое отвращение, что я не смог читать дальше; и этот неприятный образ оставался, постоянно присутствуя в моем сознании. Теперь, однако, я серьезно взялся за чтение, пораженный странностью случая, который заставил меня читать «Вертера» впервые на чужом языке и посреди диких гор Ирландии. Но даже здесь, должен честно признаться, я не смог почувствовать никакого искреннего вкуса к устаревшим «Страданиям»; количество хлеба с маслом, провинциальные и вышедшие из моды манеры, и даже идеи, которые были новы тогда, но теперь стали общим местом — подобно прекрасным мелодиям Моцарта, деградировавшим до уличных песенок; наконец, невольное воспоминание о восхитительной пародии Потье — мне было абсолютно невозможно настроиться на нужный «лад причастия», как называет это мадам фон Фрёмель. Но вот что я мог заметить, отбросив шутки, так это то, что книга была рассчитана на то, чтобы произвести фурор в свое время: ибо болезненное состояние ума, в которое погружается Вертер, истинно немецкое, и немецкое чувство как раз тогда начинало пробиваться сквозь материализм, овладевший остальной Европой. «Вильгельм Майстер», правда, последовал за ним совсем другими шагами; а «Фауст» с тех пор прошел его гигантскими шагами. Мы, я думаю, переросли период «Вертера», но еще не достигли периода «Фауста»; и ни одна эпоха, пока существуют люди, не перерастет этого.